Текст книги "Тени Грейфолла. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Алекс Кош
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)
Глава 9
Вдова Анселя Верка жила в Гавани, на третьем этаже дома, который последние лет двадцать обещали снести сразу после очередного ремонта набережной. Ее за это время ремонтировали трижды, а дом все еще стоял, кренился в сторону канала и обзаводился новыми жильцами. Это Себастиан узнал от проходившей мимо словоохотливой женщины, когда искал нужную дверь по номеру, нацарапанному прямо на косяке. Поблагодарив прохожую за очень важную информацию, он постучал в дверь. Сначала долго никто не отвечал, потом что‑то грохнуло, послышались шаги, заскрипел засов, и в узкой щели показалось лицо женщины лет пятидесяти.
– Госпожа Верк?
– А кто спрашивает?
Себастиан продемонстрировал знак Ордена на предплечье. Женщина внимательно посмотрела на вспыхнувшую букву ранга, потом перевела взгляд на его лицо.
– Истребитель? Что вам могло понадобиться от меня?
– Меня зовут Себастиан де Грейв.
Дверь захлопнулась прямо перед носом, и он остался стоять в коридоре, разглядывая узоры облупившейся краски.
«Ты определенно умеешь располагать к себе людей».
– Она хотя бы не попыталась меня убить.
«Дай ей время, она просто плохо тебя знает».
За дверью снова заскрипел засов, и когда женщина открыла во второй раз, в руке у нее действительно появился короткий кухонный нож. Себастиан мысленно признал победу Каэлара. И теперь он мог разглядеть хозяйку целиком: невысокая сухая женщина с резкими скулами, гладко убранными седыми волосами и выцветшими до серости глазами, которые смотрели на гостя устало, но без малейшего страха. Лет ей было едва ли больше пятидесяти, однако Гавань старит быстрее календаря.
– Еще раз, как вас зовут? – потребовала хозяйка.
– Себастиан де Грейв.
Она всматривалась в его лицо настолько долго, что Себастиан начал чувствовать себя слегка неуютно.
– Вы же умерли.
– Последнее время мне довольно часто об этом напоминают. Лично я с официальной версией не согласен, как минимум, физически я все еще жив.
– Ансель говорил, что вас не нашли и вы могли выжить.
Вот этого ответа Себастиан не ожидал.
– Значит, он был умнее городских дознавателей. Но в его отчете почему‑то не было ни слова об этой его догадке, к тому же, именно он подтвердил мою смерть для суда.
Женщина еще несколько секунд смотрела на него, затем убрала нож. Не спрятала, а просто опустила.
– Заходите.
Комната оказалась маленькой, бедной и настолько чистой, насколько вообще может быть чистым помещение в Гавани, где угольная пыль умудряется проникать даже в закрытые шкафы. На стене висела фотография Анселя Верка, и Себастиан подошел ближе.
– Это когда снято?
– За год до… происшествия.
На карточке стоял мужчина в форме служащего дома де Грейвов: примерно лет сорока‑пяти, крепкий, с совершенно несерьезными усами. Себастиан смутно помнил его: Ансель отвечал за конюшни и иногда сопровождал кареты, и именно он в ту ночь каким‑то чудом пережил нападение.
– Чай будете? – поинтересовалась вдова.
– Буду.
Она удивленно посмотрела на него, явно не ожидая положительного ответа.
– Но чай у меня дрянь.
– Я не привередлив.
– Де Грейв и не привередлив?
– За последние десять лет я стал значительно менее требователен ко многим вещам.
– Ну, вам же хуже.
Женщина поставила чайник на плиту, и некоторое время они молчали. Себастиан не торопил ее, отлично понимая, что гораздо честнее человек начинает говорить не тогда, когда его спросят, а когда захочет сам. Госпожа Верк поставила перед ним чашку, села напротив и демонстративно положила нож рядом с блюдцем. Чашку она ставила тяжелыми красными руками, разбитыми за годы стирки в холодной воде. Платье на ней было старое, застиранное до белесых швов, но чистое, как и все в этой комнате.
– Ну? Зачем пришли?
– Потому что десять лет назад расследование убийства моей семьи закрыли слишком быстро.
– И вы это только сейчас заметили?
Себастиан поднес чашку к губам. Чай действительно оказался дрянным.
– Сейчас у меня появилось время, чтобы заняться делами прошлого.
– Чем же таким вы были заняты, что оказалось важнее смерти родителей и сестры?
– Выживанием.
Женщина посмотрела на шрам и решила больше лишних вопросов не задавать.
– Я прочитал показания Анселя, – продолжил Себастиан. – И у меня возникли некоторые вопросы.
Пальцы женщины чуть сильнее сжали чашку.
– Но вряд ли я могу на них ответить. Уверена, что Ансель честно описал все, что видел.
– Да, и утонул после повторной дачи показаний.
– Упал пьяным в канал. Это трагедия, но после нападения Ансель почти полгода человеком не был, – наконец произнесла вдова. – Просыпался ночью, кричал, иногда не узнавал меня, пил много. Ваша… то есть, смерть ваших родителей его подкосила.
Себастиан кивнул.
– А что вы помните о том дне, когда он подтверждал мою смерть для суда?
Женщина надолго задумалась.
– Из управления пришла бумага. Сказали, что нужно еще раз подтвердить обстоятельства нападения, потому что вас окончательно признают погибшим: наследство, имущество, все такое. – Она провела пальцем по краю чашки. – Ансель вернулся вечером совершенно трезвый и белый как стена. Сказал, что все закончилось и теперь все изменится.
– И все изменилось?
– Ну, пить он не перестал, – пожала плечами женщина. – А потом и правда все изменилось – он утонул.
– После его смерти к вам приходили дознаватели?
Вопрос подействовал сильнее предыдущих, и госпожа Верк заметно напряглась.
– Почему спрашиваете?
– Потому что если бы я зачищал старое дело, то после смерти единственного свидетеля обязательно пришел бы за его бумагами.
Женщина некоторое время смотрела на него.
– Да, приходил один.
– Секуритате?
– Да, дознаватель. Забрал все бумаги Анселя, связанные с работой у вашей семьи. Письма, старые записи, даже какую‑то книжку с расходами из конюшен.
Себастиан очень медленно потер переносицу, потому что картина, которая до этой минуты собиралась неохотно, наконец сложилась целиком, и лучше от этого не стало. Ведь в документах секуритате было написано, что дознание не проводилось за очевидностью дела.
– А имя дознавателя вы случаем не запомнили?
– Слишком много времени прошло, – покачала головой женщина. – Могу лишь сказать, что это был лысый мужчина средних лет, худощавый и с бородой. Но так он выглядел десять лет назад.
Что ж, а ведь вдова Верка оказалась весьма полезной. Дознавателей секуритате не настолько много, чтобы человек с подобным описанием затерялся в толпе.
– Если на этом ваши вопросы закончились, то мне пора идти на работу, – нетерпеливо и нервно напомнила о себе вдова Верк.
– Да, конечно. Я должен вас поблагодарить за уделенное время…
Себастиан достал кошелек и положил на стол десяток золотых монет. Вдова сразу нахмурилась.
– Уберите. Мне милостыня не нужна.
Называть «милостыней» десяток золотых монет, на которые, скорее всего, можно было купить весь дом, в котором они сейчас находились, было очень смело.
– Это не милостыня, а оплата свидетелю за консультацию по делу Ордена.
Она подозрительно посмотрела сначала на деньги, потом на него.
– Есть такое правило?
– О, да.
Женщина еще немного посомневалась, после чего забрала монеты.
– Тогда благодарю…
Себастиан поднялся, и госпожа Верк проводила его до двери.
– Лер де Грейв, – произнесла на прощанье женщина, – надеюсь, вы найдете тех, кто сделал это с вашей семьей и вами.
«И, скорее всего, с ее мужем», – прокомментировал Каэлар.
– Обязательно, – заверил истребитель.
На улице моросил мелкий дождь. Себастиан спустился к набережной, остановился под навесом лабаза, где обычно пережидают непогоду грузчики, и некоторое время смотрел, как мутная вода канала несет щепки и мусор в сторону Гавани.
«Итак?» – поинтересовался Каэлар.
– Итак что?
«Ты надеялся найти какую‑то зацепку, а теперь чувствуешь себя разочарованным».
– Не лезь мне в голову.
«Я буквально живу в ней».
Спорить с этим было сложно, поэтому Себастиан достал записную книжку и выписал все известные ему события. За час до выезда семьи из города через заставу ушел посыльный, который отметился в книге, и дознаватель видел эту запись, но не внес в дело. Единственного выжившего свидетеля через полгода заставили дать повторные показания, а потом он утонул в канале. После его смерти за бумагами явился дознаватель, которого никто не присылал, потому что дознание, если верить документам секуритате, не проводилось вовсе за очевидностью дела. Лысый, худощавый, с бородой. Осталось поговорить с кем‑то, кто работал в управлении десять лет назад, чтобы он смог по этому описанию назвать имя дознавателя. Вот только интуиция подсказывала, что им будет именно тот, кто занимался делом убийства семьи де Грейвов, благополучно его завалив.
Себастиан убрал книжку во внутренний карман и неожиданно почувствовал, что за ним кто‑то следит. Человек стоял через дорогу, под козырьком мелочной лавки, вполоборота к дому и держал руки в карманах. Себастиан посмотрел на него краем глаза, отвернулся к воде и мысленно посчитал до десяти, а потом обернулся еще раз. Незнакомец все еще стоял там.
«Видимо, тебя снова решили убрать», – предположил Каэлар. – «Дашь прострелить себе голову или начнешь действовать сам?».
– Нет уж, умирать мне совершенно не нравится.
Себастиан оттолкнулся от столба и пошел вдоль набережной, никуда не сворачивая, а человек под козырьком дождался, пока он отойдет шагов на двадцать, и двинулся следом.
Дальше все прошло очень быстро. Себастиан свернул в первый же проулок, прошел его насквозь, поднялся по внешней лестнице пакгауза и спрыгнул с галереи вниз, оказавшись у преследователя за спиной раньше, чем тот успел понять, что произошло. Тот, впрочем, среагировал быстро и рванул с места так, что стало ясно: убегать этот человек умеет значительно лучше, чем вести слежку. Гавань не самое удачное место для погони – слишком много людей и ящиков, постоянно перемещающихся в пространстве. Они пробежали два сквозных двора, перемахнули через штабель бочек, снесли лоток с сушеной рыбой под аккомпанемент отборной брани и распугали всех кошек в радиусе квартала. У канатного склада беглец нырнул под низкую галерею, где между сваями сушились сети, и Себастиан выиграл пару шагов только потому, что срезал напрямую по стапелю. Дальше были узкая лестница, дощатый балкон над протокой, бельевая веревка, которую пришлось принять лицом, и прыжок через разделочный стол рыбной артели, после которого в спину полетело что‑то тяжелое. На всем протяжении этой дистанции Себастиан не сумел сократить разрыв ни на шаг. Беглец знал здесь каждую подворотню, ни разу не оглянулся и ни разу не ошибся поворотом, а бежал при этом так, как другие ходят: ровно, расчетливо и без единого лишнего движения. Он бы и ушел, если бы за последним двором не оказалось глухой стены, о которой он, судя по всему, не знал.
Человек остановился в трех шагах от стены, развернулся и опустил руки. Себастиан же, не замедляясь, рванул вперед и ударил, коротко и без предупреждения, целясь в челюсть. И кулак неожиданно прошел мимо. Человек сместился ровно на ладонь, даже не пытаясь блокировать удар, простым коротким сдвигом, словно заранее знал, куда прилетит кулак. Второй удар кончился тем же. Третий Себастиан нанести не успел: жесткие пальцы ткнули его в плечо, у самого сустава, и правая рука онемела до локтя.
«Любопытно», – оживился Каэлар. – «Он просто нечеловечески быстр».
– Очень полезное наблюдение.
«Всегда пожалуйста».
Себастиан бил в полную силу, быстро и профессионально, а противник уходил от его атак с точностью, от которой делалось не по себе. Единственное, что противник позволил себе в ответ, это два коротких тычка в корпус, и оба легли точно между ребрами, причиняя сильную боль и вышибая дыхание. За весь бой странный мужчина не издал ни единого звука, и от этой сдержанности злость поднималась только сильнее. Поэтому Себастиан схватился за нож. Лезвие гномьей стали дважды прошло в пальце от чужого горла, и оба раза человек уклонился все тем же экономным движением, не отступая и не пытаясь перехватить руку. Зато клинок впервые за весь бой заставил его сместиться в сторону, к штабелю ящиков, а там половину двора занимала раскисшая после дождей лужа. Себастиан перебросил нож в левую руку, обозначил укол, и когда противник снова убрал корпус на свою неизменную ладонь, подошва городского ботинка встала точно в жидкую глину.
Дальше все было коротко и без изысков: подсечка, разворот, локоть на горло, лицом в мокрый кирпич.
– Не дергайся.
Взятый в захват человек перестал сопротивляться сразу и полностью, будто внутри у него повернули рычаг, который расслабил все мышцы. А потом Себастиан начал замечать мелочи. Первая: беглец не запыхался. Они пробежали три квартала, из них два в гору, и добавили сверху драку, после которой сам Себастиан дышал глубоко и часто, а этот человек дышал ровно, как дышат сидя, и грудная клетка под рукой поднималась спокойно, будто ничего особенного не случилось.
Вторая: от него ничем не пахло. Себастиан прижимал его лицом к стене на расстоянии в ладонь и не чувствовал ни пота, ни табака, ни мокрой шерсти, ни того кислого запаха страха, который есть у каждого пойманного.
Третья странность обнаружилась, когда он рванул чужой воротник еще плохо слушающейся правой рукой, чтобы проверить, нет ли под одеждой оружия. На шее, в том месте, где она переходит в плечо, шла тонкая ровная линия. Сперва это можно было принять за шрам, но опытный глаз сразу определил аккуратный старый шов, идущий строго по границе белой и алой кожи, будто здесь соединили два разных лоскута.
– Ты кто такой? – очень тихо выговорил Себастиан.
Человек чуть повернул голову, и вот тут истребитель впервые посмотрел ему прямо в лицо. Лицо было. Обыкновенное, мужское, лет сорока, может, чуть больше. Себастиан смотрел на него секунды две, отметил все, что положено отмечать в таких случаях, и уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос. А в следующее мгновение рука, державшая чужое горло, обнаружила под собой мокрый кирпич, а глаза, следившие за чужим лицом, увидели лишь стену. Себастиан резко развернулся на месте.
Двор был пуст. Глухая стена в три роста, штабель ящиков в углу, лужа, бочка с дождевой водой и ни одного выхода, кроме того, в который он вошел сам и который просматривался целиком. За полсекунды человек не успел бы добежать даже до ящиков.
Себастиан озадаченно потер глаза, трижды обошел двор, заглянул за ящики, проверил бочку, простучал стену, поднял голову и осмотрел карнизы.
– Каэлар.
«Что?».
– Что это было?
«Ты дрался с человеком, потом ты моргнул, и он вдруг исчез», – услужливо ответил он.
– И ты больше ничего не видел? Как он это сделал?
«Когда я внутри тебя, то смотрю твоими глазами и слушаю твоими ушами», – напомнил Каэлар. – «Я не могу видеть больше, чем видишь ты».
– Ну и какой тогда от тебя толк, – пробормотал Себастиан.
Он вышел из тупика, добрел до набережной и остановился, чтобы осмотреться по сторонам. Увы, шустрый наблюдатель уже давно исчез, однако далеко не это было самым удивительным. Себастиан был уверен, что минуту назад держал этого человека за горло на расстоянии ладони и смотрел ему прямо в глаза. Он помнил погоню, драку, как рвал воротник, сжимал шею пальцами и ощущал неестественно ровное дыхание противника. Вот только на месте лица в его памяти была лишь пустота, словно кто‑то взял и стер воспоминание конкретно об этом моменте.
За десять лет он видел много вещей, о которых стоило забыть, но вместо них у Себастиана неожиданно отняли вроде бы незначительное воспоминание о личности преследователя. Очевидно, что странный мужчина каким‑то образом воздействовал на его мозг и заодно подтер память.
«Зато теперь ты знаешь, что незапоминающееся лицо – это точно не фигура речи», – с легким ехидством прокомментировал Каэлар.
Глава 10
До Верхнего Города Себастиан пошел пешком, потому что лучше всего ему думалось именно на ходу. Дождь превратился в мелкую водяную пыль, Гавань осталась за спиной, потянулись склады, потом Фабричная сторона, и только на середине Мельничного моста он остановился, оперся о мокрые перила и произнес вслух то, о чём он размышлял, и что вертелось на языке последние сорок минут.
– Значит, этот человек каким‑то образом стёр мне память. Но ты‑то тоже видел происходящее моими глазами?
«Я ждал, когда ты вернешься к этому вопросу», – отозвался Каэлар с достоинством. – «И ты прав, тебе вычистили память, а мне нет. Разумеется, я запомнил лицо этого человека».
Себастиан медленно выпрямился.
– Повтори.
«Тебе стерли последние секунд пять. Ровно тот кусок, где ты рассматривал его лицо. А я смотрю твоими глазами, но память у меня своя, и в моей памяти его лицо сохранилось. Вместе со швом на шее».
– И ты молчал всю дорогу от Гавани⁈
«Ты был занят: пытался вспомнить то, что тебя заставили забыть. Я не хотел мешать, это увлекательное занятие, да и вдруг бы у тебя получилось».
Себастиан очень медленно выдохнул. Злиться на древнее существо, обладающее своей собственной извращённой логикой, было просто бесполезно.
– Опиши его.
«Мужчина. На вид сорок с небольшим. Лицо обыкновенное настолько, что это само по себе примета: нос как нос, глаза как глаза, ничего не выпирает и ничего не запоминается. Словами я тебе больше передать не смогу. Но если мы увидим его снова, я узнаю. В любой толпе».
– То есть теперь ты мой ходячий розыскной лист.
«Сидячий. Я, если ты не заметил, никуда не хожу. В крайнем случае, летающий».
Себастиан смотрел на черную воду под мостом и размышлял. Розыскной лист, который нельзя показать ни Джоэлу, ни Ордену, ни даже нарисовать. Зато его нельзя и стереть.
– Теперь шов. Ты сказал, что помнишь какой‑то шов на его шее.
«Помню. И вот тут начинается интересное. Граница шла между белой кожей и алой жесткой, которой, мой дорогой носитель, у людей не бывает. Это ткань твари. Старая, прижившаяся, сросшаяся намертво. Твоему знакомому когда‑то вшили чужую плоть, и сделали это довольно давно».
– Гибрид.
«Да, как та тварь, что напала на тебя, только эта имеет больше человеческого и сделана неизмеримо аккуратнее. Здесь шов зажил так, что можно принять его за старый шрам. Если однажды посыпешь его след пыльцой, увидишь два цвета сразу, преимущественно человеческий с небольшой примесью твари. Запомни на будущее, пригодится».
– Да уж, была бы у меня ещё эта пыльца… – поморщился Себастиан. – А способность? Я не знаю тварей, умеющих стирать людям память.
«Некоторые твари всё‑таки умеют. Подумай сам, ты же охотник. Вспомни байки, которые рассказывают у костров те, кто ходит за Стену дальше первой гряды».
Себастиан задумался, и память услужливо подняла со дна разговоры многолетней давности: караванные стоянки, дрянной чай, старики с обожженными лицами. Историю про часового, который исчез из середины лагеря между двумя обходами, и никто из двадцати человек не помнил ни крика, ни движения, ни тени. Историю про зверя, которого никто и никогда не видел дважды: следы есть, задранная скотина есть, а сам зверь перемещается будто невидимка.
– Пустое Место, – медленно проговорил Себастиан. – Я думал, это выдумка.
«Она существует, просто очень редка. И она не прячется от глаз, пойми это правильно. Глаза ее прекрасно видят. Она выпадает из памяти мгновение спустя, и наблюдатель забывает о ее существовании. Идеальный хищник, о котором никто не помнит».
– И кто‑то поймал такую тварь, разделал и вшил ее способность человеку.
«И сделал это очень талантливо. С виду это был обычный человек и вёл себя так же. Только двигался быстрее обычных людей, что, кстати, тоже очень необычно. Ты за ним угнаться не мог».
– Ну, не прям не мог. Но в чем‑то ты прав, мы были практически на равных…
«Он двигался быстрее тебя. На твоей стороне была какая‑никакая, но техника, а он просто был быстр».
– И будто знал, как я буду двигаться.
«А может и знал. Там, где способность воздействия на разум, может быть и что‑то вроде чтения мыслей».
– Если это так, то его ловкость вполне объяснима. К тому же, я всё‑таки его победил.
«С трудом».
– Победителей не судят.
«О, ещё как судят…»
Немного поспорив с Каэларом, Себастиан решил продолжить уже начатую линию, и узнать, кто же из дознавателей приходил к вдове Верк за бумагами мужа. И лучшим источником информации о секуритате был Джоэл де Фальк.
Позавтракав в небольшом ресторанчике по пути, Себастиан пошёл в управления секуритате. После набега здешний холл напоминал рыбный рынок в день прихода сельди: очередь из погорельцев с заявлениями о пропавшем имуществе, рядом целая толпа домовладельцев с жалобами на мародеров, и отдельная, самая безнадежная очередь из тех, кто искал пропавших людей. Между ними метались писари с кипами бумаг, а за конторкой дежурного сидел молоденький служащий со смесью ужаса и растерянности на лице.
– Прием заявлений о имуществе в третье окно… – начал он, поднял глаза и осекся. – Вы же… это…
– Мне нужен старший дознаватель де Фальк.
– Его нет, – служащий все еще смотрел на него как на призрака. – Джоэла отправили домой специальным приказом.
– Каким еще приказом?
– От начальника управления. – Юноша понизил голос до почтительного шепота. – Старший дознаватель пришёл сегодня утром бледный как смерть. Начальник едва взглянул на него, и тут же зачитал приказ о принудительном отдыхе при всем составе, и велел не пускать его на порог до завтрашнего утра.
– Впервые слышу о подобных приказах. Я думал, что существуют только принудительные переработки.
– Его придумали специально для лера де Фалька, – гордо пояснил дежурный.
– Тогда мне нужен его домашний адрес.
Дежурный замялся, вспомнил, видимо, все инструкции сразу, потом посмотрел на знак Ордена, и в глаза истребителя.
– Ла‑адно, – наконец ответил он. – Особняк де Фальков, улица Старой Стражи, у Судебной площади. Да вы его сразу узнаете. Там цепи на воротах. Много цепей.
Цепи на воротах действительно были. Кованые, тяжелые, вплетенные в узор ограды так, что стали ее частью. Сам особняк стоял в глубине мощеного двора, старый, темный от времени и такой прямой и ровный, словно его строили на основании чертежей фортификационных сооружений. Ни лепнины, ни позолоты, ни модных эркеров. Дом рода, который несколько поколений подряд принципиально не тратил деньги на красоту, придерживаясь строгих нравов.
Дверь открыл не слуга. На пороге стоял высокий сухой старик с абсолютно прямой спиной, седой щеткой волос и взглядом, который Себастиан за десять лет научился узнавать мгновенно: так смотрят люди, привыкшие командовать окружающими.Одет старик был по‑домашнему, но так, словно домашняя одежда тоже была униформой: отглаженная рубашка, жилет с потертыми до блеска пуговицами, начищенные ботинки. Правую кисть пересекал старый белый шрам, широкий и рваный.
– Де Грейв, – произнес старик без вопросительной интонации.
– Доброго вам утра, и вы правы, я Себастиан де Грейв, – всё же представился истребитель. – Мне нужен ваш сын, лер де Фальк.
– Магнус де Фальк, – представился старик и не сдвинулся с места ни на палец. – Мой сын спит. Первый раз за несколько суток. В этом доме сон после службы охраняется строже арсенала, и лично я не стал бы его будить даже ради Императора.
Себастиан ненадолго задумался.
– Тогда, возможно, вы уделите мне четверть часа? – решил он. – Мой вопрос касается человека, который служил в управлении десять лет назад, а вы, насколько я понимаю, знали там всех.
Теперь уже старик рассматривал его несколько долгих секунд. Себастиан прекрасно понимал, что именно тот сейчас вспоминает: первую школу Верхнего Города, жалобы наставников, разбитые витрины, скандалы с девицами и сына, который годами приходил домой и рассказывал, какая дрянь этот младший де Грейв. Все это читалось в стариковских глазах совершенно отчетливо, и прятать это Магнус де Фальк не считал нужным.
– Ваш отец однажды вывел два моих конвоя из бури за Северным трактом, – наконец сообщил он и отступил в сторону. – Я помню долги. Только поэтому вы будете пить мой кофе в гостиной, а не задавать вопросы на крыльце. Прошу.
Гостиная оказалась под стать дому. Никаких коллекций фарфора: на стенах висели служебные награды в простых рамках, старая карта Империи с конвойными маршрутами и портрет женщины с мягким лицом, единственная неслужебная вещь в комнате. А под стеклом на почетном месте лежали кандалы, потемневшие от времени, с клеймом, стершимся до полной нечитаемости. Пахло в комнате трубочным табаком, оружейным маслом и старым деревом. Мебель стояла тяжелая, темная и расставленная раз и навсегда: по вытертым дорожкам на половицах читалось, что каждый стул занимает свое место не первое десятилетие.
– Фамильные, – перехватил его взгляд Магнус. – Этими мой дед водил конвои заключённых. Четыре поколения де Фальков служили конвою и страже. Джоэл первый, кто выбрал дознание, и я горжусь им.
Кофе он варил сам, на спиртовке, предварительно перемолов зёрна и отмерив нужное количество ложечкой с идеальной точностью. Чашки старик достал сразу три, хотя гость был один, а сын спал наверху.
Себастиан дождался, пока чашка с кофе окажется перед ним на столе, и выложил суть дела: десять лет назад, после смерти свидетеля по закрытому делу, к вдове приходил дознаватель за бумагами. Лысый, худощавый, средних лет, с бородой. В документах управления этого визита почему‑то не существует.
Магнус де Фальк не притронулся к своей чашке.
– Ольсвиг, – произнес он после недолгой паузы. – Рудольф Ольсвиг. Борода на все управление была у четырёх человек, а из лысых с бородой он один. Старший дознаватель восточного стола.
– Вы уверены?
– Молодой человек, я тридцать девять лет принимал и сдавал арестантов под расписку. Я помню лица людей, которые эти расписки подписывали. – Старик все‑таки взял чашку и посмотрел поверх нее. – А еще я помню, что именно Ольсвиг вел дело о нападении на вашу семью. Тихий был человек. Аккуратный. Бумаги у него всегда были идеальные, дела закрывались в срок, начальство его любило. Таких в управлении зовут хорошими служаками, и я за ним тридцать лет не знал ни одной странности. Кроме последней.
– Какой?
– Он ушел по здоровью за год до полной выслуги. – Магнус отставил чашку, и в его голосе впервые прорезалось что‑то личное. – Вы человек не служилый, поэтому объясню. Год до выслуги это половина пенсии. Ни один человек в здравом уме не уходит за год до выслуги, он доползет этот год на руках, если понадобится. А Ольсвиг подал прошение, собрался за две недели и уехал в Ровену. И здоровье у него, к слову, было лошадиное: он моложе меня на десять лет и за всю службу ни разу не брал лист у лекаря.
– Кто‑нибудь получал от него письма из Ровены?
– Мне об этом неизвестно. – Старик помолчал. – Скажу больше: я о нем за десять лет не слышал ни разу, а отставники, лер де Грейв, народ болтливый. Мы знаем друг о друге все: у кого подагра, у кого внуки, кто спился. Ольсвиг просто перестал существовать. Тогда я об этом не думал, а сейчас, после ваших вопросов, должен признать, его исчезновение кажется ещё более подозрительным.
Скрипнула дверь.
На пороге гостиной стоял Джоэл: босой, в мятой рубашке и, что характерно, в форменных брюках, из чего следовало, что даже спать старший дознаватель ложился с расчетом на срочный вызов. Выглядел он лучше, чем во время осады: серость с лица сошла, а красные глаза после сна стали хотя бы просто усталыми. Теперь, видя перед собой де Фалька‑старшего, Себастиан мог оценить, насколько схожей была их внешность: острые скулы, глаза одного цвета, и идеально ровная осанка, словно перешедшая по наследству. Он посмотрел на незваного гостя, потом на отца, потом на кофейник, и лицо его выразило одновременно вселенскую скорбь и удивление.
– Ты. В моем доме. Какого гуля?
– Не ругайся, – осадил его отец. – Де Грейв всё‑таки наш гость.
– Не самый желанный.
– Тут не спорю, – согласился его отец, ничуть не заботясь о том, что Себастиан его слышит. – Сядь и выпей кофе, раз уж ты все равно уже не спишь.
Джоэл сел с обречённым видом, взял чашку и мрачно выслушал короткий пересказ: вдова, дознаватель, которого не существует в бумагах, имя. На фамилии Ольсвиг он замер, не донеся чашку до рта, и очень аккуратно поставил ее обратно на блюдце.
– После нашего разговора я ради интереса покопался в документах. Подпись Ольсвига стоит на доброй половине старых закрытых дел в архиве восточного стола. Я отмечал эти дела, еще когда был младшим дознавателем: они закрыты чисто, не подкопаешься, а перечитаешь и остаётся ощущение, что всё слишком чисто.
– Я просил тебя достать его личное дело.
– Личные дела отставников лежат в канцелярии управления, а она докладывает начальнику о каждом запросе. – Джоэл потер лицо ладонями. – Если я запрошу дело дознавателя, который вел дело де Грейвов, через час об этом будет знать весь второй этаж, а к вечеру половина совета.
– А что не так с советом? – удивился Магнус де Фальк.
Себастиан и Джоэл переглянулись.
– Тут довольно сложная история…
Мужчина поудобнее устроился в кресле.
– С тех пор, как я вышел на пенсию, у меня более чем достаточно свободного времени.
Тут Себастиан уже задумался всерьёз. Делиться с отставным стражником тем, что кто‑то из членов совета может быть замешан в смерти семьи де Грейв и приостановке расследования, было небезопасно. Вдруг он тоже как‑то с этим связан?
Джоэл будто почувствовал сомнения де Грейва.
– Отец – единственный человек во всём Грейфолле, кто никогда бы не стал участвовать в чем‑то незаконном.
– Не единственный, сын, – не согласился Магнус. – Ещё же есть ты.
Они обменялись насмешливыми взглядами и вопросительно посмотрели на Себастиана. А он в этот момент поражался тому, насколько же похожи отец с сыном, и как хорошо они друг друга понимают. У них с отцом никогда не было ничего подобного, их максимум взаимопонимания – это не поссориться за ужином.
– Ладно, – решил признаться Себастиан. – Я уверен, что кто‑то сдал мою семью Чёрным Собирателям, рассказав о времени и маршруте, по которому мы покинем город. И всё это связано с кем‑то из совета, возможно, особенно сильно настаивавшим на том, чтобы сдать де Грейвов тёмным эльфам…
Магнус де Фальк выслушал его рассказ, не перебив ни разу и не изменившись в лице, из чего Себастиан заключил, что за годы службы старик слышал вещи и похуже.
– Я не следователь, но один совет дать могу, – произнес он, когда рассказ закончился. – Не пытайтесь сразу вычислить главного виновника, это может его вспугнуть. Начните с мелких сошек: исполнители, посыльные, бумаги, и постепенно сами придёте к цели.
– Ольсвиг – как раз одна из таких сошек, – напомнил Себастиан.
– Его оставьте мне. – Магнус отмахнулся так буднично, словно речь шла о походе за табаком. – Запрос в канцелярию поднимет шум, а у отставников свои каналы: пенсионная ведомость, нотариус, общие знакомые. Кто‑то с ним переписывался, кто‑то пересылал ему бумаги, кто‑то знает его нотариуса в Ровене. Я поговорю с несколькими друзьями и уже к вечеру буду знать, жив ли Рудольф Ольсвиг. А если мертв, то узнаю, как именно он умер.
