Текст книги "Спящий мореплаватель"

Автор книги: Абилио Эстевес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

К ручью каждый вечер выходила Полька Мария, которая была не полька, а русская, из какой-то, как она утверждала, деревни под Санкт-Петербургом на берегу Ладожского озера; только в те годы, когда она приехала на Кубу, кубинцы еще не очень хорошо знали, что есть такая страна – Россия, тем более Советский Союз, и все думали, что если русский, значит, все равно что поляк, точно так же, как если не католик, значит, еврей.

– Она русская, как Бородин и Мусоргский, – растолковывал Лоренсо, учитель музыки.

Для жителей деревни было проще принять тот факт, что Мария русская, чем осознать нечто столь сложное, как факт ее сходства с двумя неизвестными людьми с фамилиями Бородин и Мусоргский.

Полька Мария рассказывала, как началось ее бегство от коммунизма в тот ноябрьский день 1923 года, когда Адольф Гитлер предпринял неудачную попытку государственного переворота. Полька Мария рассказывала, что они с мужем решили выехать из России зимой, потому что зимой бежать было сложнее, и именно поэтому проще. И она пересказывала свое бесконечное путешествие в снегах, через заснеженные деревни и леса, на север, вверх по берегу озера, чтобы попытаться перейти границу с Финляндией, а затем по Балтийскому морю попасть в Германию. И всегда кто-нибудь спрашивал, что же такого ужасного было в коммунизме, что от него нужно было бежать, как от бубонной чумы. Она никогда не отвечала. Она закрывала глаза и вздыхала. И лишь иногда восклицала: «Ах, если бы вы только знали!»

И ее интонация и акцент свидетельствовали о том, что она выучила испанский от испанцев, по книгам и в путешествиях.

И всегда после рассказа о своих мытарствах, о том, как она пешком обошла всю Европу, пересекла Германию, Францию, перебралась через Пиренеи, чтобы добраться до Испании и сесть в Барселоне на корабль, который должен был отвезти ее в Картахену-де-Индиас, а оттуда наконец в Гавану, почему именно туда, она сама точно не знала, как не знала и того, что представляла собой Гавана, так вот, всегда после этого рассказа в воздухе оставался висеть вопрос – почему нужно было все бросить, перенести столько тягот и опасностей, чтобы сбежать от коммунизма, как будто коммунизм – это какая-то прорва злобных чудовищ или бедствий и напастей?

Конечно же всех приводили в полный восторг рассказы Польки Марии, которая к тому же обладала великолепным даром рассказчика. И как уже было сказано, говорила по-испански так оригинально, что вызывала всеобщий смех. Она пропускала артикли и так и сыпала экзотическими названиями рек, гор и городов – например, Дюссельдорф, Брюссель, Париж, Барселона – или островов – Балеарские, Азорские, Мадейра.

Луис Медина любил слушать истории Польки Марии. Вместе с тем ему никогда даже в голову не приходила безумная идея поехать в Европу. Ни ради удовольствия, ни по необходимости. Как будто Европы не существовало, или она существовала только в рассказах Польки Марии. Не имело никакого значения, существует ли Европа и остальной мир. Довольно было и того, что Европа появляется в рассказах Польки Марии. А кто же мог воспринимать всерьез рассказы польки, которая в довершение всего была русской?

Мир был неизменным миром Карабальо. Ручей и окрестные поля, ну, может быть, границы планеты растягивалась до Санта-Крус – дель-Норте, Херши и тогда еще почти девственного пляжа Хибакоа. Туда включались и Европа, и Азия, и Африка с Океанией. И даже вся Солнечная система и Млечный Путь. Карабальо был центром планетной системы. Больше ничего не было нужно.

В годы его детства, рассказывал Луис, жизнь представляла собой сплошную череду одинаково счастливых дней. Похожие друг на друга как две капли воды, идеальные, они сменяли друг друга неукоснительно и безмятежно. Казалось, этот устоявшийся, тягучий порядок, это мирное, чудесное и неизбежное течение дней ничто не может нарушить. Каждая вещь была предусмотрена и записана на своей секретной странице.

Тогда большим событием было, если кто-то женился или умирал, когда шел или, наоборот, не шел дождь, или те редкие воскресенья, когда они выезжали на пляж Хибакоа или немного дальше, на Арройо-Бермехо, на отцовском «шевроле», запасшись лепешками из кукурузной муки, жареной свининой, холодным пивом и кока-колой. Или когда зимой распускались орхидеи, прилепившиеся к стволу авокадо. То есть это была не вполне зима – какая зима? В декабре-январе дни казались более короткими, и одно удовольствие было сидеть по вечерам допоздна перед домом, наслаждаясь свежестью и чуть более сильным, чем обычно, северным ветром, приносившим с ручья запах дождя и ила и служившим поводом для того, чтобы женщины достали свои так редко доставаемые шали и синтетические кофты с фальшивыми жемчужинами вместо пуговиц.

Все было предусмотрено, и в основном все было легко предсказуемо.

Так было до 1959 года, может, чуть дольше.

В середине 1961 года сестры Луиса одни, вернее, в сопровождении монашек отправились в интернат, в Северную Каролину, на самолете компании Aerovias Q. Тогда еще никто не ждал беды. Никто не сомневался, что семья будет расти. Что дом тоже будет расти вместе с цветами, орхидеями, травой и деревьями в саду. Дом разрастется до самого ручья. Ручей разольется до дальнего поля. И на его берег конечно же будут приходить все те же. Вечные деревенские персонажи. В том числе Полька Мария. Они там будут проводить все вечера до самой ночи, до того часа, когда москиты заставляют капитулировать и укрываться под москитными сетками. Сестры вернутся из методистского интерната и станут учительницами английского, и выйдут замуж, и будут у них ученики и дети. Он тоже женится и будет ветеринаром, как отец. Или выучится на метеоролога, потому что больше всего на свете его интересовало направление и скорость ветра, названия и движение звезд, их возраст и какая звезда превратилась в Полярную, какие тучи несут дождь, а какие предвещают засуху, в какие часы бывает полный прилив, какая луна предшествует приходу жары, когда следует сажать те или иные культуры, где образуются циклоны и каков их путь, случатся ли торнадо или землетрясения и какие северные ветра, бушующие над Атлантическим океаном, вызовут похолодания в январе и феврале. Он даже смастерил флюгер и дождемер, следуя инструкциям в «Ученике метеоролога», журнале для подростков, выпускаемом издательством, одно название которого – «Монте-Паломар» [126]126
  Одно из названий Паломарской обсерватории в округе Сан-Диего. Калифорния.


[Закрыть]– не оставляло сомнений в его компетентности.

– Мы верили, что живем на лучшей из планет, потому что еще не познали горечи разлуки. В письмах сестер из методистской школы в Северной Каролине ничего не было о расставаниях и разбитых семьях. – Луис Медина открыл глаза, сел на кровати. Его покрасневшие глаза в упор посмотрели на Оливеро. – Который сейчас час?

Его не интересовал ответ. Оливеро подумал, что его вопрос относится не к этому, сегодняшнему вечеру, а к тем прошлым вечерам на берегу ручья.

– Еще интересней, намного интересней, чем похождения Польки Марии, – воскликнул Луис Медина, проводя рукой по юношеской бородке, – было открытие Сони.

И он рассказал о дочери учителя Искьердо, географа, единственного учителя географии в Карабальо. Заслуженного учителя, потому что, по его словам, степень магистра картографии он получил в Калифорнии, в Ла-Хойе, к юго-востоку от Лос-Анджелеса, в нескольких милях от города Хантингтон-Бич, о котором географ говорил так, словно речь шла о Саде земных наслаждений.

Луис не помнил, когда познакомился с Соней, потому что знал ее всегда, они вместе родились и вместе жили. Но помнил, когда он «открыл» ее, когда «увидел» ее впервые.

Это было конечно же вечером у ручья. Ясным апрельским вечером 1963 года. Года, печально известного за пределами Кубы, и тем более Карабальо, тем, что в этот год умерли Эдит Пиаф и Жан Кокто и был убит президент Кеннеди. Четыре года тому назад повстанцы вошли в Гавану. Год назад разразился Карибский кризис. Никто еще не понял, по крайней мере, не уяснил себе четко, однозначно и окончательно, что жизнь, которая была до того, закончилась навсегда и бесповоротно, и другая жизнь начинала навязывать свои ужасные нравы и диктовать свои жестокие правила. Мало кто осознал окончательность этих изменений, поначалу медленных и неощутимых.

Ничто не предвещало опасности в тот апрельский вечер 1963 года. Опасности, таящейся в обычных каждодневных вещах. Карабальо, ручей, мир выглядели совершенно обычно.

– Гуава вся усыпана плодами, – сказала мама, – она похожа на рождественскую елку.

Луис Медина рассказал, как он прислонил к стволу гуавы лестницу старика Панеро, скобянщика, и залез на нее, чтобы сорвать самые лучшие, спелые гуавы, прежде чем они упадут на землю и станут добычей птиц и животных. Пришла Соня с плетеной корзиной, которую ей дала Полька Мария. Она села под гуавой и подняла корзину. Луис Медина начал бросать плоды в корзину и посмотрел на девушку обычными глазами, так, как смотрел всегда. И что-то произошло.

– Не знаю, как это объяснить, но я «увидел» ее как будто впервые.

Обычная Соня, такая же, как всегда, и в то же время другая. У нее были длинные, светлые распущенные, как у валькирии, волосы и зеленые глаза редкого оттенка – почти янтарного, цвета пива, пронизанного солнцем через зеленое стекло бокала. Белоснежная кожа. Красные, улыбающиеся, обещающие губы сказали ему что-то, что Луис в тот момент не услышал. Они ели гуавы. Зрелые, недозрелые и незрелые. Не принимая во внимание смешные предупреждения окружающих: от незрелых гуав бывает запор. Они почти не говорили. Было незачем разговаривать. Но много улыбались. И соприкасались руками, протягивая друг другу гуавы, и, воспользовавшись моментом, когда рука протягивала плод, затягивали прикосновения, задерживали руку в своей руке. И кусали гуавы с новым чувством.

– «La bella estate» [127]127
  «Прекрасное лето» (ит.) – роман Чезаре Павезе.


[Закрыть], – сказал Оливеро.

В первый поход в кино они с восторгом посмотрели «Головокружение» с Ким Новак и Джеймсом Стюартом, фильм, который их соединил. «Головокружение» и первый поцелуй на выходе из кино, на увитой лианами улице Агуа, сразу за углом кинотеатра, между масонской ложей и храмом «свидетелей Иеговы».

Глаза Луиса Медины блестели. Он улыбался, но не Оливеро, никому и ничему из того, что находилось в душном настоящем комнаты на улице Барселона, рядом со зданием бывшей Кубинской телефонной компании.

Как раз тогда начались разлуки, настоящие и навсегда. И кроме того, было объявлено, что отныне каждая разлука будет навсегда [128]128
  В 1962 г. в связи с Карибским кризисом кубинцам был запрещен выезд в США.


[Закрыть]. И в один из дней 1965 года, непонятно, почему именно в этот день, а не в любой другой, стало ясно, что сестры никогда не вернутся из Северной Каролины. А в другой день 1965 года из крошечного порта Бока-де-Камариока [129]129
  Осенью 1965 г. уже уехавшим кубинцам разрешили забрать своих родных из порта Бока-де-Камариока. За два месяца, пока порт был открыт, страну покинуло более 250 тысяч человек.


[Закрыть]к востоку от Матансас, не доезжая пляжей Варадеро, тысячи кубинцев отплыли на яхтах или на чем смогли в направлении побережья Флориды.

Соня была одной из двухсот тысяч кубинцев, которые покинули страну, отплыв из порта Бока-де-Камариока. Ей и ее родителям помогли выехать братья учителя Искьердо, географа. Трое дядьев Сони с конца сороковых годов жили и успешно занимались фумигацией в Мобиле, Алабама.

В ночь прощания Луис Медина обещал Соне, что приедет за ней в Мобил или, если будет нужно, на вершину горы Мак-Кинли. Она обещала, что будет ждать. Не стоит и говорить, что эти обещания не казались невозможными. Родители Луиса пришли к заключению, что пора уже объединиться с дочерьми, тоскующими в методистском интернате в Северной Каролине. Без липших терзаний, скорее с облегчением, они решили, что следует и даже необходимо покинуть остров. Курс, который чем дальше, тем больше принимала кубинская политика, заставлял их отправиться на поиски того, что они полагали лучшей долей. Сам отец Луиса, ветеринар, поговорил с учителем Искьердо, географом, и поделился с ним своим намерением выехать из страны. Вызов должен был сделать кузен, живший в Йонкерсе со смутных времен диктатуры Мачадо.

Никому не пришло в голову, что вскоре, в августе 1966 года, Луису Медине исполнится шестнадцать лет и он вступит в так называемый призывной возраст, что подразумевало строжайший запрет на выезд, фактически заключение. Заточение внутри непреодолимой береговой линии острова. Любой юноша призывного возраста должен был служить своей родине, поскольку родина (родина-мать!) его вырастила и воспитала, и он обязан был благодарностью и рвением ответить на эту великую заботу родины-матери. Луис Медина сможет выехать с Кубы только годы спустя.

Он сам убедил родителей, что они должны уехать без него. Его доводы были не лишены логики: побеги никогда не совершаются толпой. Потихоньку, по одному было проще вырваться. Одному можно выйти в море хоть бы и на автомобильной камере.

Итак, родители выехали с Кубы в Соединенные Штаты через Сан-Хосе, Пуэрто-Рико, 4 ноября 1966 года, в тот же день, когда ошеломленная Италия наблюдала, как вышедшая из берегов река Арно затапливает два из ее самых красивых городов – Пизу и Флоренцию.

Сейчас, в настоящем, все безмолвие Гаваны сосредоточилось в комнатушке. Оливеро встал, достал платок и отер им мокрый лоб юноши.

– Постарайся заснуть.

Луис Медина закрыл глаза. Возможно, он уснул.

Когда ранним утром Оливеро возвращался по улице Галиано на улицу Рейна, ему казалось, что странная тишина, царившая в городе в ту ночь, была связана с очень многими вещами, и все они были недоступны пониманию. И среди этих вещей были, без сомнения, страх, разлука и ожидание.

СНОВА СНЕГ НА МАНХЭТТЕНЕ

Иногда снег будет валить крупными хлопьями. Иногда мелкими, разрозненными снежинками, иногда это будет мокрый снег. Валерии придется протереть запотевшее окно. Она будет стараться разглядеть что-нибудь среди кружащегося снега. Верхний Вест-Сайд будет похож на длинное ущелье среди высоких, тесно стоящих зданий, по которому беспрепятственно разгуливает ветер. Самым беспощадным будет, конечно, ветер с Гудзона.

Все будет серым и пустынным. От канализационных люков, от сточных канав будет подниматься белый пар, отчего вид из окна ей покажется фантасмагоричным. Слышен будет далекий шум машин, едущих вдоль реки по шоссе Генри Хадсона. И неумолчный гомон Бродвея, прорезаемый время от времени нетерпеливыми автомобильными сигналами, которые будут нарушать этот приглушенный утренний шум.

В другое окно Валерия будет видеть улицу Риверсайд-Драйв и парк по ее левой стороне. Огромный, тянущийся до самого горизонта парк в этот день в будущем не будет похож на место для прогулок, потому что будет пустынно. Не слышно будет птиц. Трава будет покрыта инеем. Деревья будут стоять голыми, как мертвые. Гудзон будет неподвижно лежать меж своих застывших, морщинистых, суровых белых берегов. Как обычно, небольшие льдины будут плыть к Атлантическому океану. Должно быть очень холодно, чтобы Гудзон целиком сковало льдом. Палуба прогулочного кораблика опустеет. Туристов не будет. Мало кто отважится на прогулку по реке в такую погоду. Валерия различит только баркасы, доставляющие грузы на большие суда.

Берег со стороны Нью-Джерси будет напоминать импрессионистические пейзажи Чайлда Хассама. А мост Джорджа Вашингтона будет едва различим, и контуры зданий красного кирпича вдали будут размыты.

ПУТЕШЕСТВИЯ С ЛУИСОМ МЕДИНОЙ

Каждый вечер в течение двух мимолетных месяцев Оливеро приходил к Луису Медине в его комнату на улицу Барселона рядом со зданием Кубинской телефонной компании. Они разговаривали, слушали новости Би-би-си и «Голос Америки» на советском радиоприемнике, который Оливеро принес из квартиры Элисы. Они пили из металлических кувшинов крепкий черный чай с большим количеством коричневого сахара и лимоном. Луис играл на гитаре и пел песни Луиджи Тенко, Джимми Фонтаны и Жана Ферра.

Оливеро научил его песне, которую считал одной из самых прекрасных из тех, что он когда-либо слышал, «Io che amo solo te» [130]130
  «Я, что люблю только тебя» (ит.).


[Закрыть]странного барда по имени Серджо Эндриго. Они говорили о том дне, когда смогут поехать на фестиваль в Сан-Ремо. Или о дне, когда встретятся в Сан-Франциско с Джоан Баэз.

Старомодный Оливеро, в свое время читавший Рескина, мечтал поехать в Венецию. Луис – во Флоренцию, Сиену, Рим и Париж.

(Следует отметить, что Оливеро так и не осмелился рассказать Луису о своих воображаемых путешествиях.)

Они обсуждали фильмы, виденные в Синематеке. Оба знали наизусть все музыкальные комедии, которые там крутили. Луис, как и Оливеро, не раз ходил на цикл вестернов. Его любимым был «Дилижанс». Оливеро убеждал его отказаться от предрассудков и срочно посмотреть «Романс о влюбленных» и «Пепел и алмаз». Луис недоверчиво смотрел, нахмурив лоб, и с сомнением спрашивал: «Русское кино и польское кино?»

Оливеро с улыбкой отвечал, что он конечно же понимает его опасения, но что не нужно путать великое русское искусство с неприятным товарищем Леонидом Брежневым, сидящим в Кремле, или Луис забыл, что Достоевский, Гоголь, Чехов, Толстой и Тургенев были русскими? Никогда, ни за что на свете, настаивал Оливеро, не следует путать русское искусство, настоящее русское искусство, с Рабочим и Колхозницей студии «Мосфильм».

Несколько раз в воскресенье они вместе ходили на концерты в театр Амадео Рольдана. Луис коллекционировал программки с текстами Анхеля Васкеса Мильяреса [131]131
  Кубинский преподаватель и историк музыки.


[Закрыть]. Потом они гуляли по Ведадо. Любовались заброшенными садами и старинными особняками. Кустами дикого лавра, которые вздыбливали асфальт могучими корнями. Проходили мимо отеля «Тротча», где Сара Бернар, рассказывал Оливеро, влюбилась в тореро Мансантини. Мимо бывшего дома семьи Лойнас. Они садились на Малеконе, рядом с башней Ла-Чоррера. Смотрели на море. В это время года море всегда бывало спокойным. Они видели, как внезапно гаснут огни города. Словно по приказу, как будто какая-то опасность заставляла город исчезнуть, стать невидимым.

Иногда они доходили туда, где река Альмен-дарес впадает в море, ложились на скалы и наблюдали за красными закатными облаками. Оливеро между тем все больше нравился сильный запах пота и влажной одежды, исходящий от юноши.

Иногда Луису становилось жарко, и он скидывал с себя одежду и бросался в море, плавал и махал рукой из воды, изображая, что уплывает, что навсегда уплывает на Север, «хаотичный и жестокий» (эпитеты, которыми он всегда с иронией сопровождал это загадочное слово – «Север»).

Оливеро смотрел, как он уплывает, теряясь на горизонте. Когда же он вылезал, становилось очевидным, что запах пота не исчез, к нему лишь прибавился еще один, смутный запах грязного моря. И тогда присутствие этого моря тоже становилось еще более, насколько это было возможно, очевидным.

Но больше всего они любили путешествовать по Европе. Для этого Луис заходил сначала в кондитерскую «Супер-Кейк» на улице Санха. Отстояв длинную очередь, он покупал два пирога с гуавой. Откровенно говоря, пироги с гуавой не очень хорошо шли с черным чаем, но настали такие времена, что было не до капризов.

Еще для путешествий нужна была карта Европы и флажки в комнате Луиса Медины. Карта, флажки и сорок две коробочки, оклеенные гофрированной бумагой. В коробочках лежали бумажки с названиями городов. Их тащили наугад. Каждый новый город они отмечали флажком. Прокладывали маршрут от одного города до другого. Искали в энциклопедиях информацию о городах. Они путешествовали на поезде, всегда днем. И нужно сказать, что виды из окна были потрясающими.

ЕЩЕ ОДНО ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

По длинному ущелью Верхнего Вест-Сайда будет беспрепятственно гулять ветер. Гомон Бродвея и нетерпеливые сигналы автомобилей время от времени будут врываться в приглушенный утренний шум.

Манхэттен в снегу – как не похоже это утро, скажет себе Валерия, на тот вечер, первый из последовавшей череды бессмысленных вечеров, когда Оливеро отправился к Луису Медине, а того не оказалось дома.

Оливеро подумал, что Луис ушел в кино или к кому-то в гости, в конце концов, он не обязан был отчитываться. Оливеро подождал на темной, облупившейся, грязной, пропахшей мочой и газом лестнице, неотвязно напевая песню Жана Ферра об одной очень красивой горе.

Устав ждать, он вернулся в квартиру Элисы, послушал оперную программу на музыкальном радио, почитал про Тибет, долго думал о Серене и заснул очень поздно.

На следующий день он пошел снова. И на следующий. Он ходил каждый вечер всю неделю, которая тянулась гораздо дольше, чем обычная неделя.

Потом он бродил в одиночестве по заброшенным садам Ведадо. Сидел на Малеконе рядом с башней Ла-Чоррера и рестораном «1830». Шел до самого конца Первой улицы до торгового центра Ла-Копа и ел пиццу, сидя на цементной площадке перед бывшим хозяйственным магазином «Десять центов».

Наконец, однажды вечером после концерта Рахманинова в Амадео Рольдане он снова вернулся в дом на улице Барселона.

На этот раз он был настроен решительней и постучал в соседнюю комнату. Ему открыла мулатка лет пятидесяти с жесткими, всклокоченными волосами ярко-рыжего цвета и полотенцем, закапанным краской для волос, на плечах. Мулатка склонила голову, прищурила глаза и спросила, что он ищет. Он сказал правду, что вот уже несколько дней он безуспешно разыскивает Луиса Медину. Последовала длительная пауза, а затем мулатка попросила его назвать имя.

– Луис Медина, – ответил он.

Она нетерпеливо ответила, что прекрасно знает, кто такой Луис Медина, и что она хочет знать имя джентльмена, стоящего перед ней. Оливеро назвался, Бенхамин Оливеро, так его зовут.

Не говоря ни слова, мулатка исчезла на несколько секунд. Вернувшись, она вручила Оливеро пакет и сообщила, что его оставил для него Луис Медина. Оливеро взял пакет и попрощался. Он хотел было спросить, где сам Луис Медина, но выражение лица мулатки не позволило это сделать.

Оливеро не смог дождаться, пока выйдет на улицу. На лестнице, несмотря на темноту, он вскрыл пакет и обнаружил в нем то, что ожидал: карту Европы и сорок две коробочки, оклеенные гофрированной бумагой.