Текст книги "Маленькая красная смерть (ЛП)"

Автор книги: А. К. Бенедикт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Мать обхватила себя руками, завывая, как корова, потерявшая телят. Отец обнимал её, его лицо было землисто-серым и обвисшим от шока. Ничего, скоро они их забудут. Коровы тоже забывают через какое-то время и возвращаются к пастбищу.

К наступлению темноты близнецы так и не нашлись. Благодаря ложным следам Гарри, никто не догадался искать в лесу – даже полиция.

Пока не приехала тетя Уэлк. Она вошла на кухню, заполнив собой почти весь дверной проем, окинула взглядом убитую горем семью и сад за окном и спросила:

– А вы спрашивали Сидов?

Гарри побледнел не хуже отца. Джемма, которая, разумеется, не верила в подобную чушь, почувствовала страх там, где должно было находиться сердце: дверца для фей была слишком близко к калитке.

– Нет? – переспросила тетя Уэлк. – Честное слово, всегда нужно говорить с Сидами. – Схватив со стола черствый круассан, она зашагала вон из дома, полы её сюртука развевались на ходу.

Гарри, Джемма, мать и отец последовали за ней, остановившись на почтительном расстоянии. Тетя Уэлк опустилась на колени у дверцы фей, что-то шепча. Разламывая выпечку на мелкие кусочки, она раскладывала подношение на тарелку, извлеченную из одного из своих бездонных карманов. Никогда не знаешь, что она вытащит в следующий раз.

Мать, всё еще в халате, с растрепанными ветром волосами, указала на клочок красной шерсти, зацепившийся за столб калитки.

– Джемпер Рейчел.

Стекло в монокле тети Уэлк блеснуло.

– Мы должны идти в лес. – Она повернулась к родителям. – А вы двое оставайтесь здесь на случай, если близнецы вернутся или придут новости из полиции.

Привыкшие делать всё, что говорит тетя Уэлк, они подчинились и побрели обратно к дому, обнявшись.

– Мы с Гарри пойдем, – сказала Джемма. – Это семейное дело, тебе стоит остаться с мамой и папой.

– Я и есть семья. Как ты думаешь, что значит «тетя»? – Тетя Уэлк перевела взгляд с Джеммы на Гарри, затем обратно, и медленно кивнула. – И ваша тетя знает, что здесь что-то нечисто. А теперь идите вперед, чтобы я могла присматривать за вами.

Джемма шла первой, пытаясь увести Уэлк в другую сторону, но та не поддавалась. Принюхиваясь, как ищейка с моноклем, Уэлк шла по тропе, на которой они оставляли леденцы. Время от времени она останавливалась, прислушивалась к ветру и деревьям, хмыкала и шла дальше. Поддевая носком туфли кучки навоза, она заметила:

– Пони движутся очень странно. Будто идут по следу.

Гарри толкнул Джемму локтем под дых, та постаралась не подавать виду.

– Какое это имеет отношение к детям? – спросила она. – Мы только время теряем.

– Молчи, дитя, – прорычала тетя Уэлк. Внезапно её лицо заострилось, исказилось, превращаясь в нечто за пределами человеческого понимания – нечто такое, чему молятся, чтобы сохранить жизнь. Став выше деревьев и шире облаков, она прислушалась к шепоту листьев и взревела в ответ. Уэлк была частью леса, и она знала его истории.

Это длилось всего секунду, и когда тетя Уэлк повернулась, чтобы идти дальше, она снова казалась человеком, хотя Джемма готова была поклясться, что ног у неё больше двух. Дрожа, они с Гарри следовали за ней вглубь леса, больше не узнавая дорогу.

Вдалеке послышалось хрюканье кабанов и детский плач. Уэлк сорвалась на бег, проламываясь сквозь деревья и подминая под себя колючий кустарник.

– Помогите! – звала Рейчел откуда-то сверху.

– Они хотят нас съесть! – кричал Барни.

– Я иду, детки! – Тетя Уэлк рванулась на крики и вылетела на поляну. Джемма поспевала следом, хватая ртом воздух.

Барни и Рейчел сидели на ветке дуба, прижавшись друг к другу. У подножия на задних лапах стояли три диких кабана, упираясь копытами в ствол. Кролик и Лан-Лан валялись внизу клочками шерсти.

Тетя Уэлк нависла над свиньями. Она проревела что-то на языке без слов, и кабаны с визгом бросились наутек. Она подняла руки, и близнецы прыгнули к ней, обхватив её за шею. Она осторожно перенесла их в круг грибов в центре поляны и что-то прокричала деревьям.

– Нам нужно убираться отсюда, – шепнула Джемма Гарри. Теперь, когда дети были в безопасности, им самим грозила беда. Она попыталась бежать, но ноги словно вросли в землю, превратившись в древесные стволы. Гарри тоже не мог сдвинуться с места, его руки беспомощно метались, как ветви во время бури. Луна замерла в зените, желая рассмотреть всё получше.

– Вам от нас не уйти, – сказала тетя Уэлк. Выпрямившись во весь рост, она уложила заснувших близнецов обратно на ветви дуба и зашептала что-то листьям. Дуб передал близнецов соседней рябине, рябина – своему соседу платану, так осторожно, что Джемма сама на миг захотела оказаться в объятиях дерева… И так далее, пока младшие не скрылись из виду, уносимые назад по тропе.

– Их в целости и сохранности доставят в сад, – голос тети Уэлк был мягким, как шелест листвы. – И они никогда не вспомнят, что произошло сегодня. Впрочем, вам-то что. Лес рассказал мне о вашем плане. О том, что вы задумали для собственных брата и сестры.

В голове Джеммы роились слова, но она понимала, что это лишь жалкие оправдания.

– Отпусти нас, пожалуйста. – Её голос вырвался низким стоном, похожим на скрип корней.

– Нет, – ответила тетя Уэлк. – Теперь вы наши. – Запустив руку в левый карман, она достала шкатулку из орехового дерева и открыла её. Внутри в звездном свете поблескивал ряд ножей.

– Что ты собираешься делать? – спросил Гарри. Он не произнес это словами, но Джемма почувствовала, как смысл его вопроса проникает глубоко в её существо.

Тетя Уэлк подняла нож в форме слезы с зазубренным краем и богато украшенной рукоятью.

– Это нож для устриц. Я собираюсь вылущить вас из ваших кож. Ваша кровь напоит землю, питая мицелий под кожным покровом почвы.

– Что-что? – переспросил Гарри.

– Сеть корней, что связывает всё под землей и дает жизнь грибам. Как, по-вашему, образуются «ведьмины круги», если не кормить Сидов и грибницу?

– Плевать мне на фей! – Боль пронзила ноги Джеммы и скрутила её туловище.

Смех тети Уэлк сотряс поляну.

– Тебе стоило слушать меня много лет назад, девочка. Сиды могут вознести тебя или уничтожить по своей прихоти. Ты сама облегчила им задачу. И развеселила их.

С опушки леса до поляны донесся смех Рейчел и Барни.

– Они дома. – Тетя Уэлк двинулась на Гарри с ножом в руке.

Джемма хотела отвернуться, но её голова была зажата чем-то невидимым. Она пыталась закрыть глаза, но они оставались открытыми. Брата выпотрошили прямо у неё на глазах, его крики и внутренности поглотила земля. Он лежал на лесной подстилке, его рука была согнута, словно он застыл в безмолвном прощании. Его кожа осталась висеть на ветке дерева.

Затем пришли Сиды. Джемма не видела их, но чувствовала щипки их пальцев и то, как их зубы рвут плоть; слышала топот их ног и шепот, проникающий под кожу и вызывающий нестерпимый зуд. К тому моменту, когда тетя Уэлк занесла нож над ней, она была почти рада почувствовать холод стали.

Лишенная кожной оболочки, Джемма лежала на поляне, обнаженная и «очищенная». Белые и желтые нити потянулись из земли и придали её конечностям ту же позу, в которой застыл её брат. Левая рука была заломлена назад, пальцы широко расставлены у плеча; правая рука без кожи лежала поперек талии, поддерживая левый локоть. Она навсегда прощалась с этим миром.

Нити мягко потянули её вниз, в землю, словно гнилой зуб из десны. То, что когда-то было её ртом, наполнилось почвой, и то, что когда-то было Джеммой, стало пищей для многих.

Глава 21. Муза

Кейти очнулась от сна, в который провалилась прямо за столом; теперь ускользающие образы были ей недоступны. Свет раскрашивал небо пальцами-лучами, и на мгновение она ощутила покой. Прошлой ночью слова вырывались из неё в каком-то туманном экстазе – в фазе «потока», которой она никогда прежде не знала. Казалось, она сама наелась тех грибов, о которых (как она смутно припоминала) писала. И это не было микродозингом. Это был настоящий «макро».

Она подключилась к той самой «грибнице», о которой мечтают все писатели: когда нечто овладевает тобой, и ты становишься частью континуума – чего-то более масштабного и древнего, чем всё познанное человеком. Истории хлынули из подземелий разума, минуя лобные доли, перетекая из запястий в чернила. Её сознание напоминало автомобиль, которым управляет кто-то другой: сиденье отодвинуто назад, окна опущены, а по радио играет неизвестная станция. Поэты привыкли называть это «музой», но это было нечто большее. Это была грибница.

Вот ради чего она писала. К тому же, проза вышла вполне достойной. По крайней мере, она на это надеялась. Из тех текстов, которые не стыдно дать прочесть другим.

Но пока ей придется довольствоваться одним-единственным читателем – детективом из Нью-Фореста, которая будет искать скрытые смыслы. Кейти лишь надеялась, что сохранила достаточно самообладания, чтобы рассыпать подсказки перед инспектором Ронделл, словно мятные леденцы на лесной тропе.

Глава 22. Паб «Три поворота»

Лайла опоздала в паб – застряла на Линдхерст-роуд из-за бродячих свиней, неспешно переходивших дорогу возле гаража «Бентли». Когда она наконец приехала, Лайонел стоял на поле, примыкающем к пабу «Три поворота» в Болне, и кормил лошадь ломтиками моркови и яблок. Крупный пес сидел на его сапогах, не сводя глаз с Лайлы, пока та шла к ним.

– Разве это разрешено? – спросила она. – Кормить лошадей, я имею в виду.

– Очень на это надеюсь, – ответил Лайонел. – Наташа – моя лошадь, и она обожает фрукты и корнеплоды.

Лайла моргнула.

– Ваша лошадь?

Он наклонил голову одновременно и под тем же углом, что и Наташа.

– Как давно вы живете в Нью-Форесте?

– Всю жизнь.

– Тогда вы должны знать, что во многие здешние пабы можно приходить со своей лошадью.

– Если бы у меня была лошадь, я бы, наверное, знала.

– Вам стоит её завести. Лошади умеют хранить секреты. Они проглатывают их так же охотно, как яблоки.

Лайла никогда не принадлежала к «лошадницам». У тех всегда водились деньги и были неизменно безупречные волосы, словно расчесывание конских грив делало их собственные локоны гуще и ярче. Ближе всего она подошла к этому кругу в семнадцать лет. Оказавшись на периферии компании, она получила приглашение на ночевку в фермерском доме богатой одноклассницы. Они расстелили спальные мешки на толстых коврах и смотрели классику – «Цветы на чердаке», «Битлджус», «Дрянные девчонки», «Бестолковые» – прерываясь на перекуры в конюшне. Она сидела бедро к бедру с Фэй Данстейбл на тюке сена, когда Фэй вдруг повернулась и поцеловала её. Поцелуй отдавал попкорном, табаком, «Смирнофф Айс» и предательством. Лайла отстранилась, боясь, что Эллисон каким-то образом об этом узнает. Потом они вернулись в дом, а Лайла вернулась в свою «раковину» еще на пять лет.

Внутри паба она несла кофе, пока Лайонел со своим лабрадором устраивались в тихом углу. В камине неподалеку бревна горели злым красным пламенем, языки которого суетились вокруг них.

Лайонел наклонился ближе.

– Чем я могу помочь, Лайла? Это ведь не рядовая встреча.

Она понизила голос.

– У нас утечка, либо в участке, либо где-то еще в службах, и я хотела обсудить детали, которые пока известны только нам двоим.

– С чего бы вы хотели начать? Дайте угадаю. – Лайонел коснулся своей кустистой бороды. Он напомнил Лайле мистера Тумнуса из «Льва, Колдуньи и Платяного шкафа». Оставалось надеяться, что он более надежен. – Вы хотите узнать больше о татуировке.

– В точку.

– Свежая. Под пищевой пленкой еще была видна кровь.

– Там было написано «Little Red Death» («Маленькая Красная Смерть»), верно?

– Заглавными буквами, в основании позвоночника, в прямоугольной рамке, похожей на библиотечный штамп.

– Похоже на профессиональную работу?

Он кивнул.

– Использовался физраствор, качественные чернила, а также время и немалое мастерство. Это не просто быстрый партак тушью.

– Насколько она свежая?

Лайонел наклонил голову то в одну сторону, то в другую, словно взвешивая решение на языке, как хорошее вино.

– Судя по тому, как началось заживление, я бы сказал – неофициально, – что она была сделана в день её исчезновения. Убийцей или в тату-салоне – не могу утверждать, но по моему собственному опыту, – он похлопал себя по груди обеими руками, намекая на то, что под твидовым пиджаком у него больше рисунков, чем Лайла подозревала, – почерк мастера вполне узнаваем, если знать, на что смотреть. Стоит поручить какому-нибудь подчиненному прочесать местные салоны.

– Спасибо, Лайонел. Пришли мне фото татуировки по защищенному каналу, и я озадачу Джимми.

– Красавчик такой? С широкими плечами?

– Вроде того. – У Джимми была стать Хемсворта и улыбка Хиддлстона. Половина женского состава участка была в него влюблена, но он, к счастью, этого не замечал. Последнее, что Лайле сейчас было нужно, – это разбираться с последствиями служебного романа. Впрочем, когда они вообще заканчивались хорошо?

– Отличная идея. Похоже, у него на коже полно места для тату. Если он пойдет под прикрытием, то впишется идеально. В отличие от вас. – Лайонел оглядел её с ног до головы. – Ваша кожа, кажется, и солнца-то никогда не видела, не то что иглы.

Лайла ощетинилась.

– Тебе нужно проводить больше времени с живыми людьми, Лайонел. Твои навыки общения больше подходят для мертвецов.

– Значит, я нашел свое место в мире. Моя работа приносит мне удовлетворение. А ваша?

Его пронзительный взгляд заставил её замяться.

– К чему это ты?

– Вы хороший детектив – умная, хваткая, умеете находить связи. Но иногда кажется, что вы немного заблудились в своем собственном лесу.

Она не знала, как на это реагировать.

– Спасибо, Лайонел. Можем продолжить?

– Конечно. – Лайонел отхлебнул кофе. – Вы наверняка хотите узнать мои мысли о самом убийце. Пол, навыки и так далее.

– Это было в моем списке, да.

– Грейс Монтегю была хрупкой, так что, думаю, сильная женщина вполне могла бы её одолеть и унести. Но синяки на плечах и подмышками – следы, характерные для волочения, – указывают на большой размах ладони и крупные подушечки пальцев. Так что я склоняюсь к версии, что это мужчина. И я нашел следы только одного человека, который прикасался к ней.

Лайла кивнула. Всё указывало на убийцу-одиночку, хотя что-то внутри шептало об обратном.

– И наконец, держу пари, вы хотите знать о грибах в её организме.

Она снова кивнула, одновременно довольная и раздраженная тем, что он снова угадал.

– В её желудке было пять видов грибов-адаптогенов: ежовик гребенчатый, рейши, кордицепс, тремелла и трутовик разноцветный. А также чага, которую часто называют грибом, но на самом деле это древесный нарост. – Он сделал паузу. – Какое забавное название, не находите? «Древесный нарост».

– И она употребляла их в часы перед смертью?

– Поскольку они находились на разных стадиях пищеварения, я бы сказал – в течение дня. Некоторые были в виде порошка – возможно, в напитке, некоторые цельные, сушеные, свежие… Я отправил образцы на экспертизу, чтобы понять, можно ли идентифицировать источник. – Обычный лаконичный тон Лайонела исчез, его пальцы забарабанили по столу. – Тот, кто похитил её, явно обожает грибы.

Лайла обдумывала информацию. Кто любит грибы больше, чем Меллисент Фарлинг, та самая «Грибная женщина»? Ну, кроме Лайонела, судя по всему. Она никогда не видела его таким оживленным.

– Как я указал в отчете, я также протестировал волокна, найденные на теле, и идентифицировал их как мицелий – гифы, которые растут в почве, снабжая грибы водой и питанием на огромных территориях.

– Погоди, что? Ты хочешь сказать, что под землей находится…

– Подземный мега-организм, который запускает свои пальцы в землю повсюду, да. Миллионное королевство, которое заявляет о себе на поверхности только через плодовые тела – сами грибы. Можно сказать, подпольное движение. Завораживающе.

Лайла вспомнила Грейс и «ведьмин круг». Её передернуло.

– И пугающе.

– С одной стороны – да. Взять тот же кордицепс: он подчиняет себе муравьев, захватывает их разум и заставляет забираться на растения на такую высоту, где гриб сможет прорасти. Их называют «муравьями-зомби».

– А я-то думала, что мне нравятся грибы.

– И правильно! – Энтузиазм Лайонела был теперь очевиден. – Без грибов человечеству настал бы конец. Мы идентифицировали лишь крошечный процент существующих видов. Нам еще столько предстоит открыть. Ходят даже разговоры, что мицелиальная сеть обладает зачатками сознания.

Лайла едва поспевала за его мыслями. Ей казалось, что она сама получила сверхдозу информации от этой сети.

– Ну, ученый вроде тебя вряд ли будет слушать подобные разговоры.

– Мы как полиция, только в лучшем смысле. Мы строим теории, а затем проверяем гипотезы, ища доказательства, которые подтверждают или опровергают их.

– Я предпочитаю начинать с улик и двигаться от них, – парировала Лайла.

– Тогда начните с этого. – Лайонел полез в карман и достал пакетик с чем-то, напоминающим крошечный мозг. Он торжественно вложил его ей в руку. – Это дикий сморчок. Свежий, вероятно, недавно собран в этом самом лесу. Она сжимала его в пальцах.

Сморчки. Точно такие же, как на прилавке «Грибной женщины». Сердце Лайлы забилось чаще. Меллисент Фарлинг только что перешла из разряда просто свидетелей в разряд потенциальных сообщников.

Глава 23. Сдержанная свобода

Опять преуспела ты, К. Т.,

Злодейства в тетрадке тяжки.

Невинным – могила,

Тебе – лишь улика,

И миру за всё заплатишь ты.

Слишком разгневанная, чтобы дочитывать послание, Кейти отшвырнула его. Листок падал медленно, плавно, будто написанные на нем слова были легки, как перья надежды, а не тяжелы, как свинцовое перо ненависти. В крови бушевал кортизол, готовя её к схватке. Это он заказывал убийства: она могла переносить их на бумагу, но в реальности их совершал он. Думать иначе означало распахнуть дверь и заглянуть в запретную комнату, а она знала, что не может – не должна – этого делать.

Вместо этого она подпитывала свое возмущение. Возьми на себя ответственность, ты, жалкий мучитель мух. Неужели писателям действительно нужно опровергать аргумент в духе «ты сама решила описать эти убийства, так что я не виноват, что воплотил их в жизнь»? У Общества авторов и так полно забот, чтобы еще разбираться с обвинениями в соучастии в убийстве. Как минимум, членские взносы после такого точно взлетят.

И почему он вдруг перешел на лимерики? До сих пор – если не считать ошибок в ритме – стихи были написаны четырехстопным ямбом, размером мрачных баллад, который вполне подходил его целям. Лимерики же считались юмористическим жанром (слово, означающее «несмешно, но очень старается»); они вечно строились на рифмах вокруг гениталий и того, что люди с ними делают. Этот убийца сам не понимал, что творит. Кем он себя возомнил, этот дилетант, пытающийся строить из себя поэта смерти?

Кейти мерила комнату шагами. Она была должна всем авторам детективного жанра ясно дать понять в своей следующей истории, что её читатель-убийца и есть настоящий преступник. Она сделает этот мотив центральным в сюжете. Так она не только оставит новые «хлебные крошки» для инспектора Ронделл, но и поставит своего тюремщика перед убийственной дилеммой: воплотишь мои слова в жизнь – подтвердишь, что это ты во всём виноват. Ну как тебе такой парадокс, придурок?

Листок на ковре лежал текстом вверх. Фраза зацепила взгляд: «В твоем распоряжении весь дом». Адреналин оборвал поток мыслей. Сердце забилось чаще от надежды на побег, и Кейти снова подобрала бумагу.

Сегодня дарю я свободу —

Спускайся по лестнице к входу,

Весь дом обыщи,

Глазей и ищи,

Но в три тридцать – обратно, к восходу.

Ведь жду я шедевров твоих —

«Лягушка», «Рапунцель»… за них,

Пока это Гримм,

Ты будешь живым,

Свободным в убийствах своих.

Половина четвертого? А сколько сейчас? В комнате не было часов, а наручные у неё отобрали. Единственное, на что она могла ориентироваться – рассвет, закат и дневной свет между ними, но и они менялись каждый день. Она даже не знала, как долго здесь находится. Уже ноябрь? Понятия не имела. Время деформировалось. Ей следовало выцарапывать метку на обоях каждый день, как заключенному. Ведь она им и была. Но она этого не сделала, и теперь чувствовала то же самое, что при покупке нового ежедневника, когда пропускаешь первую неделю января – всё испорчено. В любом случае, он не оставил ей ключа и не отпер…

Кейти дернула ручку двери, чтобы доказать себе, что та не поддастся, но ручка ушла вниз. Петли заскрипели, и дверь распахнулась в коридор мансарды. Все засовы отодвинуты; все препятствия убраны с её пути.

Выйдя наружу, как пугливая кошка, она огляделась по сторонам. Она замерла, прижав ладони к стенам и прислушиваясь; дом безмолвно сообщил ей, что она одна. Ни звуков, ни чьего-то присутствия. Пустота.

Она простояла неподвижно минуту, парализованная этой внезапной свободой. Затем, гулко топая по прохладным доскам, подошла к комнате напротив – той, где жила и умерла другая писательница.

Положив руку на дверную ручку, Кейти замялась, сердце колотилось в груди. Ни одно помещение не было ей запрещено. Частично она даже жалела, что он не установил никаких границ. Ей не хотелось узнавать, открыта ли дверь и что там внутри; она не доверяла себе – боялась, что не удержится и заглянет в историю за закрытой обложкой. Нет. Не открывай дверь, не заходи в комнату. Другая писательница велела ей бежать, когда у них с Грейс будет шанс. Вот что она должна сделать. Дрожащими пальцами она отпустила ручку, отказав себе во входе.

Лестница скрипела под её ногами. В её воображаемой версии дома, когда она писала о том, как Грейс выпускают наружу, всё выглядело иначе. Реальные стены, казалось, были оклеены обоями еще в семидесятых – узор из подсолнухов, когда-то наверняка ярко-желтых и оранжевых, превратился в месиво лепестков на унылом коричневом фоне.

Этажом ниже дверь в келью Грейс была открыта, но туда Кейти тоже не могла зайти. И не только потому, что я виновна в её смерти и не могу заставить себя взглянуть правде в глаза. Мне нужно сосредоточиться на побеге. Если выживу, пойду к психотерапевту – на этот раз по-настоящему. Проработаю внутреннее «я», пойму, кто я такая, поговорю со своей Тенью.

Её собственная тень следовала за ней, когда она проходила мимо ванной комнаты (ковер в которой наверняка пропитался мочой убийцы); мимо бельевого шкафа с желтоватыми простынями и посеревшими полотенцами (она взяла по одному для своей комнаты); и мимо еще одной спальни, дверь в которую тоже была открыта. В пустой комнате всё было устроено так же, как у Кейти: стол у окна с решеткой, шкаф, переделанный под туалет… но здесь стояла настоящая кровать. Кейти почувствовала укол ревности, словно соломинка из её тюфяка больно уколола её. Сколько людей – женщин, давай на чистоту, мы здесь женщины – Волк держит здесь одновременно? Теперь, когда Грейс и та, другая, мертвы, стоит ли ей ждать новых соседок?

Внизу длинный коридор вел к запертой веранде. Большая кухня в другом конце дома выглядела многообещающе: возможно, там найдутся ножи или чугунные сковородки – хоть что-то, чем можно ударить или хотя бы напугать его. Но каждый ящик был пуст, каждая полка гола, кроме одной – там стояли только белые тарелки, чашки и миски. Плита и духовка были новыми, между конфорками еще сохранилась заводская пленка, а в холодильнике стояла лишь четверть литра молока и золотистый поднос с яблоками. Дверца микроволновки была открыта.

Кейти осмотрела поверхности – пустые и сияющие от дезинфицирующего средства с запахом яблок. Если оружия не найти, возможно, удастся обнаружить зацепки к личности убийцы. На краю холодильника и дверце микроволновки виднелись отпечатки пальцев, но от них было мало толку. Зато за микроволновкой она наткнулась на настоящее сокровище: пачка писем на имя К. Алмонда, Кивотер-роуд, с пометкой «Вернуть отправителю». Теперь она хотя бы знала, где находится.

Радость от маленькой победы была прервана тиканьем часов. Половина третьего. Остался час до того, как ей придется вернуться в комнату. Шевелись, Кейти.

Вместо оранжереи, которую она себе представляла, на кухне было всего одно окно с решеткой и двойным остеклением, выходящее в длинный задний сад. Заросший высокой травой и плетистыми розами, которые, подобно злой матери в зеркале, растеряли лепестки, но сохранили все свои шипы, сад переходил в лес через извилистую тропинку. Задняя дверь была, конечно же, заперта, и взломать её было невозможно.

Пройдя по коридору, она обнаружила гостиную, напоминавшую кукольный домик из её детства: комната была забита разношерстной мебелью – кресло из кожзама рядом с велюровым диваном, эдвардианский комод и икеевские столики. Стены здесь пахли легкими курильщика со стажем. В примыкающей столовой стол из темного дерева был накрыт на двоих, но как-то странно: суповые ложки лежали не на месте, бокалы для воды и вина перепутаны, салфетки справа от тарелок, а не слева, а лезвия ножей развернуты к стене. Это напомнило Кейти – бывшей ученице обычной школы – как она приехала в Кембридж и не решалась притрагиваться к еде на торжественных обедах, боясь опозориться. Она почувствовала неожиданный укол сочувствия к Волку.

Потянувшись к одной из гостевых карточек, она споткнулась о задравшийся край ковра. Нагнувшись, чтобы поправить его, она почувствовала, как сердце ушло в пятки. Под ковром в пол была вмонтирована металлическая ручка.

Сгорая от адреналина, Кейти переставила приборы со стола на сервант, с трудом отодвинула сам стол и откинула остальную часть ковра. В полу была дверь – большая панель из выкрашенного белым дерева среди обычных досок.

Весь дом, казалось, затаил дыхание, пока она тянула за ручку. Дверь поддалась, открывая лестницу, ведущую вниз, в темный подвал. Ну конечно. Какой уважающий себя убийца обойдется без подвала?

Ей следовало закрыть люк, расстелить ковер, вернуть на место посуду и карточку (на имя некоего А. Бенедикта – даже не Кейти) и уйти в свою комнату. Спускаться в темный подвал – главная заповедь любого хоррора. Она видела «Оно», «Варвара», «Тайны старого отеля», «Прочь», «Психо»… Только дураки игнорируют инстинкт, твердящий: из подвала не выходит ничего хорошего, кроме вина.

И тут она услышала мурлыканье.

Там, внизу, была кошка. Пошарив рукой у двери, она нашла выключатель. Лампочка мигнула, освещая стробоскопическими вспышками пространство с красными стенами. Маленькая черная кошка сидела на каминной полке, глядя на неё снизу вверх. Вокруг высились коробки с бумагами на старых столах; стояло пианино с поднятой крышкой; манекен из шестидесятых с покосившимся блондинистым париком указывал пальцем на пол. Стеклянные витрины, штабели разномастных стульев, церковная скамья, караоке-машина… А у самого подножия лестницы – вода.

Кошка прыгнула на пианино, издав фальшивый звук кошачьими лапками. Её «мяу» было голодной мольбой. Кейти нестерпимо захотелось взять её на руки, почувствовать её теплое, утешительное тепло.

Может быть, это больше похоже на «Молчание ягнят», чем на другие фильмы, и она спасет котенка и выберется отсюда? К тому же, кто знает, что еще там припрятано – оружие или, может быть, другой пленник? И, возможно – только возможно – путь на волю.

Медленно и осторожно Кейти поставила ногу на верхнюю перекладину хлипкой лестницы. Мурлыканье кошки стало громче.

– Иду, маленькая.

Но стоило ей перенести вес тела, как нога провалилась сквозь ступеньку, а затем и сквозь следующую. Потеряв равновесие, она рухнула в подвал, с силой ударившись головой об угол стола.

Всё вокруг посерело. Единственное, что она чувствовала – это шершавый язык кошки, слизывающий её кровь.

Глава 24. Коттедж «Нью-Форест»

Когда Лайла приехала из паба к коттеджу «Нью-Форест», Фарлинг стояла у входной двери, склонившись над оконным ящиком для цветов.

– Лайла! Точно в срок, как я и ожидала. Чайник как раз закипел.

Лайла подошла ближе и заглянула в ящик. Половина грибов, которые еще вчера так буйно росли, исчезла.

– Мне нужно задать вам еще несколько вопросов, госпожа Фарлинг. Более того, я попрошу вас проехать со мной в участок.

– Вы меня арестовываете? – Фарлинг даже не подняла головы, собирая шприцем темную жидкость, сочившуюся по почве.

Лайле очень хотелось бы ответить «да», но у неё было недостаточно улик. Пока что.

– Не на данном этапе.

– Тогда спрашивайте здесь. У меня полно дел, в том числе нужно собрать эту жижу, пока она не ушла в землю.

– Что это вообще такое? – спросила Лайла.

– Автолизированная слизь навозника обыкновенного, также известного как «погибель пьяницы». Если выпьете его за три дня до или после употребления алкоголя, получите жуткую резь в животе.

– Они ядовиты? Вы же не используете их в своих «зельях»?

– Я собираюсь делать чернила. Можете спрашивать, пока я занята.

Фарлинг наполнила еще шесть флаконов черной жидкостью, после того как провела Лайлу через парадную дверь в кухню-гостиную – из тех, над которыми пускают слюни участники телешоу «Побег в деревню»: в печи «Ага» готовится что-то вкусное; глубокая керамическая раковина; деревянные балки; круглый стол; пышные травы; под потолком сушатся пучки лаванды, розмарина и роз; на плите свистит пузатый чайник. Менее уютно выглядели жутковатые куклы-«поппеты» и соломенные обереги; огромный имбирный «дом с привидениями» на буфете, украшенный поганками из глазури; и настоящие грибы, прорастающие буквально на каждой поверхности.

Лайла села за кухонный стол, а Фарлинг вылила черную жидкость в сотейник, добавила воды и шесть палочек гвоздики, после чего поставила смесь томиться.

– Чудесный гриб – навозник. Его разжижающиеся пластинки дают превосходные чернила. Когда-то их использовали в важных документах для защиты от подделок. И он странно силен: может взламывать тротуары, пробиваться сквозь бетон. Будь я грибом, я была бы навозником.

– А я бы предпочла вообще не быть грибом, – отрезала Лайла, когда черная кошка запрыгнула ей на колени. Кошка покрутилась на месте и улеглась, мурлыча.

– Вы посмотрите на Санктус! – Фарлинг взглянула на них, наливая кипяток в огромный заварочный чайник. – Она сказала мне, что вы мне понравитесь. Кошки умеют скользить в будущее и прошлое разных реальностей, вы же знаете.

– Пожалуйста, присядьте, госпожа Фарлинг. – Голос Лайлы был тверд, как кремень. Губы Фарлинг дрогнули, словно она подавляла смешок, и гнев Лайлы вспыхнул. – Вы – подозреваемая в деле, которое теперь квалифицируется как убийство. Женщина погибла при ужасающих обстоятельствах, а вы отпускаете шуточки и варите чернила из гребаных грибов.

Фарлинг выдвинула стул, вся насмешливость исчезла.

– Я ни в коем случае не насмехаюсь над смертью Грейс. Это чудовищно, это трагедия, и я помогу всем, чем смогу. Мне просто доставило удовольствие то, как вы со мной суровы. Мало кто осмеливается.