Текст книги "Тени Грейфолла. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Алекс Кош
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)
После выступления главы совета Грейфолла вновь пришло время неофициального общения. Колвил, перехвативший истребителя у столов с закусками, интересовался успехами расследования с отвратительной настойчивостью. Себастиан скормил ему ровно столько, сколько собирался: работа идет, количество версий уменьшается, эльф, скорее всего, ни при чем, подробности после результатов, а не до. Правда, после того, как глава совета услышал, что эльф вряд ли виновен в убийствах, его интерес к расследованию заметно иссяк.
– Работайте, – похлопал его по плечу седовласый мужчина, прежде чем уйти. – Мы все очень ждём результатов.
Очень удачно сразу после этого Себастиан столкнулся у столика с закусками с мэтром Мортенсом. Старик обстоятельно и с явным удовольствием разорял блюдо с мясными рулетиками.
– Мэтр. Раз уж вы теперь ведете и мои дела тоже, у меня к вам будет небольшое поручение.
– Я веду дела рода, а вы от рода отказались, – осторожно уточнил старик.
– Отказался от имущества. От фамилии я пока не отказывался, а поручение будет как раз связано с ней. Мне нужна заверенная копия протокола заседания городского совета от восемнадцатого числа десятилетней давности. Заседание закрытое, тема заседания: требование посольства дома урд Валор о выдаче Себастиана де Грейва.
Мортенс с трудом проглотил последний кусочек блюда.
– Молодой человек.
– Мэтр.
– Вы хоть представляете, о чем просите?
– Представляю. Стряпчий имеет право запросить извлечение протокола закрытого заседания, если решение затрагивало интересы рода, который он представляет. А конкретно это решение настолько сильно затронуло род, что после него от семьи де Грейвов почти ничего не осталось. Основание железное, отказать вам не смогут.
– Отказать не смогут, – согласился Мортенс. – Зато смогут запомнить мой интерес и доложить куда следует. Вы понимаете, что запрос уйдет в канцелярию ратуши, оттуда в архивную часть, а по дороге его прочтут человек шесть?
– Прекрасно понимаю. Пусть читают.
Старик снял очки и принялся их протирать, а это, как Себастиан успел заметить еще накануне, означало у него высшую степень душевного волнения.
– Половина людей, чьи имена стоят в этом протоколе, до сих пор заседает в совете. Двое из них мои клиенты. Один из них подписывал бумаги, которые я держу сейчас в этой папке.
– Тем интереснее будет читать.
– Это может быть опасно.
Себастиан достал из внутреннего кармана брусок золота и незаметно передал стряпчему.
– Оплата вперед и с большим запасом. Просто за попытку.
Мортенс тяжело вздохнул.
– Неделя. Может, две, старые протоколы держат в нижнем крыле, с их архивами очень тяжело работать. И, лер де Грейв, я хотел бы, чтобы это прозвучало вслух: я берусь за это не из-за денег.
– А из-за чего же тогда?
– Из-за того, что я двадцать восемь лет вел дела вашего отца. – Старик надел очки. – И за все двадцать восемь лет он ни разу не попросил меня ни о чем, за что мне было бы стыдно. Хороший был человек. Редкий.
В этот момент Сантини издали поднял бокал с непонятным выражением лица, и Себастиан вспомнил, что этот магистр тоже присутствовал на совете в тот момент, когда решалась судьба его семьи. Магистр земли, лично знавший его отца, интересно, за что проголосовал лично он?
Джоэл прошел мимо трижды, каждый раз одними губами артикулируя «спокойный вечер, спокойный вечер», Элиза дважды порывалась подойти и каждый раз была успешно перехвачена материнской рукой, а Эдмунд так старательно оказывался в противоположном конце зала, что за час они с племянником описали полный круг вокруг огромной раскидистой люстры, висящей в центре зала.
Гром грянул на исходе этого часа. Себастиан как раз раздумывал, где бы раздобыть чашечку кофе, когда за спиной раздался голос, звенящий от старательно сдерживаемого бешенства:
– Надо же. А я не поверил, когда сказали, что ты выжил и посмел вернуться в Грейфолл после того, как из-за тебя убили всю семью. Мерзкий насильник!
Зал разом притих. Себастиан неторопливо обернулся. Перед ним стоял высокий подтянутый мужчина его лет, в безупречном черном фраке с двумя армейскими крестами, с офицерской выправкой и лицом, которое он не сразу, но узнал: убрать десять лет, добавить юношескую пухлость и крем по всей физиономии.
– Дитрих Хаген, – вспомнил он вслух. – Сколько лет. Прекрасно выглядишь, армия пошла тебе на пользу. Ты же был жирным как откормленный для светского ужина кабанчик.
– Для тебя лер Хаген, отброс. – Дитрих говорил громко, на публику, и публика послушно внимала его словам. – Магическая академия с отличием, десять лет в императорской армии, несколько боевых выходов Пустоши. Я думал, ты сдох, и, признаюсь, горевал: получалось, что я никогда не смогу превратить твою мерзкую физиономию в фарш. Но боги милосердны, а ты глуп, раз вернулся в этот город!
– Дитрих. – Себастиан тяжело вздохнул, – я обещал двум уважаемым людям спокойный вечер. Давай так: я публично признаю, что тот случай с тортом, в который мы закинули тебя голышом, был отвратительной выходкой избалованного щенка, принесу извинения в любой удобной форме, и мы разойдемся. Я даже оплачу испорченный торт. С процентами за десять лет.
По залу пролетел нервный смешок, и это было ошибкой: он ударил Дитриха хуже пощечины. Молодой человек побелел, шагнул ближе и снял перчатку.
– Извинения? Меня десять лет зовут Кремовым лером. Десять лет, де Грейв. Академия, война, два креста, и все равно за спиной шепчут про торт и голую задницу! Есть только одна форма извинений, которая это смоет. – Перчатка ударила Себастиана по груди и упала на паркет. – Я, Дитрих Хаген, вызываю тебя перед свидетелями. Дуэльный зал собрания, немедленно, до первой крови, без ограничений по дару, без огнестрельного оружия. Или весь город узнает, что истребители храбры только против безмозглых тварей.
Стало очень тихо. Джоэл материализовался рядом с быстротой, сделавшей бы честь любой твари из Пустошей, и зашипел что-то про статут собрания, а на костяшках его стиснутых кулаков проступили и тут же погасли тонкие белые цепи. Но мэтр Октав убитым голосом подтвердил: вызов оформлен по кодексу, при свидетелях, отказ равен признанию бесчестья. Дуэльный зал готов, лекарь в здании присутствует, и далеко не один. Аристократия Грейфолла оживилась так, как не оживлялась со времен пожара в малом бальном зале, и потекла в дуэльный зал, на ходу заключая пари. Себастиан поднял перчатку, посмотрел на Джоэла и развел руками.
– Я пробовал, – честно произнес он, и покосился на Джоэла. – Ты свидетель. Я действительно пробовал решить всё миром.
– Да тут как будто всё обосновано, – тяжело вздохнув, признал офицер секуритате. – Будь я на месте лера Хагена, тоже вызвал бы тебя на дуэль за то, что ты с ним сделал.
– Но было же смешно, признай.
– Знаешь, я буду болеть за него, – одарив Себастиана осуждающим взглядом, заявил Джоэл. – И если он выиграет, вот тогда я посмеюсь.
Истребитель усмехнулся.
– И не рассчитывай.
Дуэльный зал собрания представлял собой длинное помещение с песчаной дорожкой, каменной галереей для зрителей и потемневшими от времени гербами на стенах. Дитрих скинул фрак, оставшись в рубашке, принял у секунданта офицерскую шпагу и встал в классическую стойку, характерную для военных. Вокруг его левой ладони уже наливалось голубоватое сияние боевого воздушного конструкта, ведь дуэль шла без ограничений по дару, как и было заявлено, явно с расчетом на проигрышные условия для истребителя. Весь город знал, что у де Грейва дара больше нет. Себастиан же плащ снимать не стал, за оружие не взялся и встал напротив без всякой стойки вообще, опустив руки вдоль тела. По галерее пробежал недоуменный ропот: выйти на дуэль чести с пустыми руками означало либо целенаправленное оскорбление, либо банальное безумие. И только результаты дуэли покажут, какой из вариантов был верным.
– Он же даже не «искра», – раздался растерянный шёпот где-то на галерее.
– Против боевого мастера…
– До первой крови, – провозгласил распорядитель. – Сходитесь.
Дитрих начал безупречно: создал вокруг себя едва различимое защитное поле, и тут же с левой руки сорвался голубой росчерк заклинания воздуха, а следом, в связке, просвистел выпад шпаги. Вот только из места, куда все это было направлено, Себастиан уже исчез. Он не просто отпрыгнул в сторону, а словно переместился на полтора шага вбок и вперед, не потревожив даже полы собственного плаща. Дитрих среагировал мгновенно, послав встречное, едва различимое воздушное лезвие, и истребитель ушел от него, сложившись в пояснице под углом, от которого у зрителей первого ряда заныли собственные спины. А в следующее мгновение он оказался к противнику вплотную, гораздо ближе фехтовальной дистанции, и ударил локтем в голову. Голубоватое защитное поле, окружающее фигуру Дитриха, вспыхнуло, приняв удар на себя, и по галерее прокатился ропот недовольства. Аристократ, дерущийся на дуэли чести кулаками, как портовый грузчик, был не слишком привычным зрелищем, достойным всякого порицания.
Дальше издевательство над дуэльным кодексом только набирало обороты. Дитрих рубанул шпагой наотмашь, уже без всякой школы, и Себастиан перехватил его кисть, одним коротким движением вывернул ее и отправил оружие в песок. Магическое плетение с левой руки полыхнуло практически в упор к истребителю, нанеся множество воздушных порезов, но пола плаща защитила бок лучше всякого магического поля. А истребитель начал наносить удары один за другим, спокойно, буднично, и даже лениво: колено в бедро, ребро ладони по запястью, сбивая следующее атакующее заклинание, короткий тычок в корпус. Защитное поле вспыхивало на каждом ударе, глотая их один за другим, но Себастиан не останавливался, продолжая избивать противника словно куклу для тренировок. Он отлично знал, что у любого защитного поля есть такт восстановления между ударами, когда оно восстанавливается после урона. У мастера он довольно короткий, но короткий не значит отсутствующий.
И вот, на пятой комбинации ударов сияние магического щита пошло рябью, а на шестом лопнуло с тихим стеклянным звоном. Последним ударом кулака, коротким и почти небрежным, Себастиан разбил леру Дитриху Хагену нос и заставил того рухнуть на спину. Разумеется, такого удара было недостаточно, чтобы отправить крепкого мужчину в нокаут, и он тут же вскочил на ноги, но это уже никак не влияло на итог схватки.
– Кровь! – охнул распорядитель дуэли, глядя, как по лицу проигравшего стекают темные капли. – Первая кровь! Дуэль окончена!
Тишина стояла такая, что было слышно, как оседает потревоженный песок и капает с подбородка Дитриха кровь. Лучший клинок города и герой войн с герцогствами стоял посреди дуэльного зал с разбитым носом, обезоруженный, с погасшим защитным полем, и его лицо медленно приобретало выражение человека, у которого выбили землю из-под ног. Вся дуэль заняла меньше десяти секунд, и рассказывать о ней было решительно нечего. Не было ни боя, ни красивого обмена ударами звенящих клинков, ни благородной раны, о которой можно упоминать в свете. Всё кончилось лишь разбитым носом – травмой из подворотни, какую мальчишки приносят домой с улицы. И ни один из трех сотен свидетелей не смог бы внятно объяснить, как именно человек без капли дара голыми руками продавил магическое поле выпускника академии.
Себастиан наклонился к бывшему однокашнику, понизил голос так, что услышал его только Дитрих, и произнёс:
– Ты дрался с истребителем ранга «А» и отделался разбитым носом, завтра об этом будет говорить весь город, и говорить с уважением. Мы квиты, лер Хаген. Два креста за десять лет, я слышал о твоих успехах: ты стал достойным человеком, и мне жаль, что дорога к этому началась с желания мести за мою глупую шутку. С другой стороны, если бы я не опозорил тебя на весь город, то ты мог никогда не стать героем. Поэтому ты должен сказать мне спасибо.
Он выпрямился, кивнул побледневшему мэтру Октаву, и покинул дуэльный зал под гробовое молчание галереи, которое где-то на середине пути взорвалось гулом множества голосов разом. Но Себастиана не особо интересовала реакция всех этих людей, он лишь хотел продолжить прерванный разговор с Оттоном.
Западный балкон встретил его прохладой, запахом дождя и одинокой фигурой у балюстрады. Старый друг стоял спиной к дверям, глядя на огни города, расстилавшиеся внизу до самой Гавани, и не обернулся на шаги.
– Десять секунд, – произнес он вместо приветствия. – Мне уже доложили. Бедный Хаген готовился к этой дуэли десять лет, а ты потратил на нее всего несколько вздохов.
– Он сам напросился.
– И его нельзя за это винить. – Оттон отпил из бокала и наконец повернулся. Здесь, вдали от партнеров и публики, его лицо впервые за вечер выглядело просто усталым. – Знаешь, о чем я думал, пока ты там разбирался с прошлым? О том, что из нас двоих покойником десять лет числился ты, а умер на самом деле я. Смешно. Пока ты был жив, я не просыхал неделями, отец ставил на мне крест, как на наследнике нашего семейного состояния, и правильно делал. А потом не стало вас. Тебя и… вашей семьи. И что-то во мне закончилось, Себастиан. Насовсем. Я месяц не выходил из дома, а когда вышел, обнаружил, что не могу больше ни пить, ни смеяться, ни прожигать жизнь, как мы делали раньше. Тогда я уехал в Магическую Академию, и с головой погрузился в учёбу просто чтобы не думать ни о чём.
– Боевая магия, как мы хотели?
– Нет, по целительской линии, как все де Старды, – к удивлению Себастиана, ответил Оттон. – Я решил выбрать сферу, которая поможет развивать наш семейный бизнес.
– Неожиданно взвешенно. Как будто после моей смерти ты поумнел.
– А потом умер отец, – продолжил Оттон. – И мне пришлось взять на себя семейные дела де Стардов, потом разбираться с долгами и решать другие проблемы. Люди и правда считают, что я изменился к лучшему, но они понятия не имеют, о чем говорят.
Он умолк, глядя на огни города внизу. Себастиан молчал тоже, потому что в этот момент, на холодном балконе, под далекую музыку из зала, у него в голове с тихим щелчком встала на место деталь, которая не давала покоя с первого дня в городе. Смотритель кладбища говорил о молодом человеке, приходившем к склепу де Грейвов несколько раз в год, много лет подряд. Саркофаг Лианы, единственный из всех, был чист от пыли.
А ведь Оттон всегда замолкал, когда в комнату входила Лиана. Смотрел в сторону. Краснел, что с ним случалось крайне редко. Таскал ей засахаренные фиалки под видом «случайно купил лишние» и однажды едва не избил приятеля, неудачно пошутившего про ее веснушки. Шестнадцатилетний Себастиан считал это забавным. Двадцатисемилетний Себастиан, стоя на балконе рядом со старым другом, отчётливо понял – это именно он вот уже десять лет носит свежие цветы на могилу его сестры.
– Оттон, – ровно произнес он. – Это ведь ты ходишь к ним. В склеп.
Оттон не ответил. Он смотрел на огни города, и костяшки его пальцев побелели, сильнее сжав перилу балюстрады.
Глава 17
Оттон молчал долго. Внизу шумел город, из зала глухо доносился гул многочисленных голосов, а он все смотрел на огни. Себастиан уже решил, что ответа не будет, когда тот наконец заговорил, ровно и бесцветно:
– Да. Я хожу туда. Несколько раз в год, слежу, чтобы смотритель не запускал склеп. Нынешние де Грейвы не особенно заботятся о могилах, им и так хватает проблем. А кто-то же должен был навещать… – Он допил остатки вина одним глотком. – Её… их… всех вас.
Запинка повторилась, крошечная, на полвздоха, и Себастиан ее услышал. Но дожимать не стал.
– Спасибо, – только и произнес он.
– Не благодари. И не возвращайся к этой теме, сделай одолжение. – Оттон отставил пустой бокал на балюстраду и одернул сюртук. – Иди. У тебя там очередь из желающих посмотреть на восставшего из мёртвых. Не разочаровывай публику.
– Да плевать на них, – отмахнулся Себастиан. – Лучше скажи, где найти твою сестру. Я хотел перекинуться с ней парой слов.
– Надеюсь, эти слова отличаются от того, что ты любил говорить ей раньше, – без тени улыбки, скорее с предупреждением, проговорил Оттон.
– И в мыслях не было.
– Ладно, она увела баронессу Клемм в зимний сад. Но будь сдержанней, в отличие от нас с тобой, она ничуть не изменилась, осталась такой же мягкой и ранимой девушкой.
Оставив Оттона на балконе, Себастиан спустился по лестнице в зимний сад. Старенькая баронесса обнаружилась спящей в плетеном кресле среди кадок с папоротниками, а Алана сидела рядом с закрытой книгой на коленях, не читая, и подняла глаза раньше, чем он успел ступить на дорожку. Словно ждала.
– Лер де Грейв. Вы заблудились?
– Я заблудился задолго до своей мнимой смерти, леди Алана. С тех пор, собственно, и плутаю. – Он остановился в трех шагах, не садясь. – А сюда я пришел, чтобы поговорить с вами. Тем летом, в саду вашего отца, я произнес слова, которые не имел права произносить ни при каких обстоятельствах. Я был самовлюблен и жесток, и худшее в этом то, что мне нравилось доводить вас до слёз. Я не прошу прощения, потому что такое не прощают. Я просто хочу, чтобы вы знали: я помню каждое слово, и за каждое мне очень стыдно.
Алана выслушала его не перебивая, со спокойным, почти безмятежным лицом, и в тишине зимнего сада было слышно, как посапывает баронесса и капает вода с папоротников.
– Вы удивитесь, лер де Грейв, но я давно никого не виню, – произнесла она наконец. – Я научилась прощать. – Она аккуратно разгладила страницу книги. – А вам я скажу одну вещь, раз уж у нас вечер откровенности: как бы отвратительно вы себя не вели десять лет назад, вы заплатили тяжёлую цену за все свои грехи. Никто не посмеет спросить с вас больше.
Баронесса Клемм всхрапнула, вскинулась в кресле и обвела зимний сад мутным взором.
– Кого-нибудь убили на дуэли? – с надеждой осведомилась она.
– Нет, леди Клемм, – невозмутимо успокоила ее Алана. – Дуэль была лишь до первой крови, а вы все проспали.
– Безобразие. В мое время дрались только на смерть. – Баронесса смерила Себастиана взглядом, узнала, хмыкнула и закрыла глаза обратно, пробормотав напоследок: – Весь в деда. Тот тоже приходил на балы одетый, как на охоту, и постоянно устраивал дуэли.
Алана подняла на Себастиана глаза и улыбнулась мягко, как сиделка тяжелому больному.
– Ступайте, лер де Грейв. Уверена, у вас есть множество куда более важных дел, чем болтать здесь со мной ни о чём. А лучше проведите этот вечер спокойно, без дуэлей и копания в прошлом.
Себастиан шел из зимнего сада с ощущением, что за последнюю четверть часа его дважды вывернули наизнанку, причем оба раза сделали это максимально вежливо. И ведь Алана ударила куда больнее, чем Оттон, хотя даже не пыталась сделать ему больно.
Стоило де Грейву вернуться обратно в зал, как навстречу ему, распугивая гостей, уже спешил Джоэл, а за ним семенил вестовой в мокром плаще. По лицам обоих было понятно, что спокойный вечер для Себастиана сегодня так и не начнётся.
– Убийство, – без предисловий бросил Джоэл, разворачиваясь к выходу на ходу. – Верхний город, Каштановая аллея, особняк судьи Ольсена. Слуга нашел тело час назад. Едешь?
– Судья Ольсен. – Себастиан уже шагал рядом, на ходу застегивая плащ. – Из твоего списка семи адресов с испорченными сигнальными артефактами. Вивисектор?
– Весьма вероятно. Именно поэтому я тебя и зову.
Уйти тихо не получилось. Гости проводили их стремительный марш к выходу поворотом голов, и шепот покатился следом, обгоняя: что-то случилось, куда это они, посреди приема, вдвоем. Вивьен побледнела и вцепилась в локоть мужа, Элиза приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, лер Колвил слушал, как ему что-то нашептывал один из служащих, и хмурился всё сильнее. А Оттон, заметил Себастиан уже от дверей, даже не шелохнулся: стоял в первом ряду, со скучающим лицом, и только взгляд его проводил их до самого выхода, внимательный и совершенно трезвый.
Спустя пару минут служебный экипаж секуритате уже с грохотом несся через ночной город, распугивая редких прохожих, и Джоэл, мрачно глядя в окно, выдавал подробности порциями. Судья Ольсен, шестьдесят один год, двадцать лет в имперском суде, слабый семейный дар эмпата, позволявший чуять ложь на слушаниях, вдовец, жил один с тремя слугами. Сегодня отпустил всех на праздник, остался дома, сославшись на подагру. Лакей вернулся за забытым зонтом и нашел хозяина в кабинете. И самое главное Джоэл приберег напоследок, произнеся это сквозь зубы: убийство произошло между девятью и одиннадцатью вечера. Ровно тогда, когда практически каждый стражник и каждый дознаватель города стоял в оцеплении вокруг сияющего огнями собрания, охраняя покой аристократов Грейфолла.
– Кто знал, что судья останется дома один? – поинтересовался Себастиан, глядя на пролетающие мимо фонари.
– В том-то и дело, что никто. Он принял приглашение еще две недели назад, экипаж был заказан. Подагра разыгралась только сегодня утром, слуги узнали за завтраком. – Джоэл потер переносицу. – То есть либо убийца следил за домом и импровизировал, либо…
– Либо ему было все равно, кого из тех, чьи сигнальные артефакты испорчены, убивать этой ночью, и судья просто оказался единственным, кто остался дома. Ночь, когда весь Грейфолл остаётся практически без присмотра, известна заранее любому.
Особняк судьи стоял в глубине ухоженного сада, и в окнах его горел свет, буднично и уютно, отчего внутри становилось только хуже. У крыльца, завернутый в чей-то мундир, сидел на ступенях немолодой лакей и смотрел в одну точку. На вопросы он отвечал ровным механическим голосом человека, который еще не понял, что все это происходит с ним: вернулся в четверть двенадцатого, зонт забыл в людской, свет в кабинете горел, это обычно, его честь всегда работает допоздна, постучал доложиться, ответа не было, а дверь его честь никогда не запирает. Дальше лакей замолкал и начинал заново, с зонта. На пятом круге Себастиан присел перед ним на корточки и негромко уточнил всего две вещи: не встретил ли он кого-нибудь на аллее при подходе к дому, и не показалось ли ему что-нибудь необычным по дороге, что угодно, любая мелочь. Лакей задумался, впервые выпав из заколдованного круга, и неуверенно сообщил, что у поворота к каналу воняло псиной или ещё каким-то животным. Как в балагане, где по молодости работал – мокрой шкурой. Он еще удивился, откуда в Верхнем городе балаган.
Судью Ольсена они нашли в кабинете, и Вивисектор, надо отдать ему должное, как следует поработал над композицией. Старик в домашнем халате сидел в судейском кресле за письменным столом, с руками, разложенными по подлокотникам, а перед ним на столе были аккуратно расставлены письменный прибор, стопка чистой бумаги и бронзовый молоточек для вызова слуг, уложенный точно по центру, как судейский молоток перед оглашением приговора. Крови было немного, вся на халате и на кресле. Рот судьи был приоткрыт, и уже от дверей было видно, что он пуст.
– Язык, – глухо констатировал дознаватель, работавший у тела. – Вырезан чисто, одним инструментом, скорее всего посмертно… хотя лекарь скажет точнее. Причина смерти предварительно удар в основание черепа, тонкий клинок. Как у тех, гномов с Ольховой.
Себастиан медленно обошел кабинет. Ни следов борьбы, ни взлома: замки целы, ящики стола не тронуты, и в сейфе за портретом, который дознаватели уже вскрыли с участием понятых, лежали нетронутыми деньги и бумаги. Судья умер за работой: под правой рукой осталось недописанное письмо, перо откатилось к чернильнице, и клякса на середине фразы отмечала мгновение, когда в кабинет вошла смерть. И вошла она, судя по всему, через единственное незапертое окно, выходившее в сад: на подоконнике снаружи остались две глубокие вмятины от когтей, а тяжелая портьера была отведена в сторону и, что зацепило Себастиана отдельно, аккуратно заложена за крюк. Тварь, которая придерживает портьеры? Смешно! Он мысленно и правда посмеялся над этой деталью, чувствуя знакомый зуд сработавшей интуиции, потом наклонился к креслу. Судью после смерти передвигали: ворс ковра у стола был примят колесиками в двух местах, тело сначала лежало, потом его подняли, усадили, расправили халат и разложили руки. На все это требовалось время, спокойствие и полная уверенность, что никто не войдет. Вивисектор явно не торопился, и очень тщательно подходил к созданию своей картины, если можно это так назвать.
Себастиан вышел в прихожую, нашел взглядом сигнальный кристалл в дубовом кожухе на стене, точно такой же дорогой и качественный, как у покойного артефактора, и, повернувшись спиной к дознавателям, достал из-за пазухи, и приоткрыл на два пальца свинцовую коробочку. Жук тихо зашипел, но кристалл ожидаемо промолчал. Особняк судьи Ольсена значился в списке клиентов компании «Гельд и сыновья» и был так же слеп к тварям из Пустошей, как и все остальные бедолаги, доверившие им свою безопасность.
– Нужно посмотреть следы, – коротко произнес Себастиан, возвращаясь в кабинет. – Куда выходит сад?
След нашелся под окном кабинета: смазанные отпечатки на клумбе, глубокие, с характерным рисунком когтей. Себастиан бросил щепоть пыльцы, и земля вспыхнула знакомым двойным светом, багровым пополам с янтарным – снова странная помесь твари и человека. Он присел над отпечатками и некоторое время просто смотрел, потому что следы рассказывали историю, от которой ночь стала заметно холоднее. Шаг был ровный и размеренный, с одинаковым переносом веса на обе ноги, как у человека. Вчерашняя тварь ушла от особняка де Грейвов с перебитой ногой и рассеченными сухожилиями, такое не заживает за сутки даже у порождений Пустошей, а главное, она передвигалась как животное, а не человек. Значит, по саду судьи этой ночью точно ходила не она. То есть, подобных тварей как минимум две, и вторая, судя по портьере за крюком и молоточку по центру стола, значительно сообразительнее первой.
– Что это? – с каким-то ревнивым интересом спросил Джоэл.
– Пыльца пепельного следопыта, – ответил Себастиан. – Разве секуритате ей не пользуются?
– Я о ней слышал, – поморщился Джоэл. – Но это же новейшее изобретение алхимии, к тому же невероятно дорогое. В столице секуритате может и получили этот состав, но до нас пока не дошло.
– Здесь же рядом Врата Серого Плато. Купили бы пыльцу напрямую у Ордена Истребителей, и попросили бы там же её переработать.
– А в Ордене известен этот рецепт?
– Разумеется. Там основная сложность состоит в поимке самого следопыта, он обитает глубоко в Землях Ушедших, а создать состав будет не трудно. – Себастиан щедро посыпал пыльцу перед собой, чтобы убедиться в верном направлении. – Сейчас ты убедишься, насколько может быть полезна пыльца следопыта.
Он пошел по следу через сад и ограду, в темный переулок за особняками, бросая пыльцу на перекрестках, и первые два квартала дорожка читалась просто идеально. А потом началось то, чего он никогда прежде не видел. В проходном дворе за прачечной пыльца высветила не цепочку, а хаос: десятки следов, слой на слое, петли, восьмерки, следы, идущие в обе стороны по одной линии, следы по стенам на высоте человеческого роста. Существо кружило здесь долго, старательно и осмысленно, затаптывая собственный маршрут, как заяц перед лежкой, только зайцы не выписывают петли по вертикальным поверхностям. Себастиан потратил четверть драгоценного мешочка, распутывая клубок, вычленил наконец единственную нить, уходящую из двора, прошел по ней еще квартал и встал. Нить ныряла под решетку сточного коллектора, из которого несло теплой тухлой водой.
– Не уверен, что туда стоит соваться, – поморщившись, проговорил Джоэл. – Коллекторы Грейфолла тянутся под всеми восемью районами и выходят к каналам в сотнях мест. Лезть туда ночью и без карты, за опасным существом – это самоубийство.
– Что, уже струсил, Джоэл? – хмыкнул Себастиан.
Решетка поднялась с натужным скрипом. Внизу, в трех метрах под мостовой, ровно и мерно шумел грязевой поток. Брошенная щепоть пыльцы, спланировав в темноту, не высветила ничего, кроме мокрого камня – по воде остаточный след не читался совершенно.
Себастиан посидел на корточках у черного зева, прикидывая расклад, и увиденное ему не нравилось категорически. Без пыльцы следопыта ловить там определённо было нечего, ну, кроме многочисленных болезней, бактерий и паразитов.
Он опустил решетку обратно и поднялся, отряхивая руки.
– Ладно, может, ты и прав.
– Ага, и никто не струсил, это просто рациональное решение, – понимающе кивнул секуритате.
Они вернулись к особняку, когда тело уже готовили к выносу. У ворот, несмотря на поздний час, топталась горстка зевак из прислуги соседних домов, перешептываясь и вытягивая шеи. Толстая кухарка причитала, что вот и в Верхний Город пришло, а говорили, только чернь режут. Чей-то камердинер солидно возражал, что его чести давно грозили, у судей всегда враги. А потом пожилой кучер в накинутом на плечи одеяле сплюнул и проворчал, ни к кому не обращаясь:
– Язык у его чести был золотой, это вся Судейская знала. За кого заплачено, того и отпоет. Сынка мельника, что девчонку зарезал, оправдал, а безъязыкого нищего, что рядом стоял, на каторгу. Вот и…
Кучер осекся под взглядом стражника и умолк, но Себастиану хватило. Он остановился посреди мокрой мостовой, и разрозненные детали, которые он таскал в голове неделю, с почти слышным звуком сложились в узор. Продажный язык, вырезанный изо рта. Сердце, вынутое из человека, которого рынок называл человеком без сердца. Кровь, выцеженная из той, что пила кровь из умирающих. Глаза, забранные у мастера, который закрывал глаза на краденое, и голова, развернутая туда, куда он отказывался смотреть. Предплечья братьев, ломавших чужие руки. Удавка из цепи на шее процентщицы и круг пепла из ее собственных долговых расписок. Это не сбор материала, а исполнение приговора: каждый трофей связан с грехом, за который был убит человек. Такое впечатление, словно Вивисектор возомнил себя карой небесной.
И следом, холоднее первой, пришла вторая мысль. Чтобы выносить такие приговоры, мало иметь человеческий разум. Нужно знать грехи. Не слухи с рынка, а суть: кто кого оправдал за деньги, кто кого выставил зимой на улицу, кто ломал руки возчикам, и знать это так, как знает не сосед и не газетчик. Такой информацией может владеть лишь тот, кто годами стоял рядом с этой грязью по долгу службы и брал с нее свою долю.
Себастиан посмотрел на освещенные окна кабинета, где дознаватели секуритате заканчивали протокол, и решил, что ему там делать нечего. Поиск улик – это не так весело, как ходить по следу, да и если бы там что-то можно было найти, Вивисектора бы давно поймали. Поэтому он неторопливо пошёл к выходу с территории особняка, продолжая размышлять о том, что увидел.
