Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 44 страниц)

Глава 8

Три месяца спустя после последней схватки с Пустым он снова сидел под деревом и пытался заставить свет вести себя послушно.

Дерево было большим, с тяжёлой раскидистой кроной и корнями, которые выпирали из земли так уверенно, будто заранее решили: этот двор принадлежит им. Трава вокруг давно уже не походила на жалкие редкие клочки зелени, за которые раньше цеплялась местная земля. Теперь она лежала под ладонями густая, сочная, мягкая, словно задний двор детского дома накрыли зелёным ковром.

Сюда он перенёс только тренировки контроля: никаких грубых выбросов, ударных техник и опытов из разряда «интересно, насколько далеко разлетится земля, если сделать вот так». Только мягкое удержание, сжатие и работа с тонким потоком. Для детей его свет был полезен, для травы – тем более, а сам он держал силу достаточно крепко, чтобы не устроить во дворе маленький праздник с кратером. Во всяком случае, должен был.

Сейчас его занимала не трава, а собственная правая ладонь, раскрытая перед лицом. Он сидел, прислонившись спиной к стволу: одна нога вытянута, вторая согнута в колене, левая рука лежит на бедре. На ладонь он смотрел уже несколько минут – с раздражением.

Ладонь, зараза такая, выглядела совершенно обычной: большая, сильная, покрытая грубой кожей, с пальцами, которыми можно было взять местного мужика за голову и без особого напряжения переставить в другое место. Отличная ладонь – надёжная, рабочая и абсолютно бесполезная, когда нужно получить не вспышку, а форму.

Ему требовался не очередной выброс света, который разойдётся по двору и через минуту растворится в воздухе. Нужен был остаток. Крупинка. Кристалл. Хоть что-то, что продолжит светить, когда он разожмёт пальцы.

– Ну давай, – тихо пробормотал он. – Давай…

Он закрыл глаза, и свет отозвался сразу.

За последние месяцы это почти стало привычным: стоило потянуться внутрь, и где-то под кожей, в костях, в крови, в самом духовном теле начинало подниматься тёплое золотое сияние. Раньше оно рвалось наружу широким, щедрым потоком, хотело лечь на землю, людей, растения, на всё вокруг. Светить. Греть. Давить на мерзость. Очищать.

Полезная сила, но совершенно не желавшая становиться удобной. А ему нужна была именно удобная.

Он медленно сжал пальцы в кулак.

Свет поднялся по руке, но не вырвался наружу, как обычно. Он остановил его у запястья, сжал, провернул и заставил идти дальше узким потоком. Кулак начал золотиться изнутри: сначала едва заметно, потом сильнее. Сквозь кожу проступили тонкие светлые линии, словно внутри ладони разгорался уголь.

Воздух вокруг не стал ярче. Он не позволил сиянию лечь на траву, зацепиться за листья дерева и заставить детей где-то за спиной радостно визжать от очередного «светика». Свет оставался внутри кулака, стягивался к центру и уплотнялся, будто его тянула туда маленькая голодная звезда.

Он открыл глаза.

Кулак сиял.

Не мягким золотым ореолом и не широким светом, от которого у людей выпрямлялись спины, а Пустым становилось очень грустно продолжать своё сомнительное существование. Сейчас сияние сидело внутри – плотное, упрямое, рвущееся наружу. Он держал его, давил внутрь, не давал расползтись и слой за слоем сжимал, как если бы пытался голыми руками слепить из солнечного луча камень.

– Вот так, – выдохнул он. – Вот так…

Первые секунды всё шло хорошо, а потом начались обычные проблемы: свет в кулаке дрогнул.

Он сразу добавил давления. Не силы – силы там и так было хоть озеро черпай. Именно давления: ровного, направленного внутрь. Не дать расплескаться, вспыхнуть, уйти обратно в тело или сожрать собственную форму.

Кожа на костяшках натянулась, по предплечью прокатилась тяжёлая дрожь, пальцы начали неметь. Он нахмурился, и свет стал ярче.

Теперь кулак казался маленьким солнцем, пойманным в ловушку из сжатых пальцев и упрямства. Золотой огонь бился внутри, вытягивался тонкими нитями между пальцами и тут же втягивался обратно.

Секунды тянулись медленно. Потом прошла минута, за ней вторая.

По виску скатилась крупная капля пота, зацепилась за скулу и упала на грудь. Он почти не заметил. Дыхание стало тяжелее, плечо окаменело, а где-то глубоко в предплечье нарастала тупая боль, будто руку медленно набивали раскалённым песком.

Тренировки с телом, драки, беготня по полям, махание мечом и даже схватки с Пустыми не заставляли его так выкладываться. Там всё было проще: тело, противник, скорость, сила, опыт, реакция. Понятные вещи. Ударить. Увернуться. Усилить мышцы. Переломить хребет.

А здесь он пытался договориться с собственным светом, и свет, судя по всему, считал переговоры лишними.

– Ну давай же, – процедил он сквозь зубы. – Давай, чёрт возьми…

Кулак стал почти бело-золотым, и внутри что-то хрустнуло. Не в руке – в технике.

Он почувствовал это сразу: равномерное давление поплыло, свет перестал сжиматься гладко. В центре образовался плотный узел, вокруг него пошла дрожащая рябь, и сияние начало пульсировать.

Раз, два, три.

Каждый толчок бил по пальцам изнутри, как маленький молот. Он удержал ещё несколько секунд, но свет в кулаке вдруг вытянулся тонкой кривой жилой, будто попытался прокусить себе выход между большим и указательным пальцем. Он задавил рывок, но тут же вторая жила ударила к мизинцу. Следом третья. Потом всё внутри кулака начало извиваться.

– Да чтоб тебя…

Он мог бы добавить ещё силы, влить больше рейрёку, придавить грубо и заставить замолчать, но уже знал, чем это закончится. В лучшем случае – хлопком, выжженной травой и ещё одним кратером на заднем дворе детского дома. В худшем – чем-нибудь новым, неожиданным и очень образовательным. А образовательные взрывы рядом с детьми он не одобрял.

Он раздражённо выдохнул и начал гасить технику.

Резко было нельзя. Свет внутри кулака всё ещё был сжат слишком плотно: отпусти он давление сразу, и всё рвануло бы наружу. Поэтому он снимал усилие слой за слоем, разворачивая поток обратно в руку. Золотое сияние заметалось, словно недовольное животное, которому сорвали прогулку, а потом начало тускнеть.

Сначала исчезли тонкие линии между пальцами, затем ушёл белый оттенок, кулак снова стал просто золотым, и наконец сияние осталось только под кожей. Последняя искра медленно выползла из костяшек, дрогнула и погасла.

Он разжал пальцы, и на ладони ничего не было. Разумеется, пусто.

Ни кристалла, ни крупинки, ни жалкого светящегося комка, который можно было бы с натяжкой назвать началом успеха. Просто ладонь, пот, раздражение и очередное доказательство того, что если долго биться головой о стену, лоб первым начнёт задавать неудобные вопросы.

Он несколько секунд молча смотрел на пустую руку, потом медленно поднял взгляд к ветвям над головой.

– Ну что ты будешь делать, еба…

В плечо его ударил кулак.

Сила удара была примерно как у очень сердитого воробья.

Он замолчал и медленно повернул голову: рядом стояла Хина.

Он даже не услышал, как она подошла. Настолько глубоко ушёл в технику, что пропустил босые шаги по траве, тихое сопение и маленькую тень, вставшую у плеча.

Маленькая, трёхлетняя, с растрёпанными волосами, нахмуренной мордашкой и поднятым кулачком, которым она, судя по всему, только что совершила героическое нападение на самое большое существо в округе.

Она смотрела на него очень строго – так, как умеют смотреть только маленькие дети, уверенные, что мир прямо сейчас нарушил важное правило, а взрослые опять всё испортили.

– Ни угайся, – сказала она.

Он моргнул, а Хина грозно качнула кулачком.

– Плохо.

Где-то в стороне звонко крикнул один из детей. По двору протопали босые ноги. Скрипнули качели. Нянечка у крыльца детского дома замерла с таким лицом, будто уже мысленно хоронила и себя, и Хину, и заодно весь задний двор.

Он посмотрел на маленький кулак, на нахмуренную мордашку, потом снова на кулак и, сам того не желая, усмехнулся.

– Вот как, значит, – сказал он тихо. – Теперь у меня есть личный страж чистоты языка.

Он задержал взгляд на Хине, потом медленно выдохнул и осторожно ткнул её пальцем в живот. Девочка ойкнула, отступила на полшага, но тут же снова нахмурилась. Боевой дух, судя по виду, не пострадал.

– Строгая ты, – сказал он.

– Ни угайся, – повторила Хина и для надёжности снова показала кулак.

– Понял. Принял. Осознал тяжесть преступления.

Судя по лицу девочки, осознал он недостаточно, но пока она великодушно решила не добивать нарушителя порядка.

Он отвёл взгляд от неё и наконец посмотрел на двор.

За эти месяцы крепкая постройка посреди бывшей рваной окраины обросла звуками, запахами, мелкими ссорами, топотом, визгом, смехом и тем особым беспорядком, который могли создать только дети, если у них есть еда, крыша и хотя бы немного уверенности, что завтра их не выкинут за ворота.

У дальнего края двора несколько мальчишек гонялись друг за другом вокруг деревянной стойки, почему-то назначенной крепостью. Один держал палку как копьё, второй – как меч, третий просто орал громче всех и, кажется, считал это достаточным вкладом в битву. Рядом две девочки делили место на качелях – громко, серьёзно, будто на кону стояла судьба всего Руконгая. Ещё трое малышей сидели в песке и сосредоточенно строили нечто, подозрительно похожее на большую кривую кучу.

Никто из них особенно не обращал внимания на огромного светящегося господина под деревом, и это, пожалуй, было одним из лучших достижений за последние месяцы.

На крыльце стояла бледная нянечка.

Она смотрела на Хину так, будто девочка только что сделала нечто непоправимое. Когда женщина поймала его взгляд, то вздрогнула, тут же опустила глаза и поклонилась слишком резко, едва не стукнувшись лбом о собственные колени.

Он поморщился: вот с этим за три месяца стало не сильно лучше.

Взрослые смотрели на него сложно: с благодарностью, страхом, надеждой, благоговением и ещё десятком чувств, которые смешивались в такую густую кашу, что иногда хотелось уйти в лес и поговорить с деревом. Дерево хотя бы не падало на колени, если он случайно чихал.

С детьми было проще, хотя не сразу. Первые дни они тоже жались по углам, прятались за взрослых и смотрели огромными глазами. Но голод, страх и холод были очень практичными учителями. Если большой светящийся мужик давал еду, воду, тёплое место для сна и не бил за лишний взгляд, его начинали оценивать с неожиданно здравой стороны.

Потом кто-то первым осмелел: подошёл ближе, принял лепёшку из его руки, позволил погладить себя по голове и застыл так, будто ему дали не простое прикосновение, а целый кусок невозможного мира.

После этого всё покатилось быстрее, потому что дети привыкали удивительно быстро. Они плохо понимали, что перед ним надо падать ниц, рыдать от благоговения и шептать молитвы. Для них он постепенно стал не великим господином, не сияющим чудом и не тем, кто уже успел перебить несколько Пустых в окрестностях. Просто большим дядей, рядом с которым было тепло, спокойно и иногда немного светло. С руками, на которых можно было сидеть; с волосами, которые самые мелкие пытались трогать украдкой; с голосом, от которого взрослые цепенели, а дети через неделю уже требовали рассказывать сказку погромче.

Он, разумеется, пытался сохранять лицо.

Внутри у него имелся образ сурового, многоопытного и слегка усталого мужчины, который видел империи, войны, смерть, магию, богов, чудовищ и достаточно идиотов, чтобы устать удивляться. Этот мужчина должен был относиться к детскому дому строго прагматично.

Беспризорники – ресурс. Чистый лист: будущие ученики, ремесленники, разведчики, бойцы, управленцы, связные, да хоть писцы, если удастся научить их держать кисть не как дубину. Взрослых в Руконгае приходилось ломать об привычки, страхи и старую грязь. Дети ещё могли вырасти иначе.

Так он себе и объяснял – почти убедительно. Ровно до тех пор, пока очередной мелкий комок костей, глаз и спутанных волос не засыпал у него на колене, вцепившись пальцами в край одежды. Тогда прагматика начинала звучать так, будто её писал человек без сердца и с большим самомнением.

Он не любил признавать поражения.

Но дети били точно. Не силой – силы там было меньше, чем у сердитого воробья, что Хина только что успешно доказала. Они били радостью от простой похвалы, испуганной благодарностью за миску еды и тем, как жались к тёплой ладони, будто не верили, что их можно трогать не для удара.

И он размяк. Не сразу и не полностью, но иначе рядом с домом не появилась бы большая баня – детям, видите ли, полезно быть чистыми, а не ходить маленькими копиями местной пыли. Плотники не сколачивали бы качели, песочницы, низкие лавки и странные деревянные штуковины, назначение которых дети придумывали быстрее, чем взрослые успевали спрашивать. Да и сам детский дом не вырос бы почти вдвое против первоначального плана.

А во дворе не было бы столько смеха.

Хина тем временем решила, что его молчание подозрительно, подошла ближе, положила обе ладошки ему на колено и попыталась подтянуться. Без особого успеха: высота была враждебной.

Он посмотрел на её серьёзное лицо, на упрямо сопящие ноздри и сжалился.

– Ну иди сюда, гроза сквернословия.

Он подхватил девочку под мышки и легко усадил себе на согнутое колено.

Для обычного человека Хина была ребёнком: маленьким, лёгким, худеньким, с живыми глазами и вечной готовностью спорить. Для него она была почти невесомой. Как котёнок, который почему-то умел возмущаться и требовать соблюдения приличий.

Девочка устроилась, вцепилась в край его одежды и тут же оглянулась на двор так, будто это место досталось ей по праву завоевания.

– А ты чего, Кочерыжка, с другими ребятами не играешь? – спросил он.

Хина мгновенно повернулась обратно, и мордашка стала возмущённой.

– Я не Котелыска! – заявила она и стукнула его кулачком в грудь. – Я Хина!

Удар пришёлся куда-то в район солнечного сплетения и, вероятно, должен был сокрушить его на месте. Он выдержал.

– Да? – Он прищурился с нарочитым сомнением. – Странно. А я ведь точно помню одну маленькую разбойницу, которая сидела прямо в капусте и жевала листья.

– Ни в капусе! – возмутилась девочка.

– Как это не в капусте? Я тебя где нашёл?

Хина открыла рот и зависла, а в её глазах началась тяжёлая работа мысли. С одной стороны, капусту она явно помнила. С другой – признавать поражение было нельзя. На таких уступках рушились государства.

– Я сама там была, – наконец нашла она выход.

– Разумно, – кивнул он. – То есть не нашли. Ты просто устроила засаду в капусте и уничтожала листья, пока тебя не раскрыли.

Хина нахмурилась ещё сильнее.

– Ни засада.

– Конечно. Просто маленькая Хина сидела среди кочанов и героически спасала их от лишних листьев.

– Я ела!

Он тихо рассмеялся, и девочка для порядка ещё раз стукнула его в грудь, но уже без прежнего пыла. Потом она отвернулась, будто разговор был окончен по её высочайшему решению, и начала разглядывать его руку.

Ту самую, которая несколько минут назад пыталась родить маленькую звезду и опять провалила экзамен.

Хина потянулась к его ладони, но не коснулась, остановила палец в паре сантиметров и посмотрела на кожу, на костяшки, на едва заметные золотые искры, которые ещё иногда проскакивали под поверхностью.

– А ты цего уку муцаесь? – спросила она.

Он проследил за её взглядом: на ладони всё ещё ничего не было. Пусто.

Он медленно сжал пальцы, потом снова разжал.

– Пытаюсь научить её делать полезные вещи.

Хина подумала.

– Она не умеет?

– Пока плохо слушается.

Девочка серьёзно посмотрела на его ладонь, потом на него.

– Надо ей сказать, – решила Хина.

Он снова усмехнулся.

– Говорил. Даже очень убедительно.

Хина явно сочла, что взрослый опять всё сделал неправильно. Она нахмурилась, наклонилась к его руке и очень серьёзно сказала:

– Ука, сусайся.

Рука, предательница, не произвела кристалл немедленно.

Он посмотрел на ладонь, потом на Хину.

– Видишь? Никакого уважения к начальству.

Девочка вздохнула так тяжело, будто ей одной приходилось поддерживать порядок во всём этом большом, глупом мире.

Где-то за их спинами снова скрипнули качели. Дети кричали, спорили, смеялись, бегали по траве, и двор вокруг большого дерева был наполнен такой простой жизнью, что от неё в груди становилось странно тихо.

Он провёл ладонью по волосам Хины, осторожно, чтобы не растрепать их ещё сильнее, хотя хуже, наверное, уже было трудно. Девочка замерла всего на секунду, потом почти незаметно подалась к его руке.

И вот из-за таких вещей вся его строгая прагматика снова шла к демонам, Пустым и прочим специалистам по разрушению хороших планов.

Он хотел построить учреждение, а получился дом.

Хина снова посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом опять на ладонь, будто пыталась понять, почему после строгого приказа та всё равно ничего не сделала, а большой дядя всё ещё сидит такой недовольный.

– Она тебя не сусается? – спросила Хина.

Он посмотрел на пустую ладонь, потом на двор, где дети уже снова делили крепость, качели, песок и весь окружающий мир.

– Не слушается, – сказал он. – Одна упрямая штука никак не хочет стать тем, чем мне нужно.

– Какая стука?

Он чуть пошевелил пальцами, и под кожей на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Хина сразу подалась ближе.

– Светик?

– Он самый. Светик.

Хина вытянула шею и осторожно приблизила палец к его ладони.

– Моцьно?

Он чуть повернул руку, чтобы маленькая ладонь не попала на костяшки, где ещё гуляли остаточные искры.

– Осторожно.

Девочка коснулась его кожи одним пальцем.

Золотая искра скользнула под поверхностью, будто маленькая рыбка в глубокой воде. Хина тихо ахнула, отдёрнула руку и тут же снова потянулась. Страх в ней, как обычно, прожил меньше вдоха, а любопытство победило быстро и без особых потерь.

– Тёплый, – сказала она.

– Свет обычно такой.

– А цего он не выходит?

– Потому что я не выпускаю.

Хина нахмурилась. Видимо, мысль о том, что свет можно не выпускать, показалась ей такой же странной, как если бы кто-то налил воду в чашку и запретил ей быть мокрой. Девочки на качелях пришли к разумному компромиссу: одна качалась, вторая стояла рядом и громко объясняла, что качается неправильно. У песочной кучи появился новый архитектурный элемент – палка, воткнутая в самый верх. Флаг это был, башня или очередная важная детская нелепость, он пока не понял.

Всё это было очень обычным – и именно поэтому важным.

– Хочу сделать маленький кусочек света, – сказал он наконец. – Так, чтобы не убежал.

Девочка задумалась. Судя по лицу, свет в её голове уже получил ножки и пытался скрыться за ближайшим кустом.

– Его надо поймать?

– Скорее удержать.

Только поймать собственный свет оказалось заметно сложнее, чем звучало.

Сначала он думал, что задача будет неприятной, но понятной. В конце концов сила была его. Рейрёку отзывалась на волю, тело держало чудовищные объёмы энергии, свет уже давно слушался достаточно хорошо, чтобы им давить, лечить, ускорять рост растений и делать Пустым очень неприятно. Казалось бы, осталось немного: взять часть потока, уплотнить, привязать к носителю и оставить работать.

На практике мир снова напомнил, что «казалось» – любимое слово идиотов перед первым провалом.

Дерево первым подало надежду: оно охотно принимало его свет. Слишком охотно. Ветки наливались силой, листья темнели, становились плотными и сочными, новые побеги лезли из коры так быстро, будто дерево вдруг вспомнило все весны, которые задолжало самому себе. Несколько раз он почти решил, что нашёл подходящий путь.

Потом древесина начинала трещать. Если давать мало света – дерево просто росло и радовалось жизни. Если давать больше – не удерживало заряд, а тратило его на рост. Если давить ещё сильнее – начинало умирать.

Живой сосуд оказался слишком живым, а камень повёл себя грубее.

Минералы он перепробовал разные: мягкие, твёрдые, прозрачные, мутные, найденные в земле, принесённые из старых развалин, выменянные у тех, кто ещё помнил, где раньше копали что-то полезное. Итог был один и тот же. Свет входил плохо, держался хуже, а при попытке уплотнить поток камень начинал крошиться, трескаться или раскалываться на выразительные осколки. Один из них до сих пор торчал в стене сарая, напоминая о вреде преждевременного оптимизма.

Металл оказался интереснее: местные железки, ножи, старые мечи, наконечники копий, полосы сырого металла – всё это хоть как-то проводило рейрёку. Особенно во время ковки, когда металл был горячим и мягким. Силу можно было пустить вдоль клинка, усилить удар, заставить лезвие держать свет чуть дольше. Но как только поток убирался, металл снова становился просто металлом. Если давить сильнее, внутри появлялась трещина. Автономного источника не получалось.

Кожа, ткань, мёртвое дерево, кость, глина – всё давало свои маленькие способы испортить ему настроение. Что-то вспыхивало, что-то гнило, что-то становилось хрупким, что-то просто ничего не делало. Последнее раздражало особенно сильно.

Он три месяца портил материалы, терпение и чужие представления о том, что считается нормальным занятием для правителя поселения. Взрослые уже привыкли, что их огромный господин может часами сидеть с камнем, куском железа или дохлой веткой, смотреть на них так, будто допрашивает, а потом недовольно выбрасывать очередной обломок в сторону.

Дети привыкли быстрее, потому что вообще быстро привыкали к странностям, если странности не кусались и иногда давали еду.

– А зацем светик оставлять? – спросила Хина.

Он вернулся из мыслей к девочке.

– Чтобы капуста росла.

Хина оживилась.

– Капуса?

– И капуста тоже. Поля, деревья, всё зелёное. Свет им помогает.

Девочка серьёзно кивнула, как человек, для которого польза капусты не требовала дополнительных доказательств.

– И чтобы дети не болели, – добавил он.

Хина посмотрела на двор.

– Дети не болели?

– Угу. Чтобы крепче были. Чтобы не мёрзли так быстро. Чтобы раны лучше заживали. Чтобы страшные твари не лезли к дому.

При словах о страшных тварях Хина стала тише – совсем немного, но он заметил.

Дети могли привыкнуть к еде, крыше и тёплой ладони. Могли привыкнуть к нему, бегать по двору и делить качели так, будто в мире не существовало ничего хуже очереди.

Но Пустые оставались Пустыми.

Даже если ребёнок не понимал слова, он помнил звук: тот самый крик, от которого душа хотела сжаться в комок и спрятаться внутри себя. Давление, от которого взрослые падали на колени, а дети переставали плакать не потому, что успокаивались, а потому что страх забивал горло. Запах раздавленной земли, пыли, крови и чужого голода.

Свет убирал это почти мгновенно. Когда он сиял рядом, страх отступал, люди выдыхали, дети переставали цепляться за одежду до белых пальцев. Даже старики, у которых надежда давно стёрлась до тонкой серой пыли, иногда смотрели на золотой свет так, будто вспоминали что-то очень далёкое и тёплое.

Но именно в этом и была проблема: свет работал слишком хорошо.

За последние три месяца поселение изменилось так, что прежние хозяева этой дыры, вернись они сейчас, могли бы долго искать знакомую помойку и сильно обидеться на отсутствие родных запахов. Поля дали несколько урожаев. Тощие души перестали падать от слабости после каждого тяжёлого дня. Дети начали набирать вес. Взрослые меньше болели. Раны закрывались быстрее. Даже воздух вокруг стал другим – чище, плотнее, теплее.

И Пустые это заметили.

Сначала он решил, что это совпадение, потом – что плохая полоса, а потом местные старики, те самые, которые помнили десятки лет голода, бандитов и редких приходов чудовищ, начали смотреть на него тревожно и повторять одно и то же: столько Пустых за такой срок здесь не видели никогда.

Десять Пустых за три месяца.

Для места, где тварь могла не появляться целый год, это было уже не совпадение. Это было приглашение на обед, написанное золотыми буквами поперёк всей округи.

Он сделал людей крепче, землю живее, пищу насыщеннее, а детей – теплее, ярче, заметнее. И теперь вся эта маленькая точка жизни в мёртвой заднице Руконгая, похоже, светилась для голодных тварей как костёр в ночи.

– Я не могу всё время быть рядом, – сказал он тихо.

Хина подняла на него глаза.

– Ты уйдёсь?

В голосе не было истерики, только настороженность.

Он осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь.

– Иногда надо уходить. Смотреть, что вокруг. Искать людей. Проверять, откуда приходят твари. Если я буду сидеть только здесь, то узнаю о беде, когда она сама придёт к воротам.

Хина нахмурилась.

– Не надо беду.

– Вот именно.

Он снова посмотрел на свою ладонь.

– Поэтому мне нужен светик, который сможет остаться. На поле. В доме. У детей. На границе. Где угодно. Чтобы вам не приходилось каждый раз ждать, пока я прибегу и лично всё исправлю.

Слово «лично» ему не нравилось.

Любая система, которая держалась на одном человеке, была плохой системой. Даже если человек был огромный, упрямый, светился, умел ломать Пустым маски и обладал таким запасом прожитых лет, что на их фоне местные старики выглядели очень бодрыми младенцами.

Один человек мог устать, ошибиться, уйти слишком далеко или встретить что-то, что задержит его на час, на день, на неделю. А за неделю без защиты от хорошего поселения могли остаться только угли, пустые дома и несколько испуганных душ, которым повезло спрятаться достаточно глубоко.

Он не строил место, которое должно было рушиться каждый раз, когда его хозяин отходил за дальний куст. Он строил систему, но пока получалось плохо: она всё ещё слишком сильно зависела от него.

Хина слушала очень внимательно. Конечно, большую часть она вряд ли понимала. Но дети иногда улавливали главное лучше взрослых: не слова, а настроение, вес, понимание, что большой дядя сейчас говорил не про игру и не про капусту.

Она снова посмотрела на его ладонь.

– А светик не хоцет сидеть?

– Не хочет, – сказал он. – Всё, во что я его сажаю, либо ломается, либо портится, либо начинает расти не туда.

– Как Мито, – сказала Хина.

Он моргнул.

– Что?

Девочка ткнула пальцем в сторону песочницы.

– Мито тоже не сидит. Нянеця сказала сидеть, а он убег.

Он посмотрел туда: один из малышей действительно деловито полз в сторону кустов с выражением человека, у которого есть важная миссия и нет времени на правила.

Нянечка заметила это почти одновременно с ним, побледнела ещё сильнее от мысли, что господин видит нарушение порядка, и поспешила ловить беглеца.

Он тихо фыркнул.

– Да. Примерно как Мито.

Только Мито было проще поймать.

Свет в этом плане вёл себя хуже трёхлетки, которому пообещали мытьё перед сном.

Хина удовлетворённо кивнула, будто теперь всё встало на свои места.

– Надо посадиць.

– Пытаюсь.

– В домик.

– И домик ищу.

– Не тот домик.

Он посмотрел на неё внимательнее.

– А какой?

Хина не ответила сразу. Она снова потянулась к его ладони, но на этот раз не трогала. Просто смотрела на неё, на искры под кожей, на крупные пальцы, на золотую линию, которая на мгновение вспыхнула у запястья и тут же исчезла.

Потом перевела взгляд на его лицо.

– Он твой? – спросила она.

– Кто?

– Светик.

Он медленно кивнул.

– Мой.

Хина нахмурилась ещё сильнее.

– Тогда цего он не сусается?

Он открыл рот, чтобы ответить привычно: потому что сила сложная, потому что нужен носитель, потому что рейрёку плохо держит форму вне тела, потому что все материалы ведут себя как сволочи и вообще мир опять недодали инструкции. Но не сказал, потому что слишком простой вопрос ударил куда-то рядом с мыслью, которую он уже три месяца обходил кругами.

Он посмотрел на Хину.

Девочка сидела у него на колене, хмурилась и явно пыталась решить задачу самым прямым способом из всех возможных. Светик его. Рука его. Значит, светик должен слушаться. Если не слушается – взрослый плохо объяснил. В детской логике не было места материалам, проводимости, структуре рейрёку и прочим взрослым оправданиям.

И от этого простая мысль стала неприятно острой.

Он три месяца искал сосуд: дерево, камень, металл, кость, глину – всё, что можно было взять в руки, расколоть, расплавить, пропитать, обмотать или испортить достаточно изобретательным способом.

Он пытался вложить свет в чужое.

А Хина спрашивала, почему своё не слушается.

Вот в чём была разница. Не внешний носитель, которому до его света не было никакого дела, а то, что уже связано с ним. То, что свет принимал не как чужое, а как своё.

Кровь.

Мысль встала на место почти с неприятным щелчком. Он открыл рот, закрыл и медленно посмотрел на свою ладонь.

Под кожей, там, где ещё минуту назад дрожали остатки сорванной техники, вспыхнула тонкая золотая искра. Скользнула по запястью, пропала, снова появилась у костяшек.

И вместе с ней он вдруг слишком отчётливо почувствовал собственный пульс.

Кровь.

Она уже была частью структуры, которую свет признавал своей. Его тело принимало свет. Его духовная плоть держала его. Его кровь, если смотреть шире, была не просто жидкостью, а частью этого тела, этой силы, этой связи.

И он, взрослый разумный человек с опытом десятков жизней, три месяца пихал силу в камни.

В камни.

Хина тем временем наклонила голову.

– Ты цего?

Он посмотрел на неё, помедлил.

– Ты гений, Кочерыжка.

Хина мгновенно нахмурилась.

– Я не Котелыска.

– Конечно, конечно.

Он наклонился и чмокнул её в макушку.

Девочка замерла, и возмущение на её лице на мгновение споткнулось, растерялось и не успело решить, надо ли ругаться за неправильное имя или радоваться поцелую. Потом Хина всё-таки выбрала привычный путь и сердито засопела.

– Я Хина, – напомнила она.

– Запомню обязательно, – сказал он таким тоном, которым честные люди обычно обещали сделать невозможное.

Она подозрительно прищурилась.

Он осторожно снял её со своего колена и поставил на траву, но Хина тут же ухватилась за край его одежды.

– Ты куда?

– Проверять одну мысль.

– Тут?

Вопрос был удивительно разумным, и он посмотрел на двор.

На детей, которые продолжали носиться вокруг своей деревянной крепости. На Мито, уже пойманного нянечкой и теперь торжественно возвращаемого к песочнице. На качели, траву, крыльцо, открытое окно детского дома. На сам дом, который за эти месяцы стал слишком важным, чтобы рядом с ним устраивать очередной опыт из серии «а что будет, если кровь, свет и упрямство сложить вместе».

– Нет, – сказал он. – Не тут.

Хина одобрительно кивнула, будто лично проверила соблюдение техники безопасности.

– Далеко?

– Достаточно.

– Там не угайся.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

– Я постараюсь.

Судя по её лицу, доверия к его стараниям было немного.

Он поднялся, и после нескольких минут сжатия света тело отозвалось тяжестью в правом предплечье. Пальцы слегка покалывало, плечо ныло, по спине под одеждой неприятно лип пот. Не опасно. Неприятно. Как после долгой работы с инструментом, который всё время пытается вывернуться из рук и укусить владельца.