Текст книги "Министр товарища Сталина 2 (СИ)"

Автор книги: Ал Коруд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16
Осеннее умиротворение. Замоскворечье

Кирилл наливался водкой, но не пьянел. Они сидели в пивнухе у знакомой буфетчицы Лба. После той августовской заварушки ему пришлось съехать от греха подальше в другой район. Но легавые, видать, искали мимо. И Лоб снова возился со своими голубями.

– Мы – не банда! Мы – фронтовое товарищество! Нам Господь подал знамение – достойно судить нечестивцев!

Аркадий удивлялся свежим словам, да и переменам в новом товарище. Стал тот как-то вальяжнее и спокойнее. Как будто принял некий обет и неукоснительно его исполняет.

Фронтовики после войны поделились на несколько каст, и тех, кто предпочитал свободу, оказалось не так мало. Ну не могли они устроиться в нынешнем мирке. Так мечтали на войне о мире после, что забыли, каким он оказался на самом деле. Голод, неустроенность, всеобщая бедность. Трудно сказать, каких трудностей сейчас стало больше. И свалить вину только на войну и разруху уже нельзя. Ведь больше не требовалось клепать миллионы снарядов, тысячи танков. Только вот где оно – хотя бы мнимое благополучие? Куда девает советская власть средства? Одна только трескотня в газетах. И ведь голову гордо не поднимешь – тут же её на плаху снесут.

– Война кончилась, Кирюша, кончилась, а мы вот иногда действуем не в равнообъёмных обстоятельствах.

Лоб удивлённо вскинулся. Больно слог у Голикова получился высокопарным. Это всё из-за Аллочки. Любит она читать несовременную прозу, вот и его заразила.

– А ты умеешь поражать мыслию, Аркаша.

– Хочу остаться самим собой, – пошутил он не в меру легковесно. – Знаешь, в любой стране, во все времена недостатка в донкихотах не было.

Глаза Кирилла сверкнули:

– Не ты один, брат. Ты бы знал, как иногда охота попортить некоторым прихвостням попочку прикосновением грубой обуви где-нибудь в тёмном переулке. Терпеть патентованных проституточек и шкурников не могу! А за войну шкур в фильдеперсовых носках развелось в тылу предостаточно! Всех бы связал одной верёвочкой – эти безлиственные леса, мёртвые! Видел их на войне?

– Ты о чём?

– О предателях.

– Знаешь, Кирюха, не хочу о них говорить. Хочу простора и любви!

Лоб ухмыляется, затем видит кого-то за спиной Голикова и радостно восклицает:

– Кого там чёрт принёс!

– Мира всей честной компании.

Гриша окидывает простецкий стол и уходит к дебелой буфетчице за закуской. Он умеет говорить и уговаривать. Лоб по причине поздней осени на мели. У него сезон с голубями закончился, а за лето он привык жить широко, потому и страдает. Аркадий – в бедных студентах. Живёт с Аллой на стипендии и подработки. Продавать ему уже особо нечего. Не пистолет же трофейный сдавать? Но не жалуются. Им хорошо вместе: учёба и работа отнимают свободное время и не дают закиснуть в нудных мыслях. Вот и сейчас выбраться на встречу оказалось непросто. Григорий садится с парой тарелок и ставит стакан под водку. Немудрёная закуска – сосиски с зелёным горошком, но у Голикова внезапно появляется слюна: жрать охота. Гриша к тому же достаёт из вещмешка хлеб, режет его на крупные куски и добавляет сало. Тут же маленькие луковицы – лейтенантский лимон. Так шутили на войне.

– Едай, братва, босяцкий подгон!

– Шикардос, – Лоб долго не размышляет, разливает по стаканам пахучую водку.

С соседних столиков на них косо посматривают, но все уже и тут знают, кто такой Лоб. Да и слухи про «банду фронтовиков» ходят разные. Они выпивают, Аркадий быстро заливает сладким чаем горечь казёнки.

– Гриша, где так вкусно кормят? – спросил Голиков, смачно жуя бутерброд с салом. Сальцо оказалось нежным, с мясными прожилками, и навевало смутные воспоминания о Польше и немецких фольварках.

– Да это в обмен получили с одного из районов. Я же в артели сейчас – мы чугунную и эмалированную посуду делаем. Да много чего ещё. Работа не пыльная: если крутиться, то можно заработать.

Кирилл хохотнул:

– Вот в жизнь не поверю, что ты штампуешь сковородки.

– И правильно, – шустрый парень, смахивающий на пацана, ехидно улыбнулся. – Экспедитором я. Что деньга? Тут носом крутить надо. Где на что обменять. Народ без посуды не может, готов отдать лишок.

– Маслом и салом?

– Хотя бы и так. Откуда у колхозника лишние деньги? А правление за трудодни даст сковородками и тазиками. Все довольны!

– Ушлый ты, брат!

Лоб разлил ещё по одной и достал из сумки вторую бутылку. Аркадий заметил недовольное лицо буфетчицы и прошептал Грише:

– Пиво, что ли, взять? – подорвался Гришаня.

– Да сиди. Потом закажу чего-нибудь, я нынче богатый. Слышно, что от Мишки?

– Ага, – Голиков напрягся: а чего Лоб до сих пор молчал? – Весточку со знакомым послал. Мол, всё получилось, пашет на путине.

– В рыбаки подался. Вот умора!

– Зря так, Аркаша. Он давно хотел, ещё в школе. Это Лоб вместо него на флот попал. Вот Косому и обидно.

Кирилл махнул рукой:

– Что я там на катере и видел? Мы – морская пехота. Только тельниками и отличались. Но Косой – молодец. Пишет, что отработает год, может, пойдёт в загранфлот. Туда сразу не берут.

Григорий махнул стакан водки, закусил и блаженно протянул:

– И пойдёт наш Мишка по миру. Так мы его и видали!

Аркадий отчего-то внезапно напрягся. Было тут некоторая недосказанность.

– В смысле – моряком мир посмотрит?

– Да по-всякому, знаешь.

Григорий неожиданно потерял интерес к разговору. Лоб криво усмехнулся, выбил пробку из бутылки и разъяснил:

– Уйдёт Мишка. Насовсем. Давно мечтал. Был друг – и нет друга. Между нами – океан и границы. Земля же, между прочим, круглая.

До Голикова наконец начало доходить. Сначала ему стало жарко от осознания, затем зябко.

– Да вы что! Вот так просто… говорите.

– А что? Мы давно его знаем. Ты… браток уже проверенный, свой. Не побежишь же…

– Ещё чего! Просто…

Лоб наклонился ближе и прошелестел:

– Ты пойми, Аркаша, мечта у него была с детства. Зурбаган, паруса, чужие земли.

– Да всё проще, Кирюша: нашего Мишку Европа по лбу шибанула. Да ты и сам видел небось, – Григорий повернулся к Голикову, – как там живут. Мы в Австрии стояли. Благодать по округе! А Вена? Опера? Вот честно, уезжать не хотелось. И чего бы так не сделать? Раз мы победили – нас туда, пожить по-человечески на богатом. А этих – к нам, пусть вкалывают и грехи земные замаливают.

– Кто ж такое разрешит?

– Вот так и живём. Им всё, нам – жопа. Нюхай, брат, да смотри не забывайся.

– Да ничего, не наводи тоску. Слюбится.

Лоб и Гришаня переглянулись – улыбки у них были грустные.

– Только не видать этих дней ни тебе, ни мне.

Голиков порывался что-то ответить друзьям резкое, но внезапно осекся. Что он им мог сказать? Видел ведь всё сам, пока домой ехал. Три года прошло, а как вчера. Рухнула их жизнь за войну далеко вниз. И из этой проклятой ямы им ещё долгонько выбираться. Вот есть у человека мечта. Он ощущает себя свободным. Не за это ли, по существу, боролась советская власть? Мысль ему показалась необычайно смелой, и он решил её запить водкой.

– Вот это по-нашему, Аркаша!

Лоб его поддержал. На душе захорошело, и они стали вспоминать жаркие августовские дни. После изгнания гопников-конкурентов дела у Лба пошли наверх, и в конце сезона он неплохо заработал. Голиков также успел поучаствовать и сделать за счёт этого небольшие запасы. Учёба начиналась сложно, и в первые недели ему совершенно некогда было подрабатывать. Это же сколько лет прошло после окончания школы! Иногда он так и засыпал с книжкой в руках. Алла приходила с вечерней смены и, смеясь, укладывала его спать. Но часто они задерживались друг другом, и на сон оставалось не так много. А ведь приходилось ещё тратить время на быт. Хорошо хоть он заготовил достаточно дров в конце лета – им было чем топить. Ели, конечно, что придётся. Но не жаловались. Он привык на фронте обходиться малым, Алла мечтала скорее закончить учёбу. У неё были виды на науку, и её целеустремлённость нравилась Аркадию. Он и сам не желал быть простым инженером на заводе. Будучи военным, постоянно что-то придумывал. Особенно после войны. Но армейское начальство посматривало на его изобретения косо. По их мнению, порядок обязан быть неизменным!

– Не донкихотствуй, пожалуйста, Аркаша.

Они лежали рядом под одеялом, грея друг друга. Печка давно погасла, хилые окна плохо держали тепло. Придётся искать замазку и бумагу и обязательно заняться ими в воскресенье. Иначе в морозы совсем замерзнут.

– А что такое?

– Знаешь, в войну выжило много злых людей. Пока самые добрые погибали на фронте.

Аркадий ответил не сразу.

– Вот и ты рассуждаешь, как…

– Твоя банда?

– Мы не банда.

– Только мне не говори. Я знаю вас больше. Со стороны – чистые головорезы.

Снова в её голосе усталая горечь.

– Будешь чураться моих друзей? У меня больше никаких не осталось. Сгинули, как будто и не было.

– Прости, – Аркадия чмокнули в щёчку, – не буду. Они хорошие. Просто…

– Опалённые. Мы все – опалённые дети войны.

– Тебе бы в писатели идти.

Голиков присел, затем накинул на себя тужурку и двинулся к окну. Там зажёг спичку и прикурил папиросу.

– Ты говоришь, как наш комсомольский секретарь. Я недавно помогал ей со стенгазетой.

– Она… хорошенькая?

– Ну, вроде да. Такая русая коса, и на щеках ямочки.

– Прямо лучше меня? – Алла кокетливо сдвинула одеяло, показав тяжелую грудь и округлое бедро.

– Э… так нечестно! Я же не видел её без одежды.

– Вот ты какой! Хочешь её без одежды!

Они любили шутить на грани приличий по ночам – так разогревались перед ещё одним «заходом». Голиков никогда не подумал, что у него может быть сексуальный мандраж. Наверное, у них с Аллой оказалось схожее либидо. Таким умным словом девушка называла их влечение друг к другу. Странно – так внезапно сразу перейти к взрослой жизни. Уходили на войну они не целованными мальчиками. А вернулись разве что со всяким грязным опытом. Общение с обычными женщинами давалось с трудом.

Разговор продолжился рано утром. На завтрак были бутерброды с невесть откуда припасённым сыром.

– Что всё-таки ты вчера вкладывала в понятие «донкихотства»?

Алла тяжело опустилась на стул.

– У нас арестовали Николая Семёновича.

– За что? Он же всю войну в госпитале проработал!

– Да случился у него конфликт с новым деканом. Эта сволочь пересидела фронт в Ташкенте. Сыто ела, вкусно пила. Но пробилась на высокий пост и начала расставлять своих людей. Вот Николая Семёновича и пожелали удалить.

Есть сразу расхотелось. Аркадий поставил чашку с чаем на стол и угрюмо уставился на мокрое от дождя окошко.

– Пробовали писать?

– Да куда там, Аркаша. Партком за этого гада – горой. Заслуженный работник, верный сталинец.

– Что-то не так в этом мире, Алла. Не так.

Девушка взглянула на потемневшие глаза любимого и засуетилась.

– Я тебе горячего налью, ты кушай. Ну что вам там в столовой дадут! Аркашенька, дорогой, ты пойми. Это вы вернулись спустя столько лет, и в вас сидят детские воспоминания. А было всегда непросто. Мы просто юнцами этого не замечали. Это вы там, в грязи и крови, мечтали о лучшем мире. Грезили им, он казался вам будущей сказкой. Мы же тут оставались и всю эту грязь видели воочию. Ничегошеньки не поменялось. Сволочь оставалась сволочью, трусы писали себе бумажки. Воровали, мародерили. Если что не так – могли на тебя донос написать. И им верили.

– Как же так! – из груди Аркадия вырвался стон.

– Молчи-молчи, мой дорогой, – девушка встала на колени рядом и обняла его. – Всё сбудется. Вас много, смелых и чистых ребят. Война сожгла на вас всё наносное и плохое. Я верю: когда-нибудь вы встанете вместе и всё измените.

Аркадий невидяще смотрел на свою женщину. А ведь она правильные слова говорит. Только вот кто? Он погружён в учёбу, хочет заняться конструированием и разработками, а не сидеть просто на заводе. Это его путь! Мишка выбрал свободу и вольность. Лоб так и будет угрюмо сидеть в пивной, оттаивая лишь в голубятне. Гриша погряз в размене своей жизни на материальные удовольствия. А что другие? Он не знает. Нет у них своего круга. И внезапно он понял, что это плохо. Очень плохо. Зато сейчас Голиков знал, что делать.

Глава 17
25 ноября 1948 года. Москва. Беседы о партии

Планировал сегодня мини-выходной, но с утра раздался звонок от Жданова. Ждёт, зараза, меня сейчас на правки. Как бы я ни брыкался, но Вождь бдит и заставляет вникать во внутрипартийные дела. А чего в них вникать? Там чёрт ногу сломит! Такую квазиструктуру, как ни пытайся, исправить невозможно. Что доказали все будущие первые и генеральные секретари. Партия и командующая ею партноменклатура – система в себе. Вот и Сталин наивно думает, что сможет хоть что-то с ней сделать. А фигушки вам! Там разве что можно поправить положение труселей, чтобы тестикулы не жали.

В будущем, на месте Брежнева, я хоть попытался построить ЦК и крупные парторганизации. С помощью Черненко удалось навести порядок с документооборотом. Затем пришла очередь Информбюро и репрессий. То есть я частично повторил путь Сталина. Такие вот пироги. И всё равно приступать к глубокой реформе Советов и КПСС я оставил Машерову и новой поросли. Уже с помощью научных методов и путём выращивания свежих кадров. Не знаю, получилось ли у них поиграть в демократию. Но тоталитарность хороша в меру, когда имеет некие компенсирующие элементы в социальном механизме.

Честно, на посту Генсека заняться этим было некогда. Вытаскивал страну из экономической жопы, затем строил мегакорпорацию под названием СЭВ, чтобы было на что опираться. Затем с помощью прокси давил на периферии и только собирался начать зачищать мировую закулису, как меня вышибли из седла. Так что считать себя выше местных по морали не могу. Зато сейчас в теле Абакумова от неё и вовсе освобождён. Он – сатрап, карающий меч революции и режима. Что с меня взять?

В таком духе я и отвечал Хозяину, когда он меня припёр к стенке. С одной стороны, хорошо: Сталин не считает меня крупным политическим игроком, что может составить конкуренцию. Резвый помощник, который по каждому поводу имеет собственное мнение, – не самый плохой вариант. По его мнению, я одержим внешней политикой, а советскую экономику рассматриваю в этом же плане. Мой интерес на текущий момент – передовые технологии. Советское руководство уже осознало, что за ними будущее. В принципе Вождь и так об этом догадывался. Не зря проводил так стремительно и жёстко индустриализацию. Только она и позволила нам выстоять против Еврорейха. Страшно подумать, что случилось бы иначе. Отступали бы до Урала и потеряли половину населения. Затем идти под крылышко к Рокфеллерам? Нью-йоркские дельцы явно недовольны исходом войны. Они ожидали от нас меньшего успеха.

СССР же остался достаточно сильным, чтобы бросить мощные ресурсы на выживание в постъядерном мире. Ну-ну, скоро дельцов ждёт неприятный сюрприз. Атомщики затаились – у них намечается какой-то прорыв. Заказы в комиссию сыплются один за другим. От ракетчиков и авиаконструкторов – также. Материалы, сплавы, станки, технологии. И далеко не всё мы готовы выполнить немедля. Об этом я, кстати, Сталину на последней встрече и доложил. Он тут же спросил, что мне для этого требуется. Так, с нажимом: мол, выполняй, раз обещал. Я всего лишь попросил расширения полномочий. И сам не ожидал, что Вождь тут же подпишет бумагу. Такую бумагу, которая всем бумагам Бумага!

Вот что мне в здешнем вертепе нравится из крайне немногочисленных удовольствий. Кроме хорошего джаза в ресторане «Москва», сюда можно причислить Слово Вождя. Хрен кто посмеет ему перечить! Дело даже не в репрессиях. У него в народе безмерное уважение как к руководителю. Так и живём: одни поклоняются, другие ненавидят. Всё как у людей. Что же по поводу джаза. Я вот подумал: почему бы не пригласить работать туда Олега Лундстрема? Место знаковое. Переговорил с кем нужно, приехал в ресторан, познакомился с музыкантами. Поначалу они меня откровенно побаивались. Потом я станцевал фокстрот, много шутил – ребята оттаяли. Да и предложение для них на самом деле неплохое. Ведь кроме самих денег важна и кормёжка. Доставать продукты в полуголодной Москве – настоящий квест. Да и публика тут собирается приличная. В дальнейшем помогут по старой дружбе. Обещал Лундстрему, что если получится, замолвлю за джаз словечко.

Похоже, музыкант принял меня за высокопоставленного покровителя. После войны и похода по Европам в столице страны поселилась некоторая вольность. В XIX веке это кончилось восстанием наивных декабристов. Здесь же – фрондерством золотой молодёжи. Но на самом деле метастазы пошли дальше, особенно в культуре. Мы в очередной раз невольно ощутили себя частью Европы. Но политически себя противопоставляли ей. Вот такой дуализм в итоге и разрушил страну без чётко выверенной идеологии. Но это уже к товарищу Жданову. У меня пока есть стремление набить как можно больше ништяков и разыграть козырные карты. Потом посмотрим! В «Москве» же – шкурный интерес. Хотя нет – постельный.

Там у меня постоянно забронирован номер для Маши. Чертовка! Не выходит у меня из головы. Пытался забыть… но не получилось. И непонятно, чего тут больше – влияния самого Абакумова или мой личный интерес. Влюбился, что ли? Всё-таки Антонина досталась мне в приданое. Для меня, по сути, чужая женщина. А Машенька – она воздушная. Смелая и в меру наивная. К тому же доставшаяся ей от природы изумительная фигура тщательно отполирована спортом. Я такого тела не щуп… не видел никогда. Кроме младых лет в бабниках не ходил. Так что слаб человек, не могу без неё. Но опять же, на разврате меня не поймаешь. С Антониной мы не расписаны. Другие мужчины в мундирах меня поймут и не осудят. Хозяин лишь благосклонно улыбнётся в усы. Что с этого мерзавца возьмёшь – горяч и молод! Куда ему в политику⁈ То есть одни плюсы. Чем и пользуюсь.

Жданов являлся инициатором и организатором крупнейших идеологических кампаний. Например, борьбы с формализмом в искусстве в 1934–1936 годах, а также послевоенных кампаний против интеллигенции и космополитизма. Он лично курировал работу Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), разрабатывал проекты постановлений по вопросам культуры, науки, образования. Его идеи легли в основу реформы школьного образования, создания новых учебников истории, формирования творческих союзов под жёстким партийным контролем. Он выступал за коренную реорганизацию системы пропаганды и агитации, усиление партийного контроля над культурой, наукой и образованием. Он инициировал создание новой системы партийного просвещения, ориентированной на воспитание советского патриотизма и преданности «линии Сталина». Такой вот реал-политик. Пожалуй, если его пнуть в правильном направлении, вышел бы толк. Сейчас же он занят партией и её строительством. Война прервала естественный ход развития и сильно повлияла на новую расстановку сил. К тому же многие поняли, что Вождь не вечен.

Принципиальное решение о необходимости проведения послевоенного съезда большевистской партии приняло Политбюро в январе 1947 года по инициативе Жданова. Его тут же поддержал Лаврентий Берия. В последний день пленума 1947 года, 26 февраля, именно Жданов объявил собравшимся партийным руководителям, что «в конце 1947 года или, во всяком случае, в 1948 году наверняка предстоит созыв очередного XIX съезда нашей партии». Кроме того, в целях оживления внутрипартийной жизни, он предложил принять упрощённый порядок созыва партийных конференций, проводя их ежегодно с обязательным обновлением по их итогам состава пленума ЦК не менее чем на одну шестую. Решением Политбюро от 15 июля 1947 года в связи с намечавшимся созывом съезда партии создаётся комиссия во главе с А. Ждановым для подготовки новой Программы ВКП(б).

Глобальные изменения в стране и мире после Второй мировой войны должны отразиться и в основном документе правящей в СССР партии. Жданов неожиданно вносит в проект новой партийной программы следующие слова:

– «Особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ… [который] по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций.…Русский рабочий класс и русское крестьянство под руководством ВКП(б) дали всем народам мира образцы борьбы за освобождение человека от эксплуатации, за победу социалистического строя, за полное раскрепощение ранее угнетённых национальностей».

По сути, такая формулировка не только официально закрепляла ведущее и центральное значение русской нации в СССР, но и провозглашала для неё почти мессианскую роль в мире. Сталин на полях этого черновика поставил отметку: «Не то». В подготовленном Ждановым проекте программы партии подчёркивалась и особая роль русской культуры как самой передовой из культур составляющих СССР народов. В ждановской формулировке это звучало так: «ВКП(б) будет всячески поощрять изучение русской культуры и русского языка всеми народами СССР». Это положение также отвергли Сталин, и оно не вошло в итоговый вариант проекта.

Я к тому же вспомнил любопытный разговор, который записал сын Жданова Юрий:

– 'Анализируя итоги прошедшей войны, в узком кругу членов Политбюро Сталин неожиданно сказал:

– «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен был бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться».

Наступившую тишину нарушил отец:

– «Мы, вопреки уставу, давно не собирали съезда партии. Надо это сделать и обсудить проблемы нашего развития, нашей истории».

Отца поддержал Н. А. Вознесенский. Остальные промолчали. Сталин махнул рукой:

– «Партия… Что партия… Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков… Необходим предварительный глубокий анализ…»

Вернувшись домой и рассказав о случившемся матери, отец вздохнул: «Не дадут…»'

Вот так поворот, не правда ли? Сам Вождь понимает, что партия выращена не та. Не было столько изменников, но гонения продолжаются. Какой-то несусветный маразм. И вот как в такой обстановке работать? А просто: жёстко и эффективно! Пока машина едет – следует использовать её во благо и сохранение нации.

– На ваш вопрос, Виктор Семёнович, ещё раз поясняю. Новый устав партии, принятый на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году, впервые официально закрепил за партийными организациями предприятий, колхозов и государственных учреждений не только право, но и обязанность контролировать деятельность соответствующих администраций. Цитирую:

– «Для повышения роли первичных партийных организаций производственных предприятий… и их ответственности за состояние работы предприятий этим организациям предоставляется право контроля деятельности администрации предприятия». Оговорку сделали только для высших органов государственного управления – наркоматов. В них установили особый порядок партийного контроля: «Наркоматские партийные организации, которые в силу особых условий работы советских учреждений функциями контроля пользоваться не могут, обязаны сигнализировать о недочётах в работе наркомата и его отдельных работников и направлять свои материалы и соображения в ЦК ВКП(б) и руководителям наркомата».

Великая Отечественная война в свою очередь внесла существенные изменения в структуру управления государством. Экстремальные условия управления в годы войны сказались и на положении партийного аппарата во властной конструкции. Можно обоснованно утверждать, что за годы войны партийный аппарат фактически превратился в придаток хозяйственного аппарата. Даже «существовала возможность поглощения партии хозяйственниками». Так что сейчас самое время вернуться к реализации концепций конца 1930-х годов с учётом новой обстановки. Нужны меры по повышению политической подготовки членов партии. Другим важным направлением станет повышение уровня образования, и прежде всего политического, руководящих партийных работников. Это же никуда не годится, когда областью или городом управляют необразованные люди.

Я думаю о своём, что замечает Жданов, недовольно выговаривая:

– Не интересно тебе, Виктор Семёнович?

Я поднимаю голову. Этот человек мне должен. Годы жизни. Да и не случилось сейчас Ленинградского дела, из-за которого настоящий Абакумов споткнулся. Я про долг ему ещё ни разу не напоминал, но он знает: придёт время – спрошу.

– Сухо. Вам нужно изменить подход, Андрей Александрович. Сделать язык проще и понятнее для низового состава. Сами же упомянули, что в партии много необразованных людей. Поработать, что ли, с грамотными журналистами или даже писателями. Товарищ Ленин, говорят, умел зажечь сердца. И обратить наконец внимание на долю русских в партии. А то у нас всё советское и ничьё – товарищи из коренных русских областей такой расклад не всегда понимают. Как в бой идти – так вспоминаем русских полководцев и князей. Как мир наступил – так у нас всё опять общее.

Жданов ожидаемо напрягся. Видимо, не ожидал, что я в курсе некоторых его симпатий. Спустя десятилетия выжившие очевидцы настроений и раскладов сил на самом олимпе советской власти не раз отмечали русофильские настроения ждановской команды. Так Молотов почти мимоходом упомянул, что в связи с ними «был какой-то намёк на русский национализм». Анастас Микоян, рассказывая о Николае Вознесенском как о «грамотном, образованном экономисте», высказался более ярко: «…как человек Вознесенский имел заметные недостатки. Например, амбициозность, высокомерие. В тесном кругу узкого Политбюро это заметили все. В том числе его шовинизм. Сталин даже говорил нам, что Вознесенский – великодержавный шовинист редкой степени. „Для него, – говорил, – не только грузины и армяне, но даже украинцы – не люди“».

У Микояна имелись свои счёты к Вознесенскому – оба занимались вопросами экономики, нередко были жёсткими противниками. И воспринимать такие пассажи в его мемуарах стоит критически. Однако для интернационалистов из «инородцев» с окраин Российской империи некоторые моменты в поведении русских коммунистов действительно могли казаться проявлением русского национализма. Но это именно в том восприятии, обострённом этническим происхождением, идеологическим пафосом интернационализма и политическим соперничеством. В реальности марксист и коммунист Вознесенский в своих убеждениях, конечно же, далёк от «великодержавного шовинизма». Но Россия, крупнейшая республика Союза, находилась в центре его внимания как высшего руководителя экономики. Отношение к другим республикам, приправленное властолюбием и резкостью Вознесенского, действительно, могло восприниматься как высокомерие с националистическим оттенком.

Русофильские настроения группировки Жданова на пике влияния в 1947 году проявились и в показательной попытке скорректировать, фактически изменить партийно-государственное устройство СССР. Спустя двадцать лет Никита Хрущёв так вспоминал об этом: 'Как-то после войны, приехав с Украины, я зашёл к Жданову. Тот начал высказывать мне свои соображения: "Все республики имеют свои ЦК, обсуждают соответствующие вопросы и решают их или ставят перед союзным ЦК и Советом Министров СССР. Они действуют смелее, созывают совещания по внутриреспубликанским вопросам, обсуждают их и мобилизуют людей.

В результате жизнь бьёт ключом, а это способствует развитию экономики, культуры, партийной работы. Российская же Федерация не имеет практически выхода к своим областям – каждая область варится в собственном соку. О том, чтобы собраться на какое-то совещание внутри РСФСР, не может быть и речи. Да и органа такого нет, который собрал бы партийное совещание в рамках республики". Я с ним согласился: «Верно. Российская Федерация поставлена в неравные условия, и её интересы от этого страдают». «Я, – продолжал Жданов, – думаю над этим вопросом. Может быть, надо вернуться к старому, создав Бюро по Российской Федерации? Мне кажется, это приведёт к налаживанию партийной работы в РСФСР»'.

Из показаний убитого Кузнецова выходило, что в стане сторонников партии РСФСР произошли разногласия. Если Жданов с группой лиц считал Бюро по Российской Федерации лишь ступенью в общесоюзном кодексе, то его оппоненты в Ленинграде рассчитывали здорово подвинуть окраины. Даже можно сказать – со временем перехватить большую часть власти. И в какой-то момент Жданов пришёл бы к Сталину сам, чтобы сдать оппортунистов. Вот они почуяли его настроение и начали действовать первыми. Но больно уж неуклюже. Заговор, отравление. Хотя надо признаться: если бы я не следил, убить Жданова у них получилось бы. Что уж там произошло бы дальше – неизвестно.

И мне не удалось доказать, что подбил их на это решение именно Хрущёв. Но ладно, самую гидру мы так или иначе задавили, остальные будут помалкивать. Они не главари, и «буйных» мало. Вон как на том «ленинградском процессе» эти партийные вели себя низко и подло. Канючили, обваливали друг друга в грязи, вымаливали прощение. Большевики, твою мать! Это и бесило больше всего. Палач в виде Абакумова в тюрьме вёл себя достойно, а партийные лидеры жидко обосрались. Ещё раз подтверждаю своё мнение, что мне с ними не по пути. Хозяина нужно убирать и всю конюшню зачищать, давая дорогу молодым. Так что товарищи Суслов, Устинов, Косыгин и Шелепин – ждите меня в гости.

В общем, не задался у нас разговор о партии. Зато мы неплохо побеседовали о международной обстановке. Тут мне Жданов нужнее. Он может напеть Вождю. Да и сам несколько опешил от моих новостей.

– Говорите, Виктор Семёнович, что будет создан военный блок против СССР?

– Военно-политический – на основе англосаксонского сотрудничества. Ну и недобитых нацистов туда же. Мелочь никто не спрашивает, но зовут и Францию.

– Тогда что же? – до партийного лидера начинает доходить. – Нам снова воевать?

– В открытую не полезут. Особенно когда мы ядерной бомбой бахнем. Но гонку вооружений их непреклонная позиция раскрутит.

– Зачем тогда ООН создавали? Хотели же разбираться в кризисах мирно.

– Для прикрытия. Нужно требовать переноса местонахождения ООН в нейтральную страну. А нам бы подумать хорошенько о противодействии. И тут мне не помешает ваша помощь.

У Жданова блеснули глаза.

– Товарищ Сталин упомянул, что ты что-то лихое придумал.

– Он обо всём ещё не знает.

Снова у ленинградца сверкнуло во взгляде.

– Тогда в чём моя помощь заключается?

– Мне нужен выход на Георгия Димитрова. Он тяжело болеет – пусть приедет сюда. Мне потребуются его связи на Балканах.

Жданов глубоко задумался:

– Ты же знаешь, что он что-то мутит с Тито. Мы же с ним не в ладах.

Смотрю на партийного лидера ехидно. Сейчас поплачешь.

– Объясню просто: нам жутко невыгодно поражение греческих левых. И для их поддержки можно использовать хоть черта.

– Почему? – пухловатое лицо лидера вытянулось.

– Потому что турков уже обхаживают. Американцы желают разместить у них свои военные базы. Хочу процитировать из речи Трумэна на заседании Конгресса 12 марта 1947 года: