Текст книги "Министр товарища Сталина 2 (СИ)"

Автор книги: Ал Коруд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
24 сентября 1948 года. Москва. Лефортово. Ленинградцы и остальные

Тюрьма в любом виде и стране довольно неприятное место. Эта и вовсе страшная. Творившееся здесь зло, казалось, навсегда впиталось в стены и металлические лестницы. Надо же было постараться такое страшное учреждение сделать еще более ужасным. Призраки прошлого и будущего бродят здесь круглосуточно. И, как ни странно, тюрьма Лефортово может похвастаться феноменальной тишиной. Все звуки как будто тонут в вате.

Мы шли в отдельное «секретное» крыло.

– С вами все в порядке, Андрей Александрович? – спросил я раскрасневшегося от напряжения Жданова.

– Насколько может быть… – он достал платок и суетливо вытер лоб, – в таком месте.

Со скрытой усмешкой оглядываю второго человека в партии. На себя, что ли, прикидывает? Я знаю, что если мой рывок наверх не получится, то окажусь здесь. И куда в более худшем положении. Наверное, лучше будет и вовсе не сдаваться. Хм, а даже интересно: чего сможет достичь человек, что посмеет поднять руку на Хозяина? Убить Вождя я могу и сам, а свалить на других. Немного крови в Москве и все устаканится. Как вариант стоит, пожалуй, проработать. Эдакую пожарную группу в столице. Узнать, какие войска могут быть под рукой, как их можно использовать, как нейтрализовать вероятных соперников.

Да и кто выступит против? Берия? Так у него нет физических зубов в виде войска МГБ. Разве что влияние осталось. Хм, а вот тут мне стоит хорошенько проработать ситуацию. Кто и чем дышит. Надо будет поручить надежным людям из СМЕРШа узнать подробнее о настроениях командиров войск МГБ. Кстати, начавшиеся операции против националистов – неплохой повод проредить командование. Наверняка наделают ошибок.

Мою озабоченность Жданов оценил по-своему. Мы как раз пришли в кабинет дознавателя и сели передохнуть.

– Что-то случилось, Виктор Семенович?

– Да нет. Рабочие моменты.

Было заметно, что член Политбюро волнуется:

– У меня будет к вам просьба.

– Слушаю.

– Можете ли вы держать меня в курсе дела. Ну… сами понимаете.

Вот как? Гражданин Жданов хочет узнать, какими мерами я буду карать заговорщиков? А чего не сам? Белоручка! Сталину хоть можно простить кровь за прямое участие в репрессиях с приказами. Он знал, что творил. Этот же готов остаться в стороне. Чистеньким. Поэтому отвечаю неохотно.

– Как скажет…

Глазами показываю наверх. Хотя знаю, что тут нет прослушки. Доверенные люди до нашего прихода проверили. Как и убрали с этажа лишние уши.

Вскоре к нам приводят Кузнецова. Я лично следил, чтобы его, не дай бог кто-то не ударил. Провел лекцию перед следователями, делая упор на психологическом давлении. Эти большевики сороковых, дорвавшиеся до власти, совсем не те подпольщики и красные командиры, что горели пламенем революции. Нет в них внутреннего стержня. Почему я так считаю? А это память реципиента. Много через его руки прошло таких товарищей. И практически никто из них не вызывал у него уважение. Особенно он почему-то ненавидел Жукова. Причину такого я пока не установил. Память мне подчиняется плохо, можно сказать, своевольно. Но бывший секретарь ЦК выглядел откровенно хреново. Доломали его.

– Я вас оставлю.

Замечаю у двери, что Жданов снова достает платок. Что за слабаки нами управляли? Даже в том будущем Генсека мне приходилось общаться с более крепкими личностями. Что это? Результат отрицательного отбора Вождя, или виновата эпоха? Но элиту точно нужно менять, поднимать молодых и дерзких. Такие мне и потребуются в дальнейшем. Даже те, вроде Суслова и Косыгина, кто в будущем особо ничем не отметится. Все равно сейчас они молодые и энергичные волчары. Да и из Миши мы сделаем волкодава, что будет рвать на части зарвавшихся сынков бывших наркомов. И комсомольскую Шелепинскую поросль определю к делу. Ребята они жесткие, на внешнем фронте пригодятся. После обкатки они будут готовы взять на себя правление. Мне же в этих условиях лучше побыть серым кардиналом. На роль вождя в этот раз не прошусь, мысленно разделяя полномочия среди возможных соучастников.

В этих размышлениях пришла мысль поделиться с Берией некоторыми полномочиями в области развития промышленности и науки. Я, например, заберу под себя электронику и зарождающуюся кибернетику. В СССР поступили краткие сведения о создании американцами в 1946 году машины ENIAC – первой в мире ЭВМ с электронными лампами в качестве элементной базы и автоматическим программным управлением. Несмотря на то что советские ученые слышали о существовании этой машины, тем не менее как и любая другая информация, просачивавшаяся в Россию во времена холодной войны, эти данные были весьма скудными и невнятными. Требовалось срочно приступать к исследованиям самим.

Мои люди уже нашли Сергея Лебедева. Это он в 1947 году организовал в Институте электротехники лабораторию моделирования и вычислительной техники, в которой в 1948–1950 годах под его руководством будет разработана первая в СССР и континентальной Европе Малая электронно-счётная машина. Машина была сконструирована за два года к 1950-му. А смонтирована в бывшем двухэтажном общежитии при женском монастыре в Феофании под Киевом. ЭВМ могла выполнять три тысячи операций в секунду, при этом потребляя 25 киловатт электроэнергии. Состояло это все чудо технологического прогресса из шести тысяч вакуумных ламп–проводников. Площадь, отведенная под всю систему, составляла 60 квадратных метров.

В 1953 году под крылом Сергея Лебедева будет разработана Большая Электронная Счетная Машина первого поколения. Но первой массовой Советской ЭВМ стала легендарная «Стрела», разрабатываемая примерно в тот же период начала 50–х под эгидой главного инженера Юрия Яковлевича Базилевского. Конец 40-х и начало 50-х вообще являлись крайне плодотворными в плане растущего энтузиазма внедрения компьютерных систем в производственные и военные ниши Советского Союза. Вот и в Москве сотрудниками Энергетического института Кржижановского разрабатывалась собственная ЭВМ, а в 1948–м году даже был подан патент на её регистрацию. Ключевыми фигурами в этом проекте являлись Башир Рамеев и Исаак Брук. К 1951 году ЭВМ («М–1») была сконструирована, но по своим возможностям она уступала той же МЭСМ Лебедева в стезе вычислительных мощностей. Так что лучше этих ребят как-то объединить, как в атомном проекте.

Мой крестник Виктор Глушков, защитив в 1948 году дипломную работу на «четыре», был направлен по распределению на Урал – в одно из учреждений, связанных с нарождавшейся атомной промышленностью. Когда же он добрался туда, оказалось, что ему изменили назначение, постановив поступить в Новочеркасский индустриальный институт; однако для возвращения у молодого ученого уже не оставалось средств. Первоначально Глушков временно устроился в педагогическое училище в Нижнем Тагиле, затем декан Свердловского университета С. Н. Черников посодействовал устройству Глушкова в Лесотехнический институт, а также привлек его в свой математический кружок.

По собственному признанию Глушков узнал о том, как работают компьютеры и что они могут, из книги А. И. Китова «Электронные цифровые машины», появившейся в начале 1956 года. Полнейшее безобразие – так разбрасываться ценными кадрами! Представляете, сколько за это время можно всего совершить. Гениальный кибернетик Китов сейчас учится на факультете реактивного вооружения Артиллерийской академии им. Ф. Э. Дзержинского. В 1951−52 годах в спецхране СКБ-245 он познакомился с книгой Норберта Винера «Cybernetics» и пришёл к выводу, что кибернетика никакая не «буржуазная лженаука», как тогда её в СССР официально именовали, а хорошая и полезная отрасль знаний.

Тогда же Китов написал текст фундаментальной статьи «Основные черты кибернетики». Но потребовались годы борьбы за кибернетику, заключавшейся в обширных выступлениях А. И. Китова, А. А. Ляпунова и немногочисленной группы их соратников, чтобы эта статья получила разрешение Идеологического отдела ЦК КПСС на опубликование. Наконец, в 1955 году статья «Основные черты кибернетики» за подписями А. И. Китова, С. Л. Соболева и А. А. Ляпунова была опубликована в четвёртом номере журнала «Вопросы философии», в главном идеологическом издании ЦК КПСС). Это была первая позитивная статья о кибернетике в СССР, ставшая важной теоретической вехой в развитии советской кибернетики и ознаменовавшая победу в борьбе за признание в СССР кибернетики как науки.

Как мы можем стать первой страной, если так относимся к своим талантам? С генетиками я также разберусь, но позже. Пока никого из учёных никого не тронут в силу моего внутреннего приказа по министерству – никаких дел в науке не открывать. А все осколки кабинетных дрязг в виде анонимок и доносов направлять в секретариат, где их будут сортировать, затем доставлять ко мне на стол. Попробую сначала разобраться с интриганами. Потому что пока не заткнуть этим тварям глотку, мало что можно изменить. И заодно пополнить список замечательных людей, что можно привлечь к делу. В числе первых уже находятся: вице-адмирал Берг, математик Люстерник, будущий академик Ляпунов, Гутенмахер и твердый сторонник Китова Полетаев. Ну и, конечно же, не забыть умницу Келдыша.

Кстати, надо бы с ним в первую очередь переговорить. Нечего бегать с проекта в проект. Пусть создает уже сейчас свой Институт прикладной математики. Тихонько посмеиваюсь. Как интересно, отнесется Сталин к моему увлечению наукой? Хотя чего тут гадать. Вспомним знаменитую машинку «Энигма». Наверняка у нас есть свои. Это же чистая математика. И если доложить вождю, что кибернетика с ЭВМ крайне важны для обороны страны, то он, скорее всего, поймет мои резоны. Как и желание иметь такие инструменты под рукой. Для современной разведки связь и техническое оборудование крайне важно. Потому что потенциальный враг силен. Не зря столько средств угрохано на атомный и ракетный проекты. Война заставила относиться к собственной безопасности с особой настороженностью.

Жданов вышел из камеры, чуть пошатываясь, я тут же отправил его наружу отпиваться чаем. Сам же зашел в следственную, где все еще сидел поникший Кузнецов.

– Ну что, Алексей Александрович, побеседуем?

Я закуриваю и даю сигарету арестанту. Запись снова включена. Пронзительные глаза ленинградского лидера уставились на меня. Он готов отвечать. Мне его даже немного жалко, но это бизнес – ничего личного. Вы тут накруговертили, а мне разбираться. Потому мой ответный взгляд холоден и безжалостен.

– Я… готов.

– Вот и хорошо.

– Можете мне пообещать не трогать жену и сына?

Я твердым голосом отвечаю:

– Это зависит от сотрудничества с вами. Но если они ни в чем не замешаны, то им ничего не будет. Максимум выселят из Ленинграда. Я лично прослежу за этим.

Он мне верит. Врать мне смысла нет никакого.

– Хорошо. Просто ужасно подставлять случайных людей.

– Так не подставляйте. Рассказывайте, кто еще участвовал в заговоре.

Кузнецов глубоко вздыхает:

– Это… по сути, не было заговором. Мы просто обозначили намерения. Вели переговоры о возможном будущем. И были у некоторых причастных лиц причины…материального характера.

– Зачем тогда было огород городить с отравлением Жданова?

Ленинградский лидер пожимает плечами:

– Кое-кто испугался, что он нас разоблачит. Мы знали о его серьезной болезни. Решили ускорить процесс.

Так-так, интересно. Эти сволочи намеревались ловить рыбку в мутной воде? Ничего себе наглость! Ведь и в том времени за ленинградцев взялись не сразу. Абакумов каким-то чутьем на них вышел. Или ему слил кто-то?

– Подробно: кто боялся, и кто это мы.

Я медленно вышел из ворот Лефортово и двинулся к автомобилю. Мамкины заговорщики! Наверняка это Хрущев воду мутит, и кто-то в Москве ему помогает! Не сам же Кузнецов все придумал! Не зря Никита потом на место Попова так быстро прыгнул! Нужно обязательно сделать так, чтобы его автомобиль взлетел к чертям. Первый приеду рыдать и цветы на могилку закажу самые лучшие! Куда ни сунься, его уши торчат. Вот почему троцкистов не любили и побаивались. Они везде пролезли и гадили нам совершенно бескорыстно. И ведь как их выжечь эту дрянь, даже непонятно. Позже, в эпоху «Слякоти» они спокойно заняли теплые места и жили припеваючи. Вождь оболган, троцкисты вне подозрений. Их же уже не существует! Но в целом как лакмусовая бумажка отношение к Сталину будет показательным. Против – ищи в человеке скрытого троцкиста!

По сути новой информации от Кузнецова я получил немного, все у них только начиналось. И круг замешанных лиц пока небольшой. Боялись за себя и собственные махинации. Ожидали, что смерть Жданова все спишет. Потому и поторопились. Так и знал, что Ленинградское дело было раздуто по своей значимости из-за политических причин. Как же, заговор во втором по численности городе страны, и попытка создания компартии РСФСР! Только вот сделать даже со своим с послезнанием я многого не смогу. Тут или террор начинать или… Нет, выбираю первый вариант. Копать долго, слишком опасно, против меня начнут работать скрытые персонажи и могу не выдюжить. Так что ниточки, связывающие Хрущева с Маленковым, мне пока не откопать. Но ладно, я позже с последним разберусь.

– В Кунцево!

Сначала поговорю со Сталиным. Доведу до него ту часть информации, на которую есть доказуха и попрошу разобраться с фигурантами тихо. Но все равно, как будто тяжкая ноша с плеча долой. Много кто на этот проклятом Ленинградском деле споткнулся. В шестидесятые подобное закончилось бы оргвыводами и увольнением. Откуда в последний период сталинского правления взялось столько злобы и крови? Чую, предстоит непростой разговор. Но я его разобью на части. Попрошу продолжить следствие. Так, разбавляя хорошими новостями из Прибалтики, Украины и Германии, смогу обойти излишнюю подозрительность Вождя.

И что самое приятное, что останется в живых умница Вознесенский. Как так можно было угробить такую светлую голову! Идиоты! Как утверждал в своих воспоминаниях Анастас Микоян, Вознесенского в Кремле как руководителя не знали, и в Госплан его назначили из Ленинграда после опалы Межлаука. В Ленинграде он возглавлял местную Государственную плановую комиссию. У Вознесенского была хорошая рекомендация от ленинградского лидера Андрея Жданова. Микоян говорил, что как председатель Госплана Вознесенский показал себя дельным руководителем – экономически грамотный, толковый и вдумчивый, он благодаря этим качествам поначалу очень понравился Сталину.

Человек он был непростой, даже, можно сказать, с кучей недостатков. Но его все равно можно использовать для дела с полной отдачей. Подвела Кузнецова в реальной истории связь с ленинградцами. 15 февраля 1949 г. Политбюро приняло постановление «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) Кузнецова А. А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М. И. и Попкова П. С.» По постановлению Политбюро Родионов, Кузнецов и Попков были сняты с занимаемых постов, им объявлены партийные взыскания – выговор.

В отношении Вознесенского в постановлении указывалось: «Отметить, что член Политбюро ЦК ВКП(б) т. Вознесенский, хотя и отклонил предложение т. Попкова о „шефстве“ над Ленинградом, указав ему на неправильность такого предложения, тем не менее все же поступил неправильно, что своевременно не доложил ЦК ВКП(б) об антипартийном предложении „шефствовать“ над Ленинградом, сделанном ему т. Попковым». Ну и понеслось…

Компромат можно добыть на каждого. Тут и всплыли данные проверки в Госплане, в ходе которой была установлена пропажа за последние 5 лет 236 секретных и совершенно секретных документов. Вознесенский признал, что в Госплане был серьезный беспорядок в хранении таких документов и виновные в их потере не привлекались к суду. Вот так вместо любимца вождя он попал в обвиняемые и был расстрелян вместе с виновными. В этом и проблема всех подобных «процессов». Органам поставлена задача наказать как можно больше людей, чтобы показать, что они работают усердно. Такие вот тогда были критерии качества.

А ведь все могло пойти иначе.

На склоне лет Георгий Эгнаташвили, служивший в правительственной охране и приходившийся внуком жителю Гори Якову Эгнаташвили, которому прислуживала мать Сталина, вспоминал, что на дне рождения Сталина произошла следующая сцена:

– В разгар застолья Сталин неожиданно заговорил о том, что он уже довольно старый человек и руководить государством ему осталось не так уж много времени. Поэтому надо бы сейчас выбрать человека, который бы сменил его на этом высоком посту, и начинать потихоньку готовить его к этой должности. Надо выдвинуть такую личность, которая могла бы руководить государством как минимум лет двадцать-двадцать пять…

Сталин сказал:

– «Я предложу вам человека, который может и должен возглавить государство после меня. Имейте в виду, что этот человек должен быть из нашего круга, хорошо знающий нашу школу управления и которого не надо ничему учить заново. Он должен быть хорошо натаскан во всех государственных вопросах. И поэтому я считаю таким человеком Вознесенского… Экономист он блестящий, государственную экономику знает отлично и управление знает хорошо. Я считаю, что лучше его кандидатуры у нас нет».

В ответ было гробовое молчание. Сталин оглядел всех присутствующих и неожиданно спросил:

– «Может, кто-то хочет сказать что-либо против? Или у кого-нибудь есть какие-то возражения?»

И опять никто не проронил ни слова…"

Не понравилась небожителям идейка. Каждый уже сам примерял на себя китель Вождя.

Что же до противоречивости фигуры Вознесенского. Есть разные свидетельства. Вот что вспоминал про него маршал Василевский:

– «Во время войны кто напрямую выступал против некоторых предложений Сталина, главным образом по планированию хозяйства, по вопросам промышленности, так это Вознесенский. Ну сплошь и рядом. Берия, Маленков его за это страшно ненавидели. А Сталин частенько к нему прислушивался».

Не любили Вознесенского и многие из тех работников советского и партийного аппарата, которым приходилось с ним встречаться. Что это было? Наветы или придирки?

– «Вознесенский один из немногих очень быстро продвигался… Вознесенский отличался личной нескромностью (не прочь получить лучшую дачу и в первую очередь) и по работе с товарищами часто был нескромен, высокомерен. Но что надо отметить, у Вознесенского была отличная память. Он по памяти мог называть массу цифр по плану отраслей народного хозяйства».

Георгий Эгнаташвили упоминает:

– «Шло заседание Совмина… И вдруг неожиданно распахивается дверь, и выходит Николай Алексеевич с двумя министрами. Эх, как он начал их материть. И в хвост, и в гриву. Мне стало не по себе».

И что характерно – все подобные случаи не меняли отношения Сталина к Вознесенскому. О недостатках своего потенциального преемника он знал, как писал Микоян, не меньше других:

– «Как человек Вознесенский имел заметные недостатки. Например, амбициозность, высокомерие. В тесном кругу узкого Политбюро это было заметно всем. В том числе его шовинизм. Сталин даже говорил нам, что Вознесенский – великодержавный шовинист редкой степени. „Для него, – говорил, – не только грузины и армяне, но даже украинцы не люди“».

Ха-ха, в моем случае русский шовинизм – это даже благо. Будет думать не только об окраинах.

Однако при всем том Сталин продолжал доверять Вознесенскому, а его недруги не могли найти повод, чтобы переубедить вождя. Объяснение весьма странного факта, почему опытнейший аппаратный интриган Берия не мог найти подходящего компромата на Вознесенского есть в показаниях бывшего министра госбезопасности Виктора Абакумова, который после своего ареста рассказывал, что Вознесенского было бессмысленно обвинять в шпионаже или порочащих связях, поскольку тот был крайне осторожен. По словам Абакумова, когда кто-то поднял вопрос о назначении брата Вознесенского на дипломатическую работу, тот сделал все, чтобы решение не было исполнено. Видимо, столь же осторожным Николай Вознесенский был в контактах с людьми вообще. Неплохое качество для политика.

И первым, как помнится, на доверие Вождя покусился Каганович. Уезжая в отпуск, он поручил своему заместителю в Госснабе Помазневу написать письмо о недостатках в работе Госплана. О том, что на первый квартал года планируются темпы роста промышленной продукции ниже тех, что достигнуты в предыдущем квартале. Госплан поступал правильно, поскольку в четвертом квартале шла переработка сельхозпродукции – выпускали много овощных консервов, сахара из свеклы. А в новом году сырье заканчивалось. Так было и до, и после того. На письме Помазнева рукой Сталина была наложена резолюция:

«Обсудить специально»".

Вопрос этот, как вспоминал Микоян, для Сталина был весьма болезненным:

"В послевоенное время Сталин и Молотов всегда ворчали на хозяйственников. Вообще, у нас ежегодно из месяца в месяц идет рост производства в хозяйстве. Месяц пика – это декабрь. В январе же и в первом квартале производство падает, а затем с марта-апреля постепенно начинает повышаться, летом опять начинается небольшой спад в связи с уходом на сельскохозяйственные работы. Несколько лет подряд при рассмотрении плана предстоящего года в сопоставлении с истекшим годом, когда видели, что первый квартал оказывается ниже четвертого квартала, Сталин и Молотов требовали не только не снижать темпов производства, но и повышать их. Но это никак не получалось… При обсуждении плана на 1948/49 год в Политбюро этот вопрос встал со всей остротой. Сталин предложил поручить Вознесенскому, как председателю Госплана обеспечить такой рост, чтобы не было падения плана производства в первых кварталах против последних.

Вознесенский внезапно ответил, что можно это сделать. Как он мог такое сказать? Он составил проект такого плана. В нем не было падения производства в первом квартале, а намечалось даже какое-то повышение. Сталин был очень доволен. В его проекте план будущего года сравнивается с планом текущего года, а текущий год брался в ожидаемом исполнении. Здесь был элемент гадания, потому что никому не известно, что будет произведено в декабре, всегда могут быть сбои и ошибки в ту или другую сторону, и будет субъективистская характеристика ввиду невозможности точного предвидения. И вот месяца через два или три Берия достает бумагу заместителя председателя Госплана, ведающего химией, которую тот написал Вознесенскому как председателю Госплана'.

'В этой записке говорилось, что «мы правительству доложили, что план этого года в первом квартале превышает уровень четвертого квартала предыдущего года. Однако при изучении статистической отчетности выходит, что план первого квартала ниже того уровня производства, который был достигнут в четвертом квартале, поэтому картина оказалась такая же, что и в предыдущие годы».

Эта записка была отпечатана на машинке. Вознесенский, получив ее, сделал от руки надпись «В дело», то есть не дал ходу. А он обязан был доложить ЦК об этой записке и дать объяснение. Получилось неловкое положение – он невольно стал главным виновником и, думая, что на это никто не обратит внимания, решил положить записку под сукно. Вот эту бумагу Берия и показал, а достал ее ему один сотрудник Госплана, который работал на госбезопасность, был ее агентом. И когда мы были у Сталина, Берия выложил этот документ. Сталин был поражен. Он сказал, что этого не может быть. И тут же поручил проверить этот факт, вызвать Вознесенского"

У Вождя временами настроение менялось как качели. Вот и попал Вознесенский в опалу. Так что мне обязательно нужно дернуть Кагановича, чтобы выведать, кто через него расчищал себе дорогу. Из послезнания мне ничего об этом неизвестно.

Вознесенский же будет нужен, потому что является руководителем нового типа. Вдобавок действующим теоретиком политэкономии, и еще он автор ряда первоклассных научных работ, в которых дана трактовка основных проблем политической экономии социализма. Много у нас таких людей? C 1931 года в газете «Правда», многих журналах появляются теоретико-экономические статьи Николая Вознесенского. Они посвящены организации труда, планированию, расширенному воспроизводству, хозяйственному расчёту. В статьях проявились талант, умение увязывать текущие вопросы с перспективными задачами, целостный взгляд на исследуемые проблемы. Молодой учёный подходил к экономическому механизму комплексно. Обосновывал действие в условиях социализма закона стоимости, рыночных цен, прибыли как условий успешного планового руководства народным хозяйством.

Среди тезисов, намеченных к дальнейшей разработке ещё в первых публикациях, Вознесенским был определён и такой, как наличие внутренних противоречий экономики социализма: между производительными силами и производственными отношениями, между уровнем материального производства и потребностями производителей. Средствами разрешения противоречий Вознесенский считал государственную политику, плановое ведение хозяйства, органически сочетаемое с хозрасчётом, и социалистическое соревнование. Он указывал на диалектику плана и хозрасчёта, подчёркивал, что закон стоимости и в новых исторических условиях в определённой мере продолжает регулировать распределение общественного труда по отраслям и сферам народного хозяйства.

Анализируя проблемы, Вознесенский неизменно исходил из ключевой роли научно-технического прогресса в развитии экономики и социальной сферы, придавал особое значение механизации тяжёлых работ, ликвидации ручного труда. Уже в 1932 году он доказывал, что в основе народно-хозяйственного планирования должно лежать развитие техники. С середины 30-х эффективное государственное управление экономикой становится главным предметом не только теоретических поисков, но и практических усилий Николая Вознесенского. Главнейшим вопросом советского планирования он считал установление правильного соотношения между накоплением и потреблением.

При организации первой послевоенной (четвёртой) пятилетки Вознесенский сформулировал условия для восстановления и реконструкции народного хозяйства на базе новых технологий, более рационального размещения производительных сил страны как основы увеличения её промышленного потенциала – второго в мире и первого в Европе. Необходимо в короткие сроки изменить структуру общественного производства и национального дохода. И с этой задачей система управления народным хозяйством успешно справилась. В результате перестройки экономики было быстро восстановлено довоенное соотношение потребления и накопления.

В 1950 году на удовлетворение материальных и культурных запросов населения уже было направлено 74% национального дохода. 26% использовалось для расширения производства, на другие государственные и общественные нужды. Важнейшим источником расширенного воспроизводства в СССР явилось дальнейшее форсированное развитие восточных районов, которое осуществлялось и в довоенные годы, и еще в большем масштабе во время Великой Отечественной. Но пожалуй, главное, что волновало Вознесенского в то время, – перспектива назревшего качественного обновления всего советского общества. Соответствующие теоретические поиски воплотились в подготовленном в 1946–1947 годы проекте новой партийной программы, в котором основной его разработчик – Николай Вознесенский, в то время заместитель председателя программной комиссии, возглавляемой секретарём ЦК Андреем Ждановым – предложил развёрнутую концепцию радикальных демократических перемен в экономике, политике, духовной жизни страны.

Не здесь ли причина того, что талантливого человека убрали? И я считаю, что именно против новой партийной программы и был рассчитан подлый удар. Но товарищу Сталину об этом докладывать не буду. Слишком много возникнет лишних вопросов. А оно мне надо?

Вождь, ознакомившись с последним «интервью» Кузнецова, мрачно замечает:

– Не боишься, Виктор Семенович, что кого-то упускаешь?

– Нет, лишившись в одночасье знаковых лиц, участники заговора задергаются. Рано или поздно себя выдадут.

– Это и есть твоя новая тактика бить по центрам принятия решений?

Сталин рассматривает меня, как ученый зоолог невиданного зверька. Удивляю я его все больше. Мягко отвечаю:

– Необходимо совершенствоваться, Иосиф Виссарионович. Как видите, мои методы дают плоды.

Это я про отчет по Прибалтике. Лихо мы там развернулись. Сотни арестов, десятки тысяч выселенных. И что характерно – со стороны официальной Швеции до сих пор молчок.

– Да вижу, – Сталин усмехается, у нас мысли оказались схожими. – Господа шведы получили зуботычину и помалкивают. Видимо, со времен Петра Первого помнят тяжелый русский кулак.

Дипломатично замечаю:

– Наверное, время от времени нужно им напоминать, каково это.

Вождь встает с места, сейчас он будет думать. Трубку не закуривает, врачи не советуют, но по привычке держит ее рядом. В какой-то момент поворачивается ко мне:

– Ты все еще разрабатываешь планы по Германии?

– Так точно. Потихоньку готовимся.

– В этот раз без лишнего шума?

Киваю:

– В Германии нам есть над чем работать, так что лучше делать это тихо.

– И правильно. Ударим мы позже. И больно ударим.

Это он, о чем? Но поддакиваю.

– Обязательно!

И безо всякого перехода:

– Виновных арестовать, допросить… Дальше ты знаешь, что делать.

– Так точно, знаю.

Смотрит так… как будто в душу заглядывает. Но я хладнокровен и собран, вот и Вождь успокаивается. Как так жить – постоянно никому не верить?