Текст книги "Маленькая красная смерть (ЛП)"

Автор книги: А. К. Бенедикт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Можешь в это поверить? А наши соседи – они заходят на Рождество, хвалят елку, смотрят на каминную полку с жалостливым видом, а потом спрашивают, чем мы собираемся заняться на следующей неделе. «Не знаю, Бренда, – стоило бы мне ответить, – вместо твоего дурацкого бридж-клуба я, может быть, на этой неделе наконец-то спрыгну с настоящего моста. Или вскрою вены в ванне. Обещаю, что не забуду добавить английскую соль, которую ты подарила мне на прошлый день рождения – чисто чтобы посильнее щипало».

Лайлу подташнивало. Всё пошло не по плану. Она хотела найти ответы – зацепку, которая помогла бы ей раскрыть судьбу Эллисон и закрепить их обеих в реальности, – а добилась лишь того, что вытащила на свет ужасающе реальную боль Сью.

– Я никогда не хотела вас расстраивать, – пробормотала она. Комната словно сжималась вокруг них. Слезы застилали глаза; она потянулась рукой к стене, ища опору. – Мне так жаль.

Сью рухнула на диван, прижавшись к подушке и раскачиваясь вперед-назад; её рот застыл в безмолвном крике – точно так же, как в день исчезновения Эллисон. Говорят, что со временем жизнь «обрастает» вокруг горя. Потеря остается в центре, но никто этого не замечает. Те, кто потерял близких, становятся похожи на авокадо без косточки.

В прихожей Лайла дрожащими руками зашнуровывала ботинки. Она сняла их без напоминания – привычка тех времен, когда они с Эллисон машинально скидывали обувь и скользили в носках по деревянному полу. Сью провалилась обратно в омут своего горя; Лайла провалилась обратно в детство.

Колм вышел из гостиной и тихо прикрыл дверь. Приложив палец к губам, он открыл чулан под лестницей. Лайла столько раз пряталась там, ожидая, когда Эллисон её найдет. Она обыскивала его, когда та пропала. Каждый раз её там не было. Часть её хотела обыскать его и сейчас, в память о старых временах.

Выйдя из чулана с охапкой тетрадей, Колм взял на кухне два пластиковых пакета и осторожно сложил их внутрь.

– Это школьные тетради Эллисон. Я не находил в себе сил просматривать их, но, может, ты сможешь. Я достану её личные дневники с чердака, когда Сью успокоится. – Передав пакеты Лайле, он тяжело опустился на третью ступеньку лестницы; на его щеках остались грязные отпечатки ладоней.

– Мне так жаль, – снова сказала Лайла. – Мне не стоило приходить. Я думала только о себе.

– Это нам должно быть жаль, – сказал Колм, пристально глядя на неё, словно пытаясь что-то сообщить.

Инстинкт заставил её насторожиться.

– Вы вспомнили что-то, что может помочь мне найти Эллисон? Или, возможно, – голос Лайлы стал профессионально-допросным, – есть что-то, что вы не рассказали полиции? Если вы облегчите душу сейчас, это может помочь. – Если она и вынесла что-то полезное из набора «Юный детектив», которым они с Эллисон бредили, так это секрет симпатических чернил из лимонного сока. Нужно приложить тепло, чтобы проявились тайны.

Колм смотрел на свои тапочки, протягивая пакеты.

– Только её школьные работы.

Лайла взяла их, дожидаясь, пока он встретится с ней взглядом.

– Тогда я изучу их очень внимательно.

– Прежде чем ты уйдешь, скажи мне, зачем ты пришла на самом деле. Как видишь, я не уверен, что Сью когда-нибудь захочет «двигаться дальше». – Серые глаза Колма наполнились слезами. – Она считает это предательством памяти Эллисон, а я считаю, что чтить её память – значит продолжать жить за неё. Если ты что-то узнала, я бы хотел знать.

Лайла заколебалась. Что я могу сказать, чтобы помочь? Что я знаю наверняка? Она глубоко вздохнула.

– Всё, что я могу сказать: Гримм-Потрошитель вполне может быть связан с Эллисон. Мы отрабатываем несколько версий, но в этих делах есть… сходства, которые нельзя игнорировать.

Слезы Колма потекли по щекам, он кивнул. Он посмотрел на распятие на стене, на этот раз с фигуркой Христа, и перекрестился.

– Мне следовало прийти к вам сразу после первого убийства, – сказала Лайла. Почему она этого не сделала? Возможно, автор об этом не подумала, и Лайла тоже. Или я настолько зациклена на собственном дерьме, что не думаю о других. Они для меня не совсем реальны. Может, поэтому я и одна. – Но у нас нет ничего конкретного. Жаль. Кажется, с каждым шагом я знаю всё меньше, а не больше.

Колм взял её за руки.

– Просто продолжай. Шаг за шагом. Я верю в тебя. Отец Майкл говорит, что отсюда нам не виден Божий замысел. Только Бог видит связи.

Лайла подумала о Кейти, своей создательнице. Ей не хотелось слушать о богах.

– У тебя есть мой номер? – Колм достал из кармана куртки массивный телефон и открыл чехол из кожзаменителя, в котором также лежали его карточки. Поднеся телефон к самым глазам, он провел пальцем по треснувшему экрану.

– Я до сих пор помню ваш домашний номер наизусть, – сказала Лайла. Сью всегда отвечала, называя номер телефона и добавляя: «Кто говорит, пожалуйста?» на безупречном аристократическом английском, хотя всю жизнь прожила здесь.

Колм протянул ей телефон.

– Не думаю, что тебе стоит звонить сюда. Сью нужно время. Она отходит от таких приступов неделю или около того.

– Я правда не хотела…

– Не твоя вина. Любой ребенок – раненый, мертвый или пропавший, в любой стране – и она «уходит». А это, как ты понимаешь, происходит постоянно. Даже не обязательно дети. Мне пришлось запретить ей смотреть передачу «Суперветеринар», потому что она заливается слезами еще до того, как собаку вывозят на каталке.

– Ей кто-нибудь помогает? – Лайла вспомнила Ребекку, предлагавшую терапию через щель для писем. – Я имею в виду психолога, а не соседей с лазаньей.

Колм покачал головой.

– Она отказалась. – Он уставился на стену, отделявшую холл от гостиной, словно видел жену насквозь. Её рыдания сменились тихим всхлипыванием. – Мне пора идти к ней. Вбей свой номер, и я пришлю тебе свой.

Поставив пакеты на пол, Лайла набрала номер и вернула мобильный. Колм наклонился и, придерживая её голову, поцеловал в макушку.

– Тебе здесь всегда рады, Лайла, деточка. Эллисон бы этого хотела.

Лайла почувствовала, как подступают слезы.

– Если я найду её, вы узнаете об этом первыми.

Но Колм уже возвращался в гостиную, к плачу своей застрявшей во времени жены.

Глава 38. Еще три истории

Кейти проснулась от золотистого света, льющегося в окно – она проспала большую часть дня. Прошлой ночью Волк притащил её – полуволоком, полусилой – к столу в мансарде и, положив её дрожащие пальцы на клавиши пишущей машинки, велел писать. Она честно пыталась, правда, но то и дело отключалась от истощения. Она не помнила, как оказалась в своей постели из сена, и как он ушел. Желудок сводило от пустых страниц в памяти.

Сев в кровати, чувствуя пульсирующую боль в голове и ноге, она услышала движение за дверью, в коридоре. Что-то тащили по полу. Следом просочился едкий, напоминающий запах семени душок хлорки, проникая внутрь через кошачий лаз. Кейти заставила себя не думать о том, что именно отмывает Волк, но не преуспела.

Тяжелые шаги прогрохотали по холлу, и ключ в её двери повернулся. Волк вошел, подняв нож; она инстинктивно вздрогнула, но тут же заставила себя успокоиться.

– Спасибо, что дали мне отдохнуть, – сказала она. – Мне это было нужно. – В животе заурчало – она не ела больше суток.

Сунув руку в карман, он выудил смятый маффин в упаковке и швырнул его на кровать.

– Садись писать. Они могут нагрянуть в любой момент. – Он качнул ножом в другой руке, указывая на стол.

Завернувшись в одеяло, Кейти, прихрамывая, подошла к столу и села. Волк встал прямо у неё за спиной.

– У нас больше нет времени на одну историю в ночь. Мне нужно еще три. Сейчас.

– Это слишком много, – возразила Кейти, и её пульс застучал, как клавиши машинки. – Я хочу сделать то, что вы просите, но я не могу, не умею работать в таком темпе.

– Теперь умеешь. Делай их короткими. Очень короткими.

– Но…

– И будь конкретней! – рявкнул он. – Описывай каждый шаг, предельно точно. Чтобы мне не приходилось ничего додумывать.

– Честно, я не думаю, что справлюсь с тремя…

Он мгновенно оказался рядом, приставив нож к её предплечью. Из-под его рукава выглянули татуировки роз с шипами. Аккуратно, едва касаясь, он начал вращать кончик лезвия на её коже, вычерчивая узор сквозь пронзительную боль. Когда он отнял нож, на коже на мгновение проступил красный плющевидный рисунок. Кровь выступила на поверхность, заливая «искусство».

Кейти закусила губу, чтобы не разрыдаться.

Взяв чистое полотенце с радиатора, он обмотал её руку.

– Три истории. Иначе это будет лишь началом.

Она задыхаясь кивнула:

– Я вам верю.

– У тебя время до рассвета, чтобы написать мне три современные сказки Гримм. Каждую готовую страницу просовывай под дверь и стучи, чтобы я знал.

Он вышел, снова заперев её.

Кейти глубоко вздохнула. Ладно. Еще три. Я справлюсь.

Однако мозг словно заклинило. Задача была непосильной.

«Начни с самого первого дела», – всегда говорила Лайла своей команде.

Так я и сделаю. Начну с того, что идет первым.

Шаг за шагом – одна история, одна глава, одна строчка, одно слово.

Осознанное убийство.

Но слова всё не шли. Полотенце пропитывалось кровью. Поморщившись, Кейти осторожно отлепила его, чтобы заменить чистым, и увидела тернистый контур, оставленный лезвием Волка. Она всегда хотела татуировку, но не такую. И уж точно не его.

И тут её осенило. Читатели, интервьюеры и таксисты вечно спрашивают писателей: «Откуда вы берете идеи?», и она обычно отвечала, что они просто заявляются к ней на порог и поселяются в мозгу, пока она не воплотит их в жизнь. Отныне, если она выживет и ей снова зададут этот вопрос, она скажет: «Мои лучшие идеи родились на кончике ножа убийцы».

Её пальцы дрожали, пока она печатала. Не думай о жертвах, просто сделай это.

Ударяя по клавишам, она оставляла чернильные шрамы, клеймя эти страницы навсегда.

Глава 39. Откровение

Лайла сидела на полу в гостиной, прихлебывая кофе из многоразовой кружки; кофе был достаточно крепким, чтобы держать её веки открытыми, как в «Заводном апельсине».

Она сидела в центре круглого красного ковра, словно в крепости, окруженной армадой школьных тетрадей Эллисон. Находиться в кольце слов своей погибшей любви давало чувство защиты, но в то же время причиняло боль, которая буквально вырывала сердце Лайлы из груди.

Она училась в одном классе с Эллисон, но на разные предметы они ходили порознь, поэтому многое в этих записях было для неё в новинку. Эллисон никогда не хвасталась тем, как хорошо ей давались школьные дисциплины. Она редко получала меньше высшего балла, а если и получала, то пересдавала тест или переписывала работу до тех пор, пока не достигала совершенства.

Если Лайле удавалось хоть как-то наскрести на проходной балл, она считала это победой. Эллисон всегда соглашалась с ней и говорила: «Я тоже». Столько времени прошло, а она, оказывается, была еще большей отличницей, чем Лайла себе представляла.

«Еще одна превосходная история», – написала миссис Рейнольдс, учительница английского в десятом классе, добавив смайлик, две галочки и оценку «10/10». К следующей работе Рейнольдс оставила комментарий: «Выдающаяся работа! Возможно, стоит убрать первый абзац и в следующий раз быстрее переходить к ритму». Лайла не была уверена, что сама понимает, что такое «ритм» в тексте, даже имея писательницу в качестве создателя.

«Ты себя недооцениваешь», – всегда говорила ей Эллисон. Но тогда Лайла чувствовала себя лишь теневой стороной улицы по сравнению с сиянием подруги. Может быть, поэтому Эллисон и не раскрывала своих успехов – чтобы Лайла не чувствовала себя еще более никчемной. Впрочем, возможно, именно здесь и кроились подсказки. Тайные секреты, как она узнала от Кейти, всегда указывают на сюжет.

И тут она дошла до последней работы в тетради по английскому. Это было творческое задание на тему «Лучшие друзья». Лайла встала, её ноги дрожали, а сердце никак не могло поймать ровный ритм, пока она читала.

Лайла Эвелин Ронделл – моя самая лучшая подруга. Она самый умный человек из всех, кого я знаю; мама однажды брала меня на выступление Стивена Фрая в Пуле, так вот – Лайла умнее. Не то чтобы она сама об этом знала. Она думает, что интеллект – это только книги, тесты, оценки и задачки, но она способна держать в голове миллион вещей одновременно, а потом связывать их воедино. Моя прабабушка была телефонисткой – той самой «барышней», которая втыкала кабели в гнезда коммутатора. Лайла такая же. Если я ей что-то скажу, она свяжет это с тем, что я говорила три года назад, а потом посмотрит на меня своими огромными глазами, которые будто подключаются напрямую к моим.

Лайла пахнет так, как на вкус ощущается ежевика. Не знаю как и почему, ведь она не пользуется духами, да и ягоды она не ест с тех пор, как однажды они окрасили её губы в фиолетовый, и Саймон Фиггинс смеялся над ней, говоря, что она похожа на труп. Но я не смеялась, и когда Лайла не видела, я ударила Саймона Фиггиса между ног. С тех пор он над ней не смеется.

У неё большое сердце, и внутри него я в безопасности, как в том шалаше, что мы построили в лесу прошлым летом. Мы прислоняли ветки к дереву, чтобы сделать логово, и закрывали дыры прутьями, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Мы пили сок и выдумывали истории, и я спросила её, не хочет ли она сбежать, чтобы никогда не возвращаться домой. Мы бы жили вместе в лесу, в красивом доме. Она рассмеялась, решив, что я шучу.

Лайла заставляет меня смеяться так сильно, что у меня живот сводит. Пару раз я так хохотала, что пукнула, от чего стало еще смешнее. Я никогда не слышала, чтобы пукала Лайла, и от этого мне немного грустно – будто она скрывает от меня свою «пукательную» сторону.

Впрочем, не мне жаловаться. Есть вещи, которыми я не делюсь с Лайлой. Хотела бы, но не могу. Я ни с кем не могу ими поделиться. Если я это сделаю, произойдет что-то плохое – со мной, а что еще хуже, с Лайлой. Он так и сказал. Поэтому я сижу тихо, как тогда, когда мы играли в прятки; втайне я надеялась, что она найдет меня настоящую, спрятанную за той, которую я всем показываю. Единственное, на что я надеюсь – что он никогда не причинит ей вреда. Это единственное, что удерживает меня от побега.

В общем, я заболталась, а вы всегда говорите, миссис Рейнольдс, что у абзацев должны быть форма и тема, переходящие от одного пункта к другому. Поэтому я просто скажу, что без Лайлы у меня не было бы формы. Она – моя вторая половина, свет для моей тьмы. Но я боюсь, что если она увидит меня по-настоящему, то бросит.

Я надеюсь, что когда-нибудь Лайла узнает, как много она для меня значит. Надеюсь, когда-нибудь мы будем жить в том большом доме в Нью-Форесте, с пони у забора и ежевикой в саду. Надеюсь, когда-нибудь мы будем знать друг о друге абсолютно всё и обнаружим, что всё еще можем любить.

Внизу миссис Рейнольдс написала всего два слова: «Зайди ко мне, Эллисон». Ни оценки, ни галочки, ни смайлика.

Сердце Лайлы рассыпалось в щепки. Дата стояла ровно за неделю до исчезновения Эллисон.

Глава 40. Попытка докричаться

«Татуировка в виде розы» К. Т. Хексен

Девушка с татуировкой розы не знала, что умрет, но вела себя так, будто предчувствовала финал. Клуб за клубом, бокал за бокалом, песни на улице и вой на полную луну – так живет женщина, для которой эта ночь последняя. Волк был доволен. В том, что смерть преследует девчонку по центру Саутгемптона в угнанном лицензированном такси, виновата К. Т., а не она и не он. Она заслужила право насладиться своей последней ночью. Скоро всё закончится – и ночь, и её жизнь.

Женщина – назовем её Хэтти, хотя это не её имя – помахала на прощание спотыкающимся друзьям и села в его машину с таким видом, будто всё под её контролем.

– В Нью-Милтон, Лонгхем-роуд, дружище.

– Там сегодня перекрыто в паре мест, но я поеду самой ровной дорогой, если вы не против? – Позволь ей напоследок ощутить иллюзию выбора.

– Как скажете. – Она вставила наушники и прислонилась к окну. На губах застыла улыбка.

Волк вел машину осторожно, убаюкивая её на выезде из Саутгемптона. Рот Хэтти приоткрылся, дыхание замедлилось. Через десять минут она уснула.

Свернув на обочину, он достал заранее приготовленную сумку с пассажирского сиденья. Осторожно открыв её дверь, он снял колпачок с иглы, заправленной морфием. Её веки дрогнули, когда металл вошел в плоть. Кожа посерела, губы посинели под тонким слоем пены, похожей на морскую. Последний хрип в горле прозвучал как прощание.

Когда он убедится, что она мертва, Волк вернется в город и отнесет её в переулок за клубом, где она танцевала в последний раз. Полиция может решить, что её «укололи» в толпе, но это не имеет значения. Сейчас он – её страж; её проводник в смерть. Её глаза застыли на нем, зрачки стали крошечными. На лице застыло выражение покоя.

– Спи крепко и вечно, Шиповничек.

Кейти просунула страницу через кошачий лаз и постучала в дверь изнутри. Когда его шаги зазвучали на лестнице, её охватила знакомая паника – такая всегда бывает при сдаче рукописи редактору. Не слишком ли коротко? Не слишком ли длинно? Достаточно ли хорошо, чтобы приняли?

Однако этот «редактор» не был похож ни на кого другого. Оставила ли она в тексте достаточно зацепок, чтобы удовлетворить его страсть к деталям и одновременно дать полиции шанс поймать его? Она изобразила его гуманным, почти добрым к жертве. Возможно, так и будет. Возможно, та, кто заменит «Хэтти» – несчастная женщина, у которой наверняка окажется татуировка с розой, – умрет после лучшей вечеринки в своей жизни, так и не поняв, что произошло.

Как и любой первый черновик, это было лучшее, на что она была способна.

Он уже был в мансарде, подходил к двери. Послышался шорох – он подобрал страницу и, кажется, оставил что-то взамен. Хотелось бы надеяться, что еду: желудок сводило от голода.

Заслонка лаза открылась, принеся с собой запах моря.

– Спасибо, – сказал он. – Возвращайся к столу. К полуночи мне нужны еще две истории.

Адреналин ударил в голову.

– Вы сказали, что у меня время до рассвета!

– Теперь я говорю, что времени меньше. Советую его не тратить.

– Вы уезжаете, верно?

Его молчание было красноречивее слов.

– Пожалуйста, возьмите меня с собой!

Но его шаги затихли на лестнице, унося с собой последнюю надежду на передышку. Кейти открыла лаз. Там лежала порция белой рыбы – возможно, трески или катрана – в сливочном соусе с каперсами и икрой. На соусе застыла характерная пенка от микроволновки. Рядом стояла откупоренная бутылка вина с ароматом вишни и шоколада.

Она перенесла еду на стол, но не смогла заставить себя съесть ни кусочка. Зато вино пошло легко. Две истории и слишком мало времени. Паника заставила её действовать.

«Пожалуйста, Лайла, – произнесла она вслух, на бумаге, в голове и любым другим способом, способным передать смысл между реальностями. – Гримм-Потрошитель выйдет из дома через час. Он собирается убить снова, сегодня ночью. Я не знаю, как он выглядит – здесь он всегда в маске волка, – но ты должна найти его».

Кейти не знала, слышит ли её Лайла. Она почти чувствовала связь, но понимала: Лайла сейчас где-то в темном, почти непроницаемом месте, словно окруженная зарослями терновника.

Кейти попыталась прорубиться сквозь эту чащу.

«Он собирается убить кого-то, на ком будут розы – скорее всего, татуировки, если он последует моему тексту, но это могут быть принты на одежде или украшения. Или её будут звать Роза – всё зависит от того, кто выйдет сегодня в город. Проверь ночные клубы Саутгемптона. Там будет игла. Но у него есть и нож».

Кейти показалось, что она услышала ответный шепот Лайлы – «Оставь меня в покое», – но не знала, не вообразила ли она это. Сердце упало. Теперь и она не знала, что реально. Она была уверена лишь в одном: часики тикают.

Глава 41. Опять за рыбу деньги

Телефон Лайлы пронзительно зазвонил, вырвав её из сна, полного образов, которые она предпочла бы не видеть, и отголосков шепчущих голосов: «он снова убьет», «игла», «Роза». Она лежала, свернувшись калачиком на ковре в гостиной, окруженная разбросанными школьными тетрадями Эллисон. Некоторые из них стояли домиком, напоминая пригородные коттеджи с одинаковыми садами, и каждый хранил свою историю под крышей.

Она нащупала телефон и ответила:

– Да, Ребекка?

– О! – Ребекка звучала потрясенно. – Ты взяла трубку!

– Похоже на то. – Лайла зевнула, направляясь в кухню за крайне необходимым кофе. Было пять утра, беспросветная темень.

– Не надо такого тона, подруга. Ты не выходила на связь больше суток. Когда Джимми узнал, что Фарлинг исчезла, мы не на шутку разволновались.

Лайла замерла у чайника. Фарлинг. Она всё это время давала Лайле подсказки – все эти загадочные намеки на её утрату. Возможно, она имела в виду вовсе не Эллисон. Возможно, она говорила об утрате Лайлой уверенности. В собственной жизни и реальности, какими она их знала.

– Ты еще здесь?

Лайла кашлянула, взяла себя в руки.

– Да, извини. Просто была занята. – Как она могла объяснить то, что нашла в лесу? Проще даже не пытаться. – Расследованием.

– Это хорошо? Наверное. – В голосе начальницы слышалось сомнение.

– Иногда мне просто нужно время, чтобы подумать.

Ребекка рассмеялась:

– Да ладно тебе! Ты никогда не перестаешь думать.

– Ладно, тогда иногда мне нужно не думать.

– А ты пробовала сенсорную депривац…

– Камеры сенсорной депривации? – перебила Лайла. – Ага. Схватила паническую атаку, нажала на тревожную кнопку и вывалилась оттуда, как полудохлая рыба, жадно хватая ртом воздух.

– Тогда не это, а как насчет…

– Я также пробовала практики осознанности, чтобы в моей голове стало поменьше всякой «осознанности», – снова вклинилась Лайла. Люди, пытающиеся помочь, часто раздражают и редко приносят пользу. – И прежде чем ты предложишь: йога, пилатес, иппотерапия… Единственное, что помогает – это таблетки от СДВГ, но их сейчас днем с огнем не сыщешь.

– Ладно, замолкаю. С меня большой бокал вина, когда выберемся куда-нибудь. Хотя боюсь, это будет нескоро. – Тон Ребекки изменился.

– Что случилось?

Когда начальница заговорила снова, её голос стал еще мрачнее:

– Очередное «сказочное» убийство. На этот раз на острове Уайт.

– Что?! – Лайла была так отвлечена своим открытием в лесу за «Коттеджем в Нью-Форесте», что почти не думала об убийце, разгуливающем на свободе. Что она за детектив после этого? Что она за человек?

– Гримм-Потрошитель добрался до Ла-Манша.

– Какой это персонаж? – Ночные голоса-шепоты вернулись. – Нет, постой, не говори. Шиповничек, более известная как Спящая красавица?

Наступила пауза.

– Откуда ты знала? – В словах Ребекки промелькнула тень подозрения.

Как Лайле было объяснить, что она слышит голос своей создательницы у себя в голове? Она начала юлить, подыскивая правдоподобную логическую цепочку:

– Это казалось вероятным. Он идет по самым известным сказкам братьев Гримм. Если не Спящая красавица, то была бы Рапунцель или Румпельштильцхен.

– Что ж, ты попала в яблочко.

– У жертвы есть татуировка с розой? И была ли она убита иглой?

Ребекка заколебалась:

– Мы еще не знаем причину смерти, но её нашли у скал Нидлс (скалы «Иглы»). Собирайся и дуй на остров Уайт. Встретишься с Джимми на первом пароме из Лимингтона через час.

Глава 42. Иглы

Проревел паромный гудок. Лайла стояла на пассажирской палубе, не испытывая ни капли сочувствия к ноябрьскому солнцу: было 8:15 утра, и оно всё еще было слишком слабым, чтобы вскарабкаться на небосклон. Оно лишь слегка окрасило море в лиловый цвет, но пока не тревожило облака.

В то морозное утро, когда Лайла стояла на пороге с ключами от машины в руке, соблазн заползти обратно в постель был велик. Она даже подумывала вернуться в ту белую комнату-куб и исчезнуть. Но она продолжила путь. И раз уж она заставила себя выйти из дома и взойти на этот чертов корабль, то солнце могло бы сделать хотя бы малую малость – явить свой лик.

Джимми почти всё время с момента их встречи в гавани спрашивал, в порядке ли она. После того как она в третий раз ответила, что всё нормально, он наконец согласился оставить эту тему. Теперь он смотрел через перила на воду.

– Обожаю паромы. Такое чувство, будто ты в лимбе.

– В чем?

– В лимбе. Пространство, где ты уже не в море, но еще не на суше. Как пирсы. Моя мама всегда об этом говорила.

– Думаю, ты имеешь в виду «лиминальное пространство». – Лайла не стала смеяться над его речевой ошибкой. Она сама не знала, откуда в её голове взялось слово «лиминальный». Или «малапропизм». Видимо, от Кейти. Если бы Лайла знала, что так будет, она бы еще меньше внимания уделяла школьным урокам.

Джимми рассмеялся:

– Точно! Ли-ми-наль-но-е.

– Думаю, ты прав в обоих смыслах. Паромы – это и странные лиминальные зоны, и своего рода лимб в католическом понимании: ни рай, ни ад, самое преддверие. Место для некрещеных младенцев и праведников, умерших до пришествия Христа. Они обречены слоняться в этом лимбе, как застрявшие в лифте – ни вверх, ни вниз.

Джимми вздрогнул.

– Я не по части церкви. – Он взглянул на дверь, ведущую в основную часть парома. Урчание в его животе заставило пожилую женщину обернуться и улыбнуться. – Я еще не завтракал. Тебе что-нибудь взять?

– Кофе и любую выпечку, какую найдешь.

Джимми зашагал в буфет, что-то насвистывая. Лайла понимала: скорее всего, он тоже плод воображения писательницы, но она ощутила укол ревности от того, насколько он был беззаботным. Почему именно в её кости должна быть вписана травма? И почему она обязана об этом знать?

Но он был прав. Паромы – странные места. Впервые она услышала о Хароне, паромщике из греческих мифов, перевозящем души через Стикс, от Эллисон. Та читала с трех лет и обожала изучать абсолютно всё. Оказавшись на пароме, Эллисон всегда оглядывалась, пытаясь вычислить, не скрывается ли под маской одного из пассажиров или членов экипажа Харон. Если на ком-то был плащ или длинное пальто, она держалась от него подальше.

Лайла тоже любила паромы, а еще пирсы, бродячие ярмарки и песчаные отмели, обнажающиеся во время отлива. Размышляя об этих местах, она поняла, почему всегда чувствовала себя как дома в промежуточных зонах, будучи вечной аномалией. Она сама была лиминальным существом. Между вымыслом и фактом, между реальностью и воображением – там жила Лайла. Сейчас, в движении и одновременно в покое, на твердой палубе над бушующим морем, она чувствовала себя свободнее, чем когда-либо – даже до того, как узнала правду о себе.

Когда на горизонте показался Ярмут, Джимми вернулся. Они пили кофе в машине, засыпая коврики крошками от шоколадных круассанов.

– Что тебе известно об этом деле? – спросил он. – Начальница мне ничего не сказала, просто велела встретить тебя на пароме.

– Похоже на вариацию «Спящей красавицы». В сказке она – принцесса по имени Шиповничек. Отец пытается уберечь её от пророчества, согласно которому она погибнет от веретена.

– О, ну это я знаю. Малефисента проклинает Аврору.

Джимми выглядел таким довольным собой, что Лайла почти удержалась от уточнения: «В версии Диснея – да. В сказке братьев Гримм тринадцатая мудрая женщина, которую не пригласили на пир, безымянна, а принцессу зовут и Розамунда, и Шиповничек», – но не сдержалась.

Лицо Джимми вытянулось. Но тут же снова прояснилось:

– Погоди, так мы едем к скалам Нидлс (Иглы), верно? Ну, как игла у веретена?

– Да. Немного прямолинейно, но убийства обычно такими и бывают.

– Мы знаем, как она умерла?

– Пока нет. Но я бы поставила на то, что здесь замешана игла совсем другого рода.

Глава 43. В одиночестве

Кейти проснулась в доме, из которого изгнали всех призраков, кроме одного. Тишина заполняла все его пустоты. Только теперь, когда она исчезла, Кейти поняла, что всё это время подсознательно слушала отдаленное тиканье и мерный ход часов где-то в доме, отсчитывавших мгновения её жизни в плену. Но теперь они остановились.

Всё тело ныло, а голова раскалывалась. Она встала, балансируя на здоровой ноге. Вчера вечером она выпила половину бутылки вина. Она собиралась растянуть его – на сколько бы времени ни затянулось её заточение, пока её не найдут. Думала: «Выпью один маленький бокал, те самые 125 мл, которые заказывают в пабах». Но бокал, который она себе налила, оказался наполовину пуст. Она подняла его к свету и увидела комнату сквозь мокрое красное стекло.

Теперь предплечье пульсировало там, где он полоснул её ножом. Когда она промыла рану в раковине, та оказалась припухшей и красной. Нож лежал у него в кармане без чехла – кто знает, какие микробы были «вписаны» в её плоть.

Нагнувшись, она заглянула в кошачий лаз. Последнюю историю, написанную в спешке, забрали, а на её месте лежал черствый комок булки, стопка протеиновых батончиков, пакеты с чипсами, пять бутылок дешевого красного вина и по двадцать пачек парацетамола и ибупрофена. Своеобразная «последняя трапеза».

Волк не вернется.

Никакого прощального стихотворения, описывающего её вину в рифмах, которые она презирала. Может, у него не хватило времени. Или он не выдержал творческого давления. Страх Кейти перерос в гнев. Вот каково это, трус ты несчастный. Нельзя просто ждать, пока муза пощекочет тебе яйца, чтобы слова посыпались на бумагу, – ты должен заставить их появиться.

Или, возможно, после того как она мельком увидела человека под маской – травмированного мальчишку, превратившего себя в зверя, – он больше не мог натянуть на себя свою поэтическую кожу. Писатели всегда выдавали себя, даже если сами того не сознавали. Она часто оглядывалась на свои рассказы и понимала, что именно она говорила себе и миру о своей собственной душе. Творчество не зря называли «потоком» – истина вытекала наружу, на страницы и в открытые сердца.

Стоя у окна, Кейти жевала чипсы Nik Naks и смотрела, как ветер ерошит верхушки деревьев, словно заботливая тетка. Ей следовало бежать вчера, когда они были на тех камнях во рву. Он бы бросился за ней, но у неё было бы преимущество во времени и эффект неожиданности. Может быть, она смогла бы применить навыки самообороны. Может быть, он бы упал. У истории так много путей развития.

Но скорее всего, её онемевшие стопы бы запнулись, или вывихнутая лодыжка подкосилась бы под аккомпанемент ноющих голеней, а локоть протестовал бы против каждого движения… ей бы повезло, если бы она успела пробежать хоть десять метров, прежде чем нож вонзился бы ей в спину.

Но она не побежала. Она сама попросилась обратно в дом, где он держал её в плену. Стыд обдал её волной от самых пят. Ради чего всё это было, если в каждый действительно важный момент она просто сдавалась?

Кейти посмотрела на то, что оставил ей Волк; не просто последние запасы еды, но ингредиенты для финала. Возможно, именно этого и жаждали те части её души, что томились в подвале – забвения. Снова залить этот мир кроваво-красным. Таблетки утихомирят ломоту в теле, Мерло смягчит боль, а Каберне вышибет чувство вины.