Текст книги "Маленькая красная смерть (ЛП)"

Автор книги: А. К. Бенедикт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Послышался прерывистый вдох, словно воздуху пришлось преодолевать какое-то препятствие внутри него.

– Я хочу понять. Это поможет мне написать то, что вы хотите, в лучшем виде.

Он развернулся так резко, что Кейти вздрогнула, и зашагал прочь.

«Пожалуйста», – написала она, надеясь, что если Лайла не слушает, то услышит хоть какая-то фея, – «у меня мало времени. Помогите мне».

Хлопок двери эхом разнесся по дому. Неужели он ушел через главный вход, чтобы купить лестницу? Если он начнет её спасать, она сможет завоевать его доверие, заставить его симпатизировать ей. Сделать так, чтобы он не захотел брать грех её смерти на душу.

Внешние двери подвала загрохотали, и Кейти подпрыгнула от неожиданности. Ей стало еще холоднее. Он пытался открыть их снаружи. Но ведь она просовывала все эти страницы Лайле! Он увидит их и поймет, что она пыталась позвать на помощь.

В щели между дверями блеснула сталь, затем с глухим всплеском в воду упал замок. Болторез. К горлу подступила желчь, когда она представила, как эти челюсти смыкаются на её пальцах или руках. Она зажмурилась, отгоняя эти мысли, чтобы не сделать их реальными. В такие моменты воображение было её злейшим врагом.

Двери распахнулись, и лунный свет залил подвал. Силуэт её похитителя – человека с головой волка – чернел на серебристом фоне.

– Большое спасибо. Еще раз простите, что я застряла, мне стоило проверить лестницу, прежде чем спускаться.

– Что это такое? – Волк бросил горсть страниц обратно в подвал.

Сердце Кейти пустилось вскачь.

– Я подумала, что вы можете долго не замечать моего отсутствия, и решила дать вам знать, как только вы вернетесь.

Присев на корточки, он склонил свою волчью голову к ней. В одной руке он сжимал болторез.

В другой – длинный тонкий нож.

Глава 35. Чистый лист

Кто-то стучал.

Скоро они уйдут, и Лайла снова сможет погрузиться в…

Удар сильнее. Настойчивее.

Уходи.

Щель почтового ящика хлопнула.

– Ты дома, Лайла? – Ребекка. – Твоя машина снаружи, так что, уверена, ты здесь. Можешь меня впустить?

Игнорируй её. Она не настоящая. Ничто не реально.

– Я волновалась. Ты не отвечаешь на звонки.

Я не отвечаю, потому что всё это – вымысел, и ты тоже.

– Если тебе нужно, у меня есть номер хорошего травматерапевта.

Пожалуйста, уйди.

– Я понимаю, тебе нужно пространство.

Пустое пространство.

– Я буду здесь, когда ты будешь готова поговорить. Никакого осуждения, никаких протоколов. Только ты и я.

Нет никакой «меня». Или «тебя».

Пауза.

– Ты также должна знать, что у нас появилась зацепка по делу «Гензель и Гретель».

Будь тихой, как эта белизна, и она уйдет.

– Я знаю, ты никогда не умела говорить «нет» работе, так что я даже горжусь тобой за то, что ты не берешь трубку. С другой стороны, возможно, это не самое лучшее решение. Нам всем нужна структура. Мне – уж точно.

Неподвижная белизна. Тишина покоя.

– Я буду ждать, когда ты созреешь.

Прошло несколько минут – больше или меньше. Почтовый ящик со скрипом захлопнулся. Машина уехала.

Мир.

В пустой коробке.

В белой коробке.

В гробу с белой обивкой.

Удовлетворение при полном отсутствии содержания.

Словно когда Лайла слушала группу The Smile в Брайтон-центре, и все ритмы её мозга сплетались в полиметрии, позволяя разуму затихнуть…

…как волны, бьющие в берег «давай пять»…

…как в тот момент, когда она впервые держала свою дочь, и эти ручонки, похожие на лапки обезьянки, которые могли бы так легко перестать жить, вцепились в её шею, найдя свое дерево.

Но у Лайлы не было дочери. Как она могла чувствовать костями, сделанными из чернил, что кто-то рос внутри неё, занимал её живот, грудную клетку и сердце, никогда не отпуская последнее?

Как можно было чувствовать тяжесть маленькой попы на своей ладони, доверие этой головки на плече, если она никогда даже не держала на руках детей подруг?

Неужели жизнь Кейти просачивалась в жизнь Лайлы? Или это чувства другого персонажа перетекали в неё?

Что, если для неё существовали другие варианты сюжета, но Кейти выбрала тот, который лучше всего подходил ей самой, а не Лайле?

Что случится, если Лайла выберет путь, которого хочет она сама? Если бы она хотя бы знала, чего хочет.

Я даже не знаю, кто я, и существую ли вообще.

Как ей это сделать?

Я носила маску персонажа, была в шкуре волка, была проглочена его чревом.

Но как она могла сопротивляться, если её не существовало?

Лайла сжала кулаки и разжала их, снова и снова, чувствуя, как кровь бежит по венам. Она встала, притопывая ногами, чтобы прогнать покалывание «иголок».

Она была реальной, и Эллисон – тоже. Пришло время вырваться на волю. Узнать историю целиком, выяснить, каким был финал Эллисон. И, возможно, написать свой собственный. Лайла вернется туда, где всё началось.

Давным-давно в Нью-Форесте.

Глава 36. Страшный Серый Волк

Кейти старалась не смотреть на нож. Ладони вспотели, пульс стал прерывистым. Она попыталась подавить ужас в голосе:

– Когда я пишу книги, мне часто приходится менять планы. М-может быть, вы могли бы придумать другой финал для этой главы?

Он качнул своей волчьей головой. Поднял нож. Теперь она не видела ничего, кроме лезвия.

– Если вы меня отпустите, – взмолилась она, – я сделаю всё, что захотите. Напишу что угодно. Пожалуйста. Вам не нужно держать меня взаперти. Я буду во всем слушаться, обещаю.

Кошка почувствовала её панику и, мяукая, вырвалась из рук. Она прыгнула вверх, прочь из подвала, и скрылась из виду. Кейти хотела бы последовать за ней.

– Я не могу тебя отпустить, – сказал он. – Ты рассказываешь эти истории, чтобы я мог показать тебе и всему миру: истории заставляют людей совершать дурные поступки.

– Скажите мне, кто причинил вам боль, что именно они написали – и, может быть, я смогу всё исправить.

Он склонил лохматую голову, будто насмехаясь над ней.

– Ты уже исправляешь всё то зло, что мне нужно. Писательница до тебя отказалась играть по правилам, но ты… ты довела дело до конца.

Кейти отпрянула. Образы Грейс нахлынули на неё, и она попыталась воздвигнуть плотину, чтобы сдержать их вместе с темными мыслями о том, кого Волк выберет следующей жертвой.

– У меня не было выбора! Вы сказали, что убьете меня, если я не буду писать сценарии ваших убийств. Но это ваши убийства, не мои.

Волк резко подался вперед, просунув нож сквозь открытые двери.

– Конечно, у тебя был выбор. Просто твои решения морально небезупречны. – Он крутанул лезвие, и Кейти вздрогнула, когда оно блеснуло в холодном серебристом свете. – Позволь мне привести пример. Расскажи о своем последнем романе.

– Он назывался «Коктейльный убийца». По сюжету жертвы погибали, выпив фиолетовые коктейли, отравленные бледной поганкой. Я назвала коктейль «Рекурсия мертвого ворона» – в честь птицы, которая клюет труп отравленной лошади, а затем убивает тех, кто съест её саму.

– И ты писала часть книги от лица убийцы? – Его тон был ровным, нечитаемым.

Кейти заколебалась.

– Частично. – Почти во всех её книгах присутствовал взгляд убийцы. Скольких убийц она создала за свою карьеру? Пятьдесят? Сто? Все они жили в её сознании, как пленники в жутком высоком кукольном домике, каждый на своем этаже.

Когда она писала от лица маньяка, ей удавалось делать эти фрагменты короткими. Быстро зайти в его мысли и выйти, выделить весь раздел курсивом, а в следующей главе вернуться к герою. Не то чтобы герой был когда-нибудь столь же интересен.

Она сглотнула.

– Но это потому, что я считаю важным… ну, вы понимаете… сталкиваться лицом к лицу с самыми темными порывами внутри нас. Не убегать от правды.

Он покачивался взад-вперед на корточках.

– А тебе никогда не приходило в голову, что эти истории – такие истории, как твои, – как раз и вдохновляют на эти «темные порывы»?

Она попалась. Он заманивал её, чтобы она признала нечто конкретное, и она сама вошла в ловушку.

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Расскажи подробнее об этом убийстве с коктейлем. Что вдохновило тебя написать об этом?

– Сказка братьев Гримм «Загадка».

Волк перестал раскачиваться, низко склонил голову и медленно кивнул.

– И в чем же загадка в этой сказке? – Его слова пронзали холодный воздух, ударяя Кейти в грудь. Она знала, к чему он клонит.

Она ответила почти шепотом:

– «Один не убил никого, а всё же убил двенадцать».

– Именно. Это ты и каждый автор детективов, включая братьев Гримм. Вы прячете свои преступления в словах, чтобы другие их находили и исполняли. – Он говорил всё громче, всё яростнее. Нож рассекал воздух, как топор палача. – Возможно, ты никого не отравила буквально, но ты сделала это литературно, вкладывая идеи в головы убийц и методы в их руки. Слова подобны занозам, прокладывающим путь сквозь страницы. Находя слабые места, раскрывая читателей, как книги, и застревая под кожей. Всё, что я делаю – помогаю тебе это увидеть. Понять, что слова могут убивать.

Он замолчал, тяжело дыша. Температура упала, и Кейти видела, как клубы пара вырываются из-под резиновых клыков маски и рассеиваются в колючем воздухе.

Они стояли в тишине: Волк у двери и автор в подвале. Наконец она обрела голос:

– Кажется, я понимаю. Мне очень жаль. Я никогда не хотела… никогда не хотела причинить вреда.

Он презрительно фыркнул.

– Писательница до тебя – она тоже этого «не хотела». – Его голос за маской исказился. – Но она причинила худший вред из всех возможных. Её слова забрали у меня того, кого я любил. Это уже никогда не исправить.

– Если вы готовы рассказать, я хочу выслушать.

Волк на мгновение задумался. Затем заговорил тихо, приглушенно от боли.

– Её звали Таша. У нас как раз была первая годовщина. Она сделала мне предложение, встала на одно колено прямо в боулинге. – Его грудь дрогнула. – Через неделю она была мертва. Убита фанатом, вдохновившимся книгами твоей предшественницы. Его быстро нашли – он не умел заметать следы. Типичный «тихоня, мухи не обидит», о котором соседи говорили, что он жил своей жизнью и выкатывал чужие баки в день вывоза мусора. Но вся его квартира была забита книгами, сплошные детективы. И её книга лежала у него на тумбочке, открытая на той самой странице, где описывался способ убийства, который он скопировал.

У Кейти на глазах выступили слезы. Несмотря ни на что, её сердце разрывалось от жалости к этому сломленному человеку, который не мог собрать себя по частям. Вспоминая свои романы и те изощренные способы убийств, что она придумывала, Кейти не могла дышать от мысли, что кто-то взял её слова и применил их в реальности.

«Да, это ужасно, но убийца явно был психически болен. Если бы он действительно хотел убить, то сделал бы это и без книги, просто другим способом. Таша всё равно могла погибнуть».

Она заставила этот предательский голос внутри замолкнуть. Он не поможет ей выбраться, а злить Волка сейчас опасно. Но она не могла подавить любопытство до конца.

– Могу я спросить, какой это был способ?

Пустые глазницы маски уставились на неё.

– Твоя предшественница, убийца моей единственной любви, писала об убийствах, вдохновленных сказками. И я принял её эстафету. С твоей помощью.

Кейти почувствовала волну животного отвращения и ужаса. Какое извращенное наследие во имя той, которую он якобы любил. Но протестовать она не решилась. Просто кивнула.

Волк кивнул в ответ, видимо, удовлетворенный. Убрав нож и болторез в карманы пальто, он протянул руку.

– Встань на что-нибудь, чтобы я мог дотянуться и вытащить тебя.

Кейти прихрамывая забралась на перевернутый ящик, ненавидя себя за облегчение, когда он схватил её за руку. Используя его как опору, она нащупала ногой пустую полку шаткого книжного шкафа у стены, морщась от боли в лодыжке. Пока он был занят тем, что вытягивал её, она рискнула спросить:

– Это странно – вы рассказываете мне свою историю, а я даже не знаю вашего имени.

Не отвечая, он подхватил Кейти под другую руку и вытащил из подвала, причем она ударилась головой о край проема. Колени и голени тоже ободрались о металлическую раму, но эта боль того стоила: она была снаружи, моргая и лежа на болотистой почве. Лунный свет казался едким. Чувствуя себя беззащитной, она закрыла лицо руками; локоть ныл.

Затем она поняла, что её больше не держат. Он отпустил её.

Когда она пришла в себя, он уже сидел на корточках у рва, держа один из её листков бумаги перед прорезями для глаз в маске. Он не смотрел на неё, но медленно снова достал нож из кармана.

– Ты пишешь полиции.

Паника охватила её.

– Нет! Это был эксперимент. Роман, объединяющий все те рассказы, что я писала для вас. – Она старалась говорить твердо. – Я могу доработать его, если хотите? Глубже исследовать тему вины?

Он проигнорировал её.

– Почему они здесь, снаружи? – В его голосе был яд.

– К-как я и сказала, я была в отчаянии и думала, что вы меня не найдете. Решила, что вы увидите страницы из окна или заметите их, когда вернетесь.

– Ты хотела, чтобы их кто-то нашел. Оставила их, как хлебные крошки в сказке. – Он выплюнул слово «хлебные крошки». Встав, он начал мерить шагами берег, лунный свет бликами отражался на лезвии ножа.

– Кто бы их нашел? Мы в глуши. – Кейти попыталась рассмеяться, но вышел кашель. – Я никого не видела и не слышала.

– Ты пытаешься обвести меня вокруг пальца. Манипулируешь мной, чтобы я рассказал свою историю, а потом используешь её против меня. – Он зашагал к ней, расправив плечи, выставив нож перед собой.

Она отползла к стене. Кирпичи больно уперлись в спину. Она зажмурилась.

– Пожалуйста, – прошептала она. Кончик ножа коснулся её горла, вызвав жгучее ощущение. Это конец. Терять нечего. Она протянула руку и положила её ему на плечо. Мех маски прилип к потной ладони. Она не была уверена, то ли это он дрожит, то ли она сама. Открыв глаза, она увидела синий взгляд Волка за латексным покрытием. Значит, раньше на нем были желтые линзы. Играл роль даже под маской.

Кейти глубоко вздохнула.

– Я знаю, что заслужила это. Я не осознавала, насколько остро то оружие – слова, которым я владею. Теперь я понимаю. Благодаря вам. – Она надеялась, что он почувствует крупицу искренности за её попыткой задобрить его. Даже создавая, я разрушала. Ведь это я привела Лайлу в этот мир, со всей смертью, что её окружает. Писатели выпускают свои работы в свет, а затем умывают руки, снимая с себя ответственность. – Я готова вам помочь.

Жжение у горла исчезло. Коснувшись больного места, она почувствовала влагу.

Они оба посмотрели на лезвие и кровь Кейти на нем.

Прошла целая вечность, прежде чем Волк отступил и убрал нож в карман. Однако руку он оставил на рукояти. Готов в любой момент выхватить и ударить.

– Можем мы, пожалуйста, вернуться в дом? – спросила Кейти, дрожа от холода. – Я измотана и не чувствую ног, они насквозь промокли в подвале.

Волк обвел взглядом задний двор, его поза была напряженной; он смотрел на оставшиеся страницы, плавающие во рву.

– Ты точно никого не видела?

– Нет. Клянусь, я бы сказала.

Он медленно кивнул и снова повернулся к ней.

– Хорошо. И ты была права. – Его голос звучал мрачно. – Никто не знает, что мы здесь.

Наклонившись, он подобрал еще одну страницу и снова замер. Он прищурился, прикрыв ладонью глаза в маске, глядя через ров.

На дальнем берегу, освещенном луной, вода «кровоточила».

Схватив Кейти за плечо, Волк потащил её через патио к краю рва, не обращая внимания на её крики от боли. Он толкнул её вперед.

– Будешь идти впереди меня. Пошла.

Из воды выступали каменные плиты – верхушки колонн. Сжимая её плечо, он подтолкнул её, и она, вытянув ногу, шагнула на первый камень.

– Иди, пока не окажешься на той стороне, – приказал он.

Мозг Кейти лихорадочно работал, пока ноги находили опору на камнях. Она взвешивала его и свои действия. Она впереди, нож у него в кармане. Если она вдруг побежит, прыгая с камня на камень, она может застать его врасплох на секунду, прежде чем он бросится в погоню. Лодыжка горела огнем, но кортизол и адреналин могли дать ей необходимую скорость. Или нога подведет её, и она рухнет в ров, где её легко поймают и убьют.

А может, он собирается её отпустить? Признав вину и попросившись в дом, она выказала раскаяние, так что, вдруг, он дает ей уйти? Это был призрачный шанс, но одного запаха свободы хватило, чтобы она ускорилась и потеряла равновесие. Левая нога соскользнула в воду, Кейти вскрикнула. Он схватил её крепче, не давая уйти под воду.

– Иди дальше, – только и сказал он.

Злясь на собственную благодарность за помощь, Кейти направилась к дальнему краю рва, где луна отражалась в воде, как последний камень тропы. Подойдя ближе, она увидела, что именно расплылось по поверхности. Алый плащ Лайлы. Сердце подпрыгнуло. Она настоящая. Кейти не выдумала то, что она её выдумала.

Волк на берегу крутанулся на месте, словно ожидая, что владелец плаща наблюдает за ним из тени. Он смотрел на темно-красное пятно в воде, будто пытаясь прочесть в нем ответ.

– Здесь кто-то был.

– Тогда где они? – Зубы Кейти начали стучать, зрение затуманилось от усталости. – Если бы кто-то думал, что здесь держат пленницу, разве они не обыскали бы дом? Я слышала только вас и кошку. Больше никого.

Разворот его плеч выдавал ярость. И теперь под ней чувствовалось что-то еще. Страх.

– Значит, ушли за подкреплением. Живо в дом. – Он ткнул пальцем в сторону здания. – Если кто-то знает, что мы здесь, я должен быть готов.

Глава 37. Тупик

Припарковавшись в нескольких домах от дома, где прошло детство Эллисон, Лайла пыталась контролировать дыхание. У неё ушли часы только на то, чтобы решиться на этот шаг. Тревога и «паралич СДВГ» всё утро удерживали её на диване, пока вокруг кружилась метель воспоминаний.

Она никогда не думала, что вернется к этому дому в конце тупика. После того дня и всех последующих, ни один из которых не вернул Эллисон домой, она не могла заставить себя пройти по дорожке и постучать в дверь, зная, что внутри её ничего не ждет. Родители Эллисон превратились в тени самих себя, блуждающие по городу так, словно вечно искали свою потерянную дочь; когда их пути пересекались, они смотрели сквозь Лайлу, и бабушка Нана поспешно уводила её прочь.

Теперь, в час дня, Лайла смотрела на дом так, словно он, подобно Эллисон, тоже исчезнет, если она закроет глаза. Ничего не изменилось. Скамья, на которой они болтали ногами, всё еще стояла под эркером. Яблоня, под которой они сидели, подзадоривая друг друга съесть подпорченную осами падалицу, всё еще росла в центре газона, окруженная собственными опавшими плодами. Входная дверь всё еще была цвета свежей крови. Ничто не сдвинулось с места. Жизнь застревает на кольцевой развязке после травмы, пока все остальные уносятся по главной дороге.

Теперь, когда Лайла задумалась об этом, во всем тупике ничего не изменилось: самшитовая изгородь миссис Эдгваре на другой стороне улицы по-прежнему была подстрижена под наклоном (миссис Э. всегда клонилась влево, когда подслушивала соседей); красный «Форд» у соседнего дома, который теперь должен был быть древним, всё так же щеголял ржавчиной на колесных дисках; скворечник на другом газоне всё еще был засыпан хлебом, который, казалось, не ела ни одна птица.

Неужели Кейти описала этот тупик в самом начале, а потом не потрудилась изменить его, несмотря на прошедшие годы? Как Лайла этого не заметила? Она наведывалась сюда несколько раз за эти годы – обычно когда ей было особенно тоскливо и хотелось почувствовать близость Эллисон, – но ни разу не догадалась, что улица застряла в девяностых. Или, может быть, пригороды везде такие. Изредка, как стеклянные грибы, вырастали пристройки-зимние сады, но в остальном британские тупики пребывали в комфортном состоянии стазиса.

Лайла сжала волю в кулаки. Она здесь, чтобы найти ответы, и не сможет этого сделать, сидя в машине под пристальным взглядом колышущихся соседских занавесок.

Выйдя из машины, она направилась к дому Эллисон, вдыхая знакомый запах древесного дыма и домашней выпечки. Калитка издала привычный скрип. На клумбе куст роз терял на ветру свои последние лепестки.

Когда она опустила дверной молоток, воспоминания снова нахлынули. Как она бегала по дому Эллисон, пытаясь найти её в игре в прятки, которая так и не закончилась. Пораженное горем лицо матери Эллисон, когда та поняла, что дочь пропала. Полиция и их въедливые вопросы; как они выворачивали ящики Эллисон, рассыпая по ковру её стеклянные шарики, фигурки и эфирные масла. Репортеры, ночующие в фургонах на улице, пытающиеся сфотографировать Уолшей в надежде запечатлеть их страдание или – что еще лучше – улыбку, чтобы опубликовать её под двусмысленным заголовком: «Как они могут улыбаться, когда их дочь пропала?» Лайла, надевающая худи Эллисон, пахнущее парфюмом Clinique «Happy», который та стащила в магазине Boots, и гадающая, как же её любимая подруга согреется теперь.

Лайла вздрогнула, ощутив острую потребность в том худи. Куда она его убрала? Переехало ли оно с ней в последний раз? Существовало ли оно вообще? Хотя поток образов почти всегда шел в одном и том же порядке – бег, искаженное лицо, полиция, – её поразило, что добавились новые детали. Эфирные масла. Духи. Неужели Кейти добавляла детали в память Лайлы, или Лайла вспоминала по-настоящему? Кто главный – она или писательница? И имело ли это значение? Её вселенная расширялась, так или иначе.

Когда Сью Уолш, мама Эллисон, открыла дверь, у Лайлы перехватило дыхание. Сью изменилась. Морщинки лучиками расходились от глаз, кожа истончилась, став почти прозрачной, и сама она казалась еще меньше – едва ли полтора метра ростом. Несмотря на крошечный рост, в ней всегда было столько любви. Она изливалась наружу, ища того, кто мог бы её принять. Осталась ли она такой же, несмотря на потерю дочери?

Выражение лица Сью было вежливым, но отстраненным.

– Чем могу помочь?

Лайла неловко переступила с ноги на ногу.

– Миссис Уолш, это я. Лайла. Подруга Эллисон?

Она видела, как Сью пытается её вспомнить. В её глазах забрезжил тусклый свет, и лицо в форме сердечка расплылось в улыбке.

– Всегда приятно видеть подругу Эллисон. – Она раскрыла объятия, и Лайла прильнула к ней, сжавшись, чтобы почувствовать себя защищенной. Руки Сью гладили её по спине, словно разглаживая морщины на ткани времени. Это казалось настоящим.

Лайла пыталась подобрать нужные слова, но их не было.

– Простите, что не заходила. Работа… вы понимаете… – Голос затих. Как оправдать отсутствие длиной в двадцать пять лет? Впрочем, в свете её нынешней «ситуации» это было не самым сложным объяснением.

– Глупости, заходи. – Сью открыла дверь шире. – Чем ты занимаешься?

– Я старший инспектор полиции Гэмпшира и острова Уайт. В участке Линдхерста.

Улыбка Сью немного померкла.

– Понятно. Что ж… – Она взяла себя в руки. – Что ж, ты делаешь важную работу. Самую важную. – Она развернулась и пошла по коридору. – Колм будет так рад тебя видеть. Он скоро вернется – собирает остатки ежевики.

Сад Эллисон – Лайла всегда будет называть его так, хотя он всегда был гордостью и радостью её отца Колма – был длинным и просторным, упирающимся в густой лес. Они играли там все летние каникулы. Читали под плакучей ивой. Наблюдали, как дикие пони за забором пытаются дотянуться до яблонь. Однажды пони даже проломила ограду, чтобы добраться до особенно сочного плода.

Лайла села в кресло у эркера, которое всегда было «её», когда они с Эллисон оккупировали гостиную. Она чувствовала его каркас и собственный скелет. Время износило их обоих. Вид из кресла, однако, был прежним: бронзовое распятие на стене; телевизор в углу (теперь большой и плоский вместо ящика); выцветшие декоративные подушки на диване. Даже фотографии в рамках на каминной полке остались те же. Эллисон в шесть лет, в семь, восемь, девять; то беззубая, то с неудачной челкой; глаза всегда искрятся на школьных фото начала года. На конфирмации с отцом Майклом; у рождественской елки с подарками в руках. А затем выцветшие снимки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет – застенчивый подросток с избытком подводки для глаз, неловко стоящий рядом с родственниками; рука краснолицего дяди на её плече; Эллисон смотрит мимо камеры, погруженная в свои мысли. Может быть, она уже знала, что последует за этим. Всё застыло на пятнадцати годах. Ни выпускных, ни дней рождения, ни годовщин, ни свадебных фото.

Сью впорхнула в комнату с тем самым подносом, который она выносила им в сад или поднимала в спальню Эллисон. Иногда с сэндвичами и чипсами, но всегда с песочным печеньем по собственному рецепту. Печенье было и сегодня, вместе с кружкой чая.

– Я заварила покрепче, надеюсь, так сойдет.

Первый же кусочек маслянистого печенья вызвал «прустовское» покалывание – воспоминание о еде на улице в один из знойных дней. Мысль оборвалась вопросом: «Какого черта такое «прустовское»?»

Колм вошел, когда она доедала, его одежда была в земле.

– Лайла. Неужели это ты? – Он стоял посреди комнаты, ломая руки. – Я не поверил Сью, когда она сказала. Я подумал, что Эллисон… – Он замолчал, захлестнутый эмоциями. Его блестящие от слез глаза моргнули, словно делая снимок, которому не суждено стоять на камине. – Что ж. Вот и ты. Совсем взрослая.

Лайла встала, пытаясь подавить искрящееся чувство вины выжившего и то знание, которое она несла в себе.

– Рада снова видеть вас, мистер Уолш.

Наступила тишина, которая росла, пока они стояли друг напротив друга в неловком оцепенении. Взгляд Лайлы упал на боковой столик и фотографию маленькой Эллисон, улыбающейся в форме скаута-«брауни».

Сью проследила за её взглядом.

– Это был день, когда она получила значок коллекционера, – сказала она, подходя к столу и показывая фото Лайле.

– Я помню, – ответила Лайла. – Мы обе были в отряде «Пикси» – Эллисон была командиром, а я её заместителем. Для значка коллекционера я принесла свои коробки с комиксами, а Эллисон – альбомы с открытками и коробки из-под яиц, которые она открывала с благоговением, показывая фарфоровых поросят в каждой ячейке.

Они всегда получали значки одновременно. Возможно, потому что так было удобнее для сюжета писательницы. Всё, что Лайла считала своей жизнью, не только не происходило, но происходило по чьему-то чужому замыслу.

– Эллисон лучше справлялась со значками. Она всегда делала больше, чем нужно. – Буквально, когда они получали значок туриста. Временами это раздражало Лайлу – вечно быть второй. Она понятия не имела, почему Эллисон дружит с ней. Просто была благодарна за это.

Теперь она не знала, чувствовала ли Эллисон хоть что-то, и это раздирало её, как ненужную бумагу. Эллисон была создана лишь для того, чтобы дать Лайле мотивацию. И это сработало. Даже сейчас Лайле нужно было знать, где Эллисон. Что с ней случилось.

Я не могу потерять нить. Я здесь, чтобы найти опору.

Лайла уставилась в пустоту, перебирая старые воспоминания.

– Однажды, когда мы были в гайдах, – сказала она, – Эллисон уговорила местную писательницу прочитать наши рассказы для значка литератора.

Она помнила всё: как они с Эллисон в унисон постучали в дверь коттеджа в Брокенхерсте. Долговязая блондинка в косынке в горошек с младенцем в слинге на груди впустила их в дом, пахнущий благовониями и кофе.

– Заходите, – сказала писательница, целуя ребенка в макушку. – У нас есть около часа, пока этот карапуз не проснулся. Поговорим об историях.

Эллисон смотрела на писательницу – чье имя Лайла сейчас не могла вспомнить – с таким благоговением, что Лайлу пронзила ревность. Она сосредоточилась на том, как её пугал пульсирующий родничок младенца. Голова снаружи не должна быть такой мягкой и уязвимой; для этого существуют внутренности.

– Я и не знала, что ты тоже там была. Автор сказала Эллисон, что у неё есть потенциал писателя. – Сью поджала губы так, что их не стало видно. Её щеки дрожали от сдерживаемых чувств. – После этого она всё время что-то писала в тех тетрадках. Кто знает, кем бы она могла стать, если бы её у нас не отняли.

Лайла не знала, что Эллисон проводила столько времени за письмом, когда они были не вместе. Чего еще она не знала?

– У вас сохранились те тетрадки?

Сью нахмурилась.

– Мы бы ни за что их не выбросили. – Ну еще бы. – Они на чердаке, кажется. А почему ты спрашиваешь?

– Я бы очень хотела их прочитать. – Лайле не удалось скрыть дрожь в голосе.

– Это личный визит? – Тон Сью изменился. – Или по делам полиции?

Колм, чье лицо за годы в саду стало коричневым, как желудь, нахмурился, переводя взгляд с Лайлы на жену.

Сью что-то прочитала по лицу Лайлы.

– Это из-за Гримма-Потрошителя, верно? – Она то сжимала, то разжимала пальцы. – Я всё гадала, есть ли тут связь. – Она полуиздевательски усмехнулась. – Часть меня надеялась, что кто-то придет с новостями об Эллисон, и в то же время – прости, это ужасно, но я не стану тебе лгать, Лайла – часть меня надеялась, что никто не придет.

– Сью, любовь моя. – Колм положил натруженную ладонь на плечо жены. – Не надо об этом. Лайла – подруга Эллисон. Уверен, она просто зашла поздороваться.

– Я не хочу, чтобы сюда опять приходили полицейские со своими сочувствующими лицами, – ответила Сью, и её голос надломился от муки. – Это всегда плохие новости.

– Но мы хотим новостей, дорогая. Нам нужно поставить точку. – Колм произнес «поставить точку» медленно, словно это было слово, которое он слышал по телевизору, но не понимал смысла. – Нам нужно двигаться дальше.

Лицо Сью опустело.

– Двигаться дальше, Колм? Конечно, давай двигаться. – Пропитанные сарказмом, её слова были горькими, как недельная заварка. – Это невозможно. Мы застряли в этом тупике, где у нас была настоящая пятнадцатилетняя девочка, которая была всей нашей жизнью, а потом она просто исчезла. Наши руки не могут её обнять, но сердца – обнимают. Мое сердце так полно Эллисон, что в нем нет места ни для чего другого. Однажды оно не выдержит и остановится. Может, это и есть та «точка», которой ты хочешь.

Колм закрыл лицо руками. Он был почти лысым, лишь несколько седых волосков остались, как последние парашютики одуванчика.

– Пожалуйста, милая. Только не снова. Не при Лайле.

– А почему нет? С кем еще нам говорить? Никто из соседей никогда не упоминает Эллисон, Лайла. И родственники тоже. Даже мои брат и невестка – ты их когда-нибудь видела? – Сью подошла к камину и вернулась с фотографией в рамке. На ней Эллисон стояла между тетей и дядей, с застывшей улыбкой, скрестив руки на груди, чуть сильнее прислонившись к тете.

– Да, Марек и… – Лайла пыталась вспомнить имя его жены. Они всегда дарили Эллисон хорошие подарки, которыми та делилась с Лайлой.

– Митци. – Сью поморщилась от отвращения – то ли к имени, то ли к женщине, то ли к обоим сразу. – Они перестали заходить много лет назад, верно, Колм?

Колм кивнул, уже снова глядя в окно на сад, словно он предпочел бы сажать луковицы в землю, чем раскапывать воспоминания.