Текст книги "Покажи мне звезды (СИ)"

Автор книги: Агата Аргер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

Ивана это стало раздражать…

Смотреть на скамейку выходя из дома. Где-то глубоко на подкорке ждать, что девушка будет там. Сидеть, как и два дня назад в своем дурацком капюшоне, закрывающем почти все лицо и бездумно рассматривать ночное небо.

Мужчина одернул себя и мысленно отругал, когда взгляд перескочил на пустующее утром дерево. Еще больше отругал, когда понял, что… расстроился, не увидев воробышка. Немного, но все же…

Вчера поздно вечером, когда звезды уже полноправно захватили небо, они расстались. Иван вошел в подъезд, но в последний момент придержал дверь и застыл на секунду. В голове мелькнула мысль, а что, если… Но нет, отмел ее сразу же, не дав сформироваться полностью. Да и девушка ведь правда не просила помощи. Не ждала ее, не требовала ничего… Она просто сидела там. Отчего-то…

У каждого человека есть причины поступать так, а не иначе. И у ее они явно были. Просто… Воронову, по сути, всё равно. Да, она интересная, но не до такой степени, чтобы…

Иван никогда не был человеколюбом. У него почти напрочь отсутствовала эмпатия в полной ее мере. Ему были чужды страдания и проблемы других людей. Ему плевать на всех, кроме себя самого. Нет, он не родился таким…

Стал. И даже не по собственной воле.

Пришлось…

Воронов не был жестоким, не причинял намеренно боли, в принципе обходил конфликты стороной, выбирая для решения проблем ум, а не силу. Его не трогали ни женские слезы, ни чужие трагедии. Так проще… По жизни и вообще…

Когда-то давно не в меру умная женщина, халатно относившаяся к своей работе, не разобравшись, даже не попытавшись понять тогда еще маленького мальчика, размашистым почерком написала: «диссоциальное расстройство личности». Социопат, другими словами. Не понимая своей неразумной блондинистой головой, что поставила крест. На будущем ребенка, на нем, как на личности в целом…

А ведь все было на поверхности, ты только копни чуть глубже! Загляни под одеяло, которым он был укрыт с головой. И сразу всё станет понятно. Только делать этого никто не хотел, а он… привык. И научился жить по-новому.

Сидя за рулем машины в ожидании, пока загорится зеленый, Иван почему-то вспомнил список – бумажку, которая перемещалась с ним по жизни начиная с шести лет и до шеснадцатилетия. Стоило только взглянуть на которую, и взрослые больше ничего не видели. Ни самого ребенка, ни его горящего, молящего о помощи взгляда…

Ничего.

Только чертову бумажку.

Бессердечное равнодушие к чувствам других.

Грубая и стойкая позиция безответственности и пренебрежения социальными правилами и обязанностями.

Неспособность поддерживать взаимоотношения при отсутствии затруднений в их становлении.

Неспособность испытывать чувство вины и извлекать пользу из жизненного опыта, особенно наказания.

Выраженная склонность обвинять окружающих или выдвигать благовидные объяснения своему поведению, приводящему субъекта к конфликту с обществом.

Чрезмерная раздражительность.

Патологический лжец.

Тогда и спорить с кем-то было глупо. Доказывать свою правоту, кричать и бить себя в грудь объясняя, что он не такой. А потом… всё стало безразлично. Им так проще? Пусть. Он выживет, выберется, сам себя вытащит из болотной топи, пусть даже и тянуть придется за волосы.

Иван провел ладонью по тем самым волосам взлохмачивая. Не специально. В его жизни все было разложено по полочкам. Все было правильным и на своих местах. И даже прическа всегда была идеальной. А эта привычка – тянущаяся к голове ладонь – осталась оттуда, из глубокого детства, отдавая в зачерствевшее сердце болезненным уколом. Все-таки живо еще. И оно, и память…

Воронов припарковал машину, выключил фары и взглянул на темное небо через лобовое стекло. Интересно воробышек будет сегодня на скамейке? И тут же отмахнулся. Ему ведь… плевать. В разговорах с девушкой он даже не пытался узнать о ней что-то личное кроме возраста. Это было ни к чему. Все эти подробности, трудности явно…

С ней интересно общаться. Она сумела разбавить его четко выстроенную жизнь чем-то новым. Пока еще не укладывающемся в голове, но точно не вызывающим отторжения.

Иван вздохнул, посмотрел в зеркало заднего вида, провел руками по волосам, возвращая их в привычное состояние, и вышел из машины. Сегодня было жарко. Даже сейчас, в сумерках в воздухе ощущалось душное дыхание лета. Пиджак лежал на локте, рукава рубашки закатаны до него же. Еще стоя в пробке Иван снял запонки, забросив их в карман и выдохнул, почувствовав легкое касание воздуха на голых руках.

Шел по парковке медленно, расслаблено. Усмехнулся всплывшему в голове вчерашнему разговору. «Энергетический вампир»… Это же нужно придумать такое. Хотя, если задуматься… Возможно отчасти она и была права.

Он подошел к подъезду, вскинул голову, одновременно выбрасывая из нее снующие мысли и оборачиваясь на скамейку…

Которая сегодня была пуста.

Иван замер на секунду, усмехнулся, еще раз поднял взгляд на небо и вошел в подъезд.

* * *

Турка только что сваренного кофе стояла на плите, распространяя по кухне терпкий, насыщенный запах.

Воронов достал чашку, налил густую жидкость и вышел на балкон. Одетый в одни только домашние штаны, с голым торсом, на который падали капли от мокрых волос, он рассматривал огни ночного города.

Ивана никогда не пугало одиночество. Ему было спокойно и комфортно наедине с самим собой. У него была интересная любимая работа, которой он отдавал почти все свое время. Не жалея, просто потому что сам так хотел. Он много путешествовал, изъездил без преувеличения полмира. Любил искусство в разных его проявлениях… Посещал выставки, ходил в театры, бывал на аукционах…

И почти всегда один.

И… его это устраивало. В полной мере.

Вокруг не существовало людей, которые отнимали бы его время, силы. Ему не приходилось подстраиваться под других, поступая в разрез своему мнению и принципам… А так всегда бывает в отношениях. Всегда. Даже если они идеальны.

Возле Ивана не было того самого… балласта, который тянул бы его.

Вниз, в сторону. Это не важно.

Важно лишь то, что он любил свою жизнь такой, какой она была сейчас.

Волосы почти высохли. Душный воздух проникал в помещение через большие, раскрытые настежь французские окна. Можно сделать проще – просто включить кондиционер…

Но Иван любил его – воздух.

Настоящий, чистый.

Пусть даже и слегка душный.

Внезапный порыв ветра нарушил возникшую тишину. Ворвался в окна, зашелестел среди листьев деревьев. Иван убрал чашку на стоящий рядом стол, вдохнул, раскрывая легкие, улыбнулся. Покрутил головой, склоняя ее то к левому, то к правому плечу, расслабляя мышцы, а потом опустил и взглянул на аллею между домами.

«Карманы» его всегда смущали. Просматривая различные варианты квартир вместе с риелтором и наконец отыскав то, что ему было по душе Иван на секунду засомневался. И сомнения таились именно в них – в «карманах».

Район был престижным, молодым и притягивал к себе таких же молодых людей. Воронов прекрасно помнил свою молодость и пусть он сам не мог похвастаться беззаботностью и состоятельностью в то время, но он знал, как пресловутая молодёжь может отдыхать. А с подачи и под чутким руководством человека созданные природой укромные уголки были идеальным местом для отдыха.

Но как ни странно его опасения не оправдались. За четыре года Иван ни разу не пожалел о покупке именно этой квартиры. Здесь всегда было спокойно и тихо. Днем по аллеям чаще всего гуляли молодые мамочки толкая впереди себя коляски, иногда пожилые парочки держась за руки. Вечерами можно встретить компании, но и они не доставляли неудобств. А ночью и вовсе «карманы» зачастую пустовали. Вот и сейчас аллея, освещаемая фонарями, была пуста.

Только в одном «кармане» сидел человек.

Его и видно было лишь слегка. Даже с высоты двадцать второго этажа просматривалась одна макушка. В другой раз взгляд не зацепился бы за спрятанную в черное фигуру. Но капюшон…

Мужчина долго смотрел на одинокого воробышка. Что-то крутил в голове, размышлял. А потом молча развернулся, вошел в комнату, прикрыл за собой балконную дверь. Достал из гардеробной футболку, толстовку… Надел.

На кухне вынул из шкафчика два стакана, наполнил оставшимся в турке кофе, закрыл крышками… Обулся, бросил на себя долгий взгляд в зеркало у двери.

И вышел.

* * *

– Добрый вечер, – мужчина остановился у скамейки и протянул сидящей на ней девушке бумажный стакан. – Это просто кофе. Не пугайтесь. В ответ ничего не попрошу, – усмехнулся, но тут же спрятал улыбку, заметив внимательный, серьезный взгляд из-под опущенных ресниц. Для нее это, видимо, действительно было важным. Не быть до́лжной…

– Здравствуйте, Иван.

Девушка выглянула из глубины капюшона, немного замялась, но протянула руку с длинными тонкими пальцами и приняла кофе. Ему от такого простого движения вдруг стало легче. Необъяснимо, но ощутимо.

Иван сделал два шага назад, отошел к противоположному концу скамейки, стоящей в «кармане» полукругом, и присел, откинувшись на спинку. Всё это время он ощущал на себе ее взгляд – внимательный, пристальный. Она держала стакан с горячим кофе неотрывно изучая мужчину, а он… поднял голову к небу. Чтобы не смущать…

– Зачем вы это делаете, Иван? – девушка спросила, а Воронов замер. Опустил голову и взглянул на нее.

– Что делаю?

– Тратите свое время на меня, – а услышав ответ, улыбнулся. Запомнила все-таки…

– Я не трачу его на вас. Я просто дышу ночным воздухом, пью кофе и любуюсь звездами.

Смешок и быстрое движение глазами – сначала на нетронутый стакан в его руке, потом снова на него.

– Вокруг достаточно места. Пустого места, где можно полюбоваться звездами.

– Вам не приятно мое общество?

– А вам мое?

Иван замолчал, сделал глоток обжигающего напитка и на секунду закрыл глаза, ощущая, как жидкость плавно скользит по горлу и опускается вниз, оставляя во рту горький привкус. Вдохнул и посмотрел на девушку.

– Пейте. Он теплый. Это правда… просто кофе. Ничего больше. Я сварил. Осталось… Вот и… – слова казались глупыми, нелепыми. Он понимал это, и она тоже понимала. И ждала. Ответа… – Я уже говорил вам, что не знаю: зачем я здесь? Почему в этот раз поступаю так, как поступаю. Но если вы против, я уйду. Мне не сложно.

Девушка медленно склонила голову, стрельнула огромными глазами, прищурилась… Покрутила в руках бумажный стакан, опустила на него взгляд и… сделала глоток.

– Очень вкусно.

– Я не знал, какой вы любите, да и…

– Да и вам плевать на это. Верно?

– Верно, – Иван хмыкнул, девушка улыбнулась и продолжила, возвращаясь к своему вопросу.

– Вы не похожи на человека, неконтролирующего свои действия. Поступающего так, как не хочется или, по его мнению, не правильно.

– Иногда полезно и интересно узнать мнение о себе со стороны. Продолжайте.

– Не прибедняйтесь, Иван. Вы все о себе знаете. И мое мнение, абсолютно постороннего человека вам не нужно для того, чтобы сложить собственную картину мира.

– Ну, раз уж я не знаю, тогда расскажите мне вы, почему я здесь?

– Возможно вам стало жалко меня. Или одиноко.

– Нет. Ни то, ни другое.

– Грустно? А я прекрасный повод посмеяться?

– Вы считаете, я смеюсь над вами? – Иван даже слегка удивился, приподняв одну бровь вверх.

– Нет. Но даже если и так, мне все равно. Я не обижусь.

– Вы не производите впечатление человека, которому не важно, что о нем думают другие.

– Все верно. Знаю, это неправильно, но я так привыкла. Только вот мнение посторонних мне правда не интересно.

– В этом мы похожи. Немного.

– Да, – девушка усмехнулась. – Но мне не важно мнение чужих людей, а вам вообще всех. Это нормально. Так, наверное, проще жить. И все же, почему вы здесь, Иван? – задумалась, опустив голову и прокручивая в руке стакан. – Вы часто занимаетесь благотворительностью?

– Нет. И я уже говорил вам, что в принципе не помогаю людям. По доброте душевной… Я даю людям работу, но не подаю милостыню.

– А если человек в беде, умирает к примеру. Посторонний человек. Вы вызовете скорую? Поможете?

– Это не благотворительность. Это другое. И я не скотина.

– Нет. Вы нет.

– Люди вообще не занимаются благотворительностью. Вся эта чушь – это обложка, маска. Лощеная, красивая, но с гнилыми внутренностями. Люди любят прикрываться благотворительностью, чтобы отмывать деньги, чтобы покичиться этим модным словом перед другими… Это популярно. Об этом принято говорить. Но искренней, чистой благотворительности не существует.

– А как же фонды и сотни спасенных людей? – она удивилась.

– Это просто работа. За которую люди получают деньги. Не нужно романтизировать то, где нет ничего красивого или высокого.

– Вы циник, Иван.

– Мне присущ здоровый цинизм, – девушка хмыкнула, а Воронов сделал еще один глоток.

– «Жизнь слишком коротка для тоски и цинизма», – а потом замер, приподняв одну бровь. – Это строчка из книги Фэнни Флэгг «Я все еще мечтаю о тебе».

– Мне больше нравится высказывание Анджея Сапковского: «Цинизм – это искусство называть вещи своими именами».

– Считаете, что рубить правду направо и налево – это честно и справедливо?

– Именно.

– Но это не всегда уместно. Разве нет?

– Я считаю по-другому. Если человек не готов к правде, не стоит задавать вопросов. А если ты достаточно умный и сильный, то вынесешь правду, какой бы она не была.

– То есть вы делаете благое дело, говоря правду?

– Нет. Я никогда не стану лезть со своим мнение к тому, кто этого не просит. Но и не буду молчать при необходимости.

Девушка задумалась.

– И вас любят? Ваши подчиненные…

– Считаете они у меня есть?

– Определенно. Ваши костюмы, часы, обувь, машина… Квартира в этом ЖК, – она кивнула на возвышающееся над ними здание. – Все говорит о том, что вы зарабатываете намного больше простого офисного сотрудника. А значит, занимаете какую-то руководящую должность. Не важно какую. Для меня в целом это не важно. Просто наблюдения. Но все же, да, подчиненные у вас есть.

Иван не ошибся – девушка была умна. Немногословна, в меру таинственна, но определенно умна. Она не оценивала его, как потенциальный «вариант» для обеспеченной жизни, как делали это другие. Те, что он иногда встречал в ресторанах и клубах, посещать которые требовала работа. Переговоры, сделки… К каждому партнеру требовался свой подход. Индивидуальный.

А Иван умел находить нужный.

Те девушки открыто ощупывали взглядом не только подтянутое, привлекательное тело, но и быстро складывали в уме стоимость брендового костюма и часов. Расплывались в притворной слащавой улыбке, когда понимали, что сумма красивой обертки измерялась цифрой с множеством нулей. И их не интересовало больше ничего кроме неё. Той самой обертки.

– Этого мне не нужно. Любви сотрудников. Достаточно лишь уважения.

Девушка улыбнулась – грустно как-то и даже с нотками горькости – сделала еще один маленький глоток кофе, кивнула и подняла лицо к небу.

«Карманы» слабо освещались фонарями. Последние стояли вдоль аллеи, бросая свет на центральную дорожку. Полузакрытые же «карманы» из живой изгороди размещались чуть в стороне, и в темноте ночи можно было разобрать лишь силуэты находившихся в них людей.

Воробышек застыла, приподняв голову к небу. Из-под капюшона вновь, как и вчера выбилась темная прядь. Из-за легкого порыва ветра несколько волосинок упало на лицо и прилипло к губам. Девушка подняла руку, не отрывая взгляда от звездного неба, и кончиком пальца, подцепив прядку, убрала ее с влажных от кофе губ.

Иван отдернул себя, словив на том, что невольно засмотрелся на этот невинный жест. Чуть тряхнул головой – незаметно – и сглотнул. То ли оставшийся во рту кофе, то ли…

Его забавляла эта ее привычка смотреть на звезды. Он сам нет-нет, да и стал поднимать голову вверх. Воронов не был романтиком и, по его мнению, позволять себе тратить время на бездумное рассматривание огромных, далеких от Земли шаров, наполненных газом или плазмой и разбросанных в космическом пространстве, глупо. А воробышек хоть и не глупая, но точно была до верху наполнена романтическим бредом.

И это… не для него.

– И все-таки, – девушка оторвала голову от созерцания темного неба и, прищурившись, взглянула на мужчину, – я думаю циничный человек, прежде всего это… несчастный человек. С помощью так называемой «правды», уколов других людей, открытой неприязни, человек просто прячется от своей собственной боли, которая уничтожает его изнутри. Саму личность. Такие люди… они просто не видят другого выхода, кроме как… делать больно другим.

– Вы говорите обо мне?

– Нет. Не думаю, что вы можете сознательно причинять людям боль.

– Вы меня не знаете, – очередной за этот вечер смешок сорвался с губ мужчины.

– И вы меня. Но явно уже сложили обо мне какое-то мнение. И я сложила свое о вас, – честно, глаза в глаза с легким пожатием плечами.

– Не боитесь ошибиться?

– А что мне терять? – прошелестело в тишине.

– Хм… Действительно, – Иван усмехнулся, открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Покачал головой, прокручивая в ладонях бумажный стакан.

– Не хотите говорить? О личном всегда сложно рассказывать. Тем более постороннему человеку. Такому как я.

Девушка вновь вернулась к своему вопросу. Не настаивая, не принуждая дать ответ. Но даже не догадываясь, что словами про личность попала в самую точку.

– А если я скажу, что рассказал вам больше личного, чем кому-либо вообще за всю свою жизнь?

– Тогда я отвечу, что вы еще более несчастны, чем я.

– А вы несчастны?

Иван ожидал получить очередной вопрос в противовес своему. А услышал… смех. Тихий, перекатывающийся на губах смех. Отталкивающийся от стен живой изгороди и вновь попадающий в центр «кармана», кружащий между двумя фигурами. И исчез он так же внезапно, как и возник.

– Вы интересный человек, Иван. Редко кому удается так искусно отводить от себя внимание, – воробышек улыбнулась, допила остывший кофе и аккуратно поставила пустой стакан на скамейку. Обхватила ладонями край дерева и, склонив к плечу голову, посмотрела на мужчину. – Счастливый человек не станет ждать от жизни знаков.

Глава 4

В какой момент обычное действие превращается в привычку?

Устойчивую, местами навязчивую.

Иван не знал. Слышал когда-то, что нужно четырнадцать дней. Усмехнулся этому, потому что…

Он словил себя на мысли, что с каким-то особенным трепетом стал ждать окончания рабочего дня и спешить домой. Туда, где она. Его… тянуло. Необъяснимо, но сильно.

Они встречались поздним вечером, сидели на скамейке у подъезда или в полюбившемся «кармане» у аллеи. Много разговаривали. Обо всём: о искусстве, науке, истории, кино и музыке… Даже игру придумали: кто быстрее найдет первую звезду на ночном небе. Обычно выигрывала она, но Иван и не старался победить. Ему нравилась ее мягкая улыбка и искры в прищуренных глазах…

Ни разу за все это время они не перешли границу отделяющую личное от того, что можно открыть другим.

Иван не расспрашивал девушку о причинах ее уже недельного нахождения у его дома. Всегда в одно и тоже время, всегда поздним вечером на рубеже с ночью. Воронов не интересовался, где она ночует, чем питается. Ведь и похожа не была на бездомную… Но от взгляда Ивана не ускользнула ее одежда – изо дня в день она была одета в черные джинсы, толстовку, тонкую куртку и серую майку. Все было чистое, даже, казалось, выстиранное, но…

Это придавало ей странностей. А они и без того переполняли ее чересчур хрупкую фигуру.

Иногда Иван приносил с собой кофе. Оказалось, она любит с молоком. Упомянула это вскользь, не акцентируя внимание и ничего не требуя. А он… запомнил. И включил в список продуктов для заказа бутылку молока. Сам его не любил, но ему не сложно ведь.

Девушка, которую Воронов так и продолжал называть в своей голове воробышком, попробовав напиток из термокружки – теперь Иван приносил кофе только в ней, за часы разговоров в бумажном стакане оно быстро остывало – смутилась и покраснела, так, что алые щеки можно было увидеть даже в тусклом свете фонарей. Иван усмехнулся, подмечая, как в его груди отозвался этот милый румянец.

Она не раскрыла своего имени, он не настаивал… Она всегда называла его исключительно Иваном. Он не стал переубеждать, привык. К Воронову всегда обращались, упоминая полное имя: в детстве, юности и тем более во взрослом возрасте, добавляя к имени отчество. Не было никаких «Ваней», «Ванечек», «Иванушек»… Только мама в детстве называла «Ванюшей». Больше никто и никогда. Взрослые особо не хотели, да и он запрещал, злился…

Им хватало вежливого «вы» друг к другу. Редких, но искренних пересечений взглядов…

Этого было достаточно.

Пока…

А, в распланированном на годы вперед будущем, у мужчины не было места для безымянного воробья. Поэтому и не нужно всего этого… Имен, подробностей…

Хватало.

* * *

– Вы сегодня грустите, – Иван бросил быстрый взгляд на девушку.

Она сидела на скамейке с согнутыми в коленях ногами, уперевшись ступнями в дерево. Обхватила ноги руками и положила на них подбородок. Нетронутый кофе стоял рядом.

– Немного, – ответила, а услышав смешок от мужчины напротив нахмурилась. – А вам не бывает грустно?

– Нет. Грусть, как и страх – это иррациональные чувства, которые не приносят пользы. Одни разрушения. И чаще всего внутренние.

– Внутренние? – девушка заинтересованно подняла голову.

– Да. Эмоциональные, другими словами. Но бывает переходят грань и выплескиваются наружу. Тогда это уже внешние, к которым прилагаются физические усилия. Разбитая посуда, носы… Эти чувства хуже гнева. Гнев можно обуздать. Пустить его по другому направлению. Выплеснуть в спортивном зале, например. Плюс ко всему улучшить свою физическую форму. А грусть… Она уничтожает человека изнутри. Разрушает, сжигает, превращая внутренности в пепел. Не оставляет ничего. Как и страх.

Воробышек долго всматривалась в потемневшие в ночи глаза мужчины. Искала в них что-то, чуть морщила лоб, но тут же опускала глаза и, покачивая головой, улыбалась. Молчала, заставляя мужчину молчать в ответ. Заинтересованно…

– Иногда мне кажется Иван, что вы очень жестокий человек, – губы Воронова сложились в кривой улыбке. Выжидающей, что же будет дальше. – Вы только не обижайтесь, – девушка спустила ноги со скамейки, протянула руку к кофе, покрутила. – Нам с вами нечего делить. Мы не коллеги, не друзья, нам не жить вместе. Мы словно случайные попутчики, которые оказались в одном вагоне поезда, а через несколько остановок расстанемся, забыв друг о друге навсегда… Поэтому я и позволяю себе такие высказывания. Не посчитайте меня ужасной, но… поправьте меня, если я ошибусь, сказав, что вы предпочтете правду открытой лести.

– Не поправлю.

– Хорошо, – она поднесла кружку ко рту, сделала небольшой глоток и, оторвавшись, слизнула языком оставшуюся в уголке губ каплю. – Вы кажетесь жестоким, но это не так. Вы отрицаете чувства, потому что без них проще. Легче жить, закрываясь в коконе, чем показывать себя миру открыто. Я понимаю. Так вы думаете, что уязвимы. Но это не правда. Мир может подарить много всего – событий, эмоций… И прячась от людей можно пропустить самое важное.

– И что же важно на ваш взгляд?

– Обычные мелочи, – девушка поставила кофе рядом, схватилась ладонями за край скамейки, приподняла лицо к небу и, улыбаясь, прикрыла глаза, не замечая на себе пристальный взгляд с противоположной стороны. Глубоко вдохнула. – Запах травы после дождя, пение птиц у открытого окна… Даже простой солнечный день – он важен. Дарит радость, счастье… Не смотрите на меня, как на младенца. Вы задумайтесь на секунду и поймете, что я права. Я же вижу, как вы смотрите на звезды. Так, словно видите их в первый раз. Вам ведь не пять, а радуетесь словно ребенок, – она улыбнулась, словив ответную улыбку.

– В этом вы правы. Недавно словил себя на мысли, что не смог вспомнить, когда в последний раз любовался звездами. Возможно в детстве… Не знаю.

Иван на секунду превратившийся из серьезного мужчины в маленького мальчика, поглядывающего на звездное небо, вдруг замолчал, задумался. Понял, что ведь не только звезды остались там… глубоко в детстве.

Но и еще кое-что очень важное.

#2Маши «Птицы»

Он умел радоваться жизни. Ведь сейчас она была такой, к которой он стремился. Но всего этого, о чем говорила воробышек в его теперешней жизни и правда не было. Он не тратил время на любование за закатным солнцем, но с наслаждением впитывал настроение «Моны Лизы» в Лувре. Он не помнил, когда в последний раз беззаботно гулял по парку, поедая мороженное. Но с точностью мог перечислить сорта лучших вин виноградника Шабли во Франции.

У него были радости в жизни, но где-то глубоко внутри хотелось детского беспечного счастья. Как оказалось…

Того, которого он был лишен.

Она заметила. Она всегда подмечала изменения в его настроении. И даже почти что кромешная тьма не мешала.

Она удивляла. Снова.

– А вы знали, что атомы, из которых состоят наши тела, когда-то были частицами звезд? – девушка рискнула и аккуратно ворвалась в его размышления. Проскользнула, заглядывая своими большими, широко раскрытыми глазами глубоко вовнутрь.

– Нет, – Иван усмехнулся.

– А это правда. Представляете? – глаза загорелись, словив свет фонаря. Она приоткрыла рот и подула на выглянувшую из-под капюшона прядку.

Иван моргнул, прищурился, а потом дернул головой, вытряхивая бессмысленные мысли. Когда вновь поднял взгляд, он был серьезен. Для него привычно, а для неё… Отчего-то неожиданно.

– Правду на правду? Говорим только ее? – девушка нерешительно кивнула, но Иван заметил мелькнувшую искорку любопытства и разочарования одновременно. Улыбнулся, понимая, что возможно обидит, но не смог сдержать себя. – Я думаю, вы слишком наивны. Излишне даже… Невозможно в двадцать три быть наполненной вот этим всем…

– Чем?

– Глупостями. Вы словно смотрите на мир через розовые очки. Видите, в людях только хорошее, верите в сказки и пытаетесь нести эту веру в массы.

– Это не так. Не совсем. К сожалению… Иногда очень хочется быть той, которую вы описываете. Вам проще закрываться от мира, а мне верить в его волшебство. Только… иногда жизнь бьет наотмашь, так, что не получается не то что встать, но даже отряхнуться.

Девушка не смутилась, ответила. Только взгляд спрятала, подняв его к небу. Снова к нему, а хотелось, чтобы подарила сидящему так близко, но так далеко мужчине. Иван смотрел на ее профиль: на аккуратный нос, губы, обычно расслабленные, но сейчас сложенные в тонкую линию, на острый подбородок и прядку, снова выбившуюся из косы. Непослушную.

– Простите, – сказал искренне, отталкивая лезущие в голову мысли, что давно не просил прощения. Но здесь… нужно было.

– За что? – хотя бы для того, чтобы вновь увидеть ее большие глаза. Теперь уже смело смотревшие в его.

– Думаю, что обидел вас. И вам стало еще более грустно, чем было до этого.

Девушка улыбнулась, кажется даже немного расслабилась – плечи опустились. Взяла уже явно остывший кофе, сделала несколько глотков и вернула кружку на место.

– Вы даже в детстве не грустили, Иван? – не отреагировала на его последнюю фразу, оставив Воронова в безвестности, а задала свой вопрос, на который ответить захотелось честно.

– Отчего же. Грустил. И довольно часто. Как и любой ребенок. Но… я вырос. Так почему вы сегодня печальны? Я могу помочь?

– Нет. Не можете. И расскажи я вам, снова скажете, что наполнена глупостями.

– Всё-таки обиделись, – Иван опустил голову и провел ладонью по волосам. Не должен был, но почувствовал острый укол совести.

– Просто – это действительно глупо. Я понимаю, – мужчина поднял голову, а девушка засмущалась, обреченно выдохнула и продолжила, будто бы сдаваясь. – Я сидела у вашего подъезда и к ногам подбежал щенок. Просился на руки, ластился. Голодный, наверное… Жалко стало.

Иван ожидал услышать что-то вроде этого. Поэтому был готов – не усмехнулся, даже не позволил себе иронично поднятого уголка губы. Остался невозмутимым, не хотелось обидеть еще сильнее.

– Вокруг полно бездомных животных. Почему жалко стало именно этого?

– Не только этого. Мне всех жаль.

– Не сомневаюсь, – а это все же не смог удержать в себе.

– А вы любите животных, Иван?

– Нет. Они доставляют лишь заботы. Я не хочу тратить свое время впустую. Отдачи не будет.

– Не подаете милостыню и не подбираете животных… – девушка перечисляла, скользя пальцем по дереву скамейки. Водила подушечкой по неровностям, по созданному природой и временем рисунку. Задумалась ненадолго. – А у меня жила собака в детстве. Я любила ее. И она была… Отдача. Вы не правы.

– А я и не пытаюсь доказать свою правоту или навязать мнение другим. Многие люди любят животных. Некоторые заводят и не одного, и даже не двух питомцев. Просто, это не для меня. И я к сожалению, или к счастью не стану говорить то, что возможно порадует вас.

– Да. И спасибо за это.

* * *

Она умела удивлять.

Не преднамеренно. Не играя.

Не притворяясь кем-то другим… Тем, кто возможно заинтересовал бы Ивана.

Она просто была живой. И самой собой.

Такой вот странной. Иногда молчаливой.

Интересной…

И готовой поддержать разговор на любую тему.

Умной.

А еще, кажется, совсем не доверяющей людям, но ему отчего-то идущей навстречу.

Девушка не нарочно запускала в его давно зачерствевшей душе легкие дуновения ветра, поднимающие пепел сгоревших внутренностей. Своей наивностью, которую Иван оставил еще там, в детстве. Своим упрямым нежеланием принимать хоть какую-то помощь. Вызывающая одновременно как уважение, так и злость. На нее, на себя… Снова.

Хотя не привык. Предлагать… Но больше слышать отказ.

К нему часто приходили с просьбами, предложениями. И он всегда помогал – советом. И это, как бы странно не было, всегда устраивало людей. Они шли снова и снова. Благодарили.

А воробышек…

Ничего не просила, но каждый день говорила «спасибо». За что? Самому хотелось бы знать. Но отчего-то эта ее благодарность заставляла Ивана чувствовать себя должником. Который просто обязан… принести новую чашку кофе. Только ее. Бо́льшего она не позволяла.

И он приносил. Обрадовался глубоко внутри, когда увидел ее смущенную радость от капли молока в стакане. Не показал ее внешне, конечно, лишь приподнял уголок губы. Но внутри… там снова что-то шевельнулось.

В тот миг хотелось поднять руку и постучать кулаком по грудной клетке. Чтобы перестало щекотать, замолчало так, как молчало уже давно. Привычно, тихо, не причиняя дискомфорта, как сейчас.

Ивана никогда не задевали проблемы других людей. Своих раньше было столько, что теперь не хотелось растрачивать устоявшуюся, спокойную жизнь на переживания о других. Если что и случилось, вывод один – виноваты сами. Вот пусть самостоятельно и расхлебывают последствия.

Но люди, по всей видимости, в силу человеческой глупости и скудности ума не понимали или не хотели принимать его открытого пренебрежения. Иван не стесняясь прерывал личные беседы, пресекал их на корню, давая понять, что это не его дело. Он не поможет, а значит и тратить время на выслушивание нет смысла. Но люди…