Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)

– Еду не отбирать.

Слова ударили по площади коротко и сухо.

– Воду не присваивать и людям доступ к ней не перекрывать.

Кто-то в первом ряду вздрогнул, будто речь шла лично о нём. Возможно, так оно и было. В этом посёлке вода успела побывать и товаром, и поводом для драки, и способом держать людей на коротком поводке.

– Поборы не собирать, жителей не трогать, чужое не забирать.

Я говорил без спешки и не пытался превратить правила в речь. Каждая фраза была короткой, тяжёлой и законченной, как удар молотка по гвоздю: прозвучала – и ушла глубже, туда, где её уже не получится сделать вид, что не понял.

Рейацу держала их на коленях и давила на души так же просто, как ветер давит на пламя свечи. Чуть сильнее – и огонь погаснет. А поверх этого ложился голос: тяжёлый, монументальный, без просьбы, без торга и без малейшего намёка на то, что сказанное можно обсудить.

В итоге это уже не было обычным приказом. Скорее новой бороздой в голове: кривой, грубой, зато достаточно глубокой, чтобы даже самый тупой из оставшихся понял, где теперь проходит край.

– Хочешь уйти – уйдёшь, – продолжил я. – Без общего добра, без чужих вещей и без оружия.

На слове «оружия» по площади прошла почти незаметная дрожь. Хорошо. Значит, услышали самое неприятное.

– Хочешь остаться – работаешь.

Я обвёл взглядом опущенные головы, дрожащие пальцы, чужую кровь на лицах и руках. Некоторые уже проваливались в тот тупой, пустой ужас, после которого человек вроде бы ещё дышит, но смысл слов до него доходит примерно как до мокрого бревна.

Это было лишним. Мне не нужны были обмороки, истерики и бессмысленное мычание. Мне нужно было, чтобы они услышали, поняли и запомнили.

Пришлось держать давление ровно на границе: достаточно сильно, чтобы послушание не казалось выбором, и достаточно мягко, чтобы мозги не выключались окончательно.

– Вернёшься к старому – умрёшь.

Вот это они поняли особенно хорошо. Я не стал повышать голос, не стал повторять дважды и не стал указывать на кровавую грязь вокруг. Слишком очевидный жест. Да и наглядное пособие лежало так, что не заметить его мог только человек без глаз, носа и минимального интереса к собственному будущему.

Несколько секунд я молчал, позволяя словам осесть.

Свет вокруг меня держался ровно. Рейацу давило. Площадь дышала часто, мелко и очень осторожно.

Потом я чуть ослабил давление. Не убрал совсем, только дал им возможность дышать глубже и двигаться без ощущения, что небо решило присесть им на плечи.

Я указал на пыль перед собой.

– По одному. Подошёл, положил оружие сюда, вернулся на место. Всё железо: ножи, мечи, полосы, заточки. Что спрячешь и с чем попадёшься позже – умрёшь.

Первые несколько мгновений никто не шевелился. Потом один из тех, что стоял ближе к краю, поднялся на дрожащих ногах, медленно вытащил короткий клинок из-за пояса и понёс его ко мне так, будто держал не нож, а собственные зубы в ладони.

Положил, отступил, вернулся. За ним второй, третий, и потом движение пошло быстрее. Они подходили по одному, складывали передо мной ножи, мечи, заточки, железные полосы и прочие любимые доводы местной дипломатии. Не строем, не красиво, зато без споров и почти без лишних движений.

Железо росло в пыли, и это было хорошо.

Когда оружия стало достаточно, чтобы какой-нибудь местный идиот в прежние времена мог объявить это сокровищницей, я начал раздавать распоряжения дальше.

– После этого пойдёте работать. Не завтра. Не когда привыкнете к новой жизни. Сегодня.

Тишина стала ещё плотнее, хотя казалось, что дальше уже некуда.

– Часть – к ручью. Будете чистить подходы и копать канаву к полям. Часть – таскать камень и землю. Часть – к кузнецам. Железо пойдёт в дело.

На слове «кузнецам» несколько человек всё-таки подняли головы. Не смело, нет. Скорее с выражением людей, которые только что поняли: их железо больше не будет знаком силы, угрозой на поясе и пропуском к чужим запасам.

Я усмехнулся.

– Да. Ваши ножи станут мотыгами, тяпками, скобами и всем, что окажется полезнее ваших прежних привычек.

Это было почти приятно произносить.

Железа в посёлке было мало, а идиотов с железом – многовато. Совместить одно с другим казалось не просто разумным, а почти красивым решением. Вчера эти красавцы махали ножами у чужих дверей, сегодня будут махать мотыгами у канавы. Тоже движение, тоже пот, зато пользы больше, а поводов проверять мой запас терпения меньше.

– Кто попытается забрать оружие обратно, – сказал я, – умрёт. Кто попробует сбежать с общими запасами – умрёт. Кто решит отыграться на жителях, пожалеет, что не остался лежать на площади вместе с теми восемью.

Последние слова я произнёс чуть медленнее.

Не потому, что любил обещать долгую смерть. Просто некоторые вещи должны доходить даже до тех, кто привык понимать мир через боль, страх и чужие сломанные пальцы.

– Кто будет работать, жить по правилам и не путать себя с хозяином чужой жизни, тот будет есть. Не как раньше. Не за чужой счёт. Но будет.

Страх ставит людей на колени, работа занимает руки, а еда после работы быстро учит даже тех, кто вчера считал себя хозяином улицы. Мне не нужны были герои, раскаявшиеся грешники с мокрыми глазами и внезапная любовь к порядку. Мне нужны были рабочие руки, которые сегодня не режут соседей, завтра копают канаву, а послезавтра, возможно, уже понимают, что еда после работы ничем не хуже еды после грабежа. Разве что гордости меньше.

Но гордость вообще плохо переваривается.

– Двое останутся сторожить железо до прихода кузнецов. Остальные – к ручью.

Я выдержал паузу.

– Бегом.

Вот теперь они побежали.

Не стройно и не красиво. Некоторые спотыкались, кто-то оглядывался, кто-то держал руки так, будто всё ещё чувствовал на ладонях рукоять сданного ножа. Но побежали, и, что особенно приятно, почти в нужную сторону.

Для первого урока – сойдёт.

Я вынырнул из воспоминания и обнаружил, что пальцы всё ещё лежат на тёплой, вернее уже почти остывшей чашке. Заварка успела стать горче, чем была, хотя, казалось бы, куда ещё, но пару глотков я всё равно сделал. Местная трава имела одно важное достоинство: после неё обычная вода казалась почти праздничным напитком.

На площади тогда всё прошло грубо, быстро и, как показали следующие две недели, довольно эффективно.

С бандитами вообще редко работали сложные методы. Можно было долго объяснять им пользу порядка, рассказывать о взаимной выгоде, честном труде и других прекрасных вещах, от которых у приличного головореза в голове начинал свистеть ветер. А можно было показать, что старый способ жить закончился, новый хозяин правил умеет считать до восьми кулаками, а после этого дать простую дорогу: работаешь – ешь, чудишь – плохо заканчиваешь.

И они поняли, не все одинаково, конечно. До настоящего понимания большинству было как пешком до дворца шинигами, которого местные и в глаза-то не видели. Но для начала хватало и другого: голоса стали тише, плечи ниже, а привычка давить на соседей начала спотыкаться о воспоминание площади. Теперь, прежде чем рявкнуть, толкнуть кого-то у воды или попытаться отжать лишнюю пайку, они сначала искали глазами меня или тех, кому я велел следить за порядком.

Самое любопытное выяснилось позже.

Страх сам по себе быстро выдыхается. Я видел это слишком часто. Сегодня человек трясётся, завтра уже рассказывает, что почти не испугался, а через неделю начинает верить в собственную версию событий, где он был очень близок к героическому поступку, просто обстоятельства помешали. С обычным запугиванием так всегда.

Но здесь работал не только страх.

Рейацу, свет и голос оставили след глубже. Не вечную верность, не любовь и уж точно не внезапное исправление характера: до такого чудесного результата даже местная загробная реальность не дотягивала. Но когда кто-то из бывших головорезов по привычке начинал давить на соседа, рука у него замирала раньше, чем мысль успевала закончиться. Когда другой открывал рот для угрозы, голос срывался, а взгляд сам уходил туда, где на площади лежали восемь очень убедительных причин быть вежливее.

Приказ не просто запомнился, он застрял.

Грубо, криво, без всякой тонкой работы с душой, зато надёжно для первого раза. Словно внутри головы появлялся грубый, но крепкий стопор: туда нельзя, там смерть. Кто-то мог обойти его, если очень постарается, но большинству хватало и того, что при попытке вернуться к старым привычкам внутри что-то неприятно цепляло за шиворот.

Удобно. Немного жутковато, если задуматься, но всё равно удобно.

Взрослых, впрочем, я не переоценивал. С ними можно было работать: ставить в рамки, отправлять на дело, постепенно приучать к правилам и смотреть, кто из этого всего со временем окажется полезен не только под давлением. Но быстрой опоры из них ждать не стоило.

А вот дети были другим разговором.

Беспризорников в посёлке хватало: мелкие, худые, настороженные, с быстрыми руками и привычкой смотреть сначала на еду, потом на того, кто её держит, и только потом уже на всё остальное. Они жили кто как умел: подворовывали, прятались, сбивались в кучки, дрались за объедки и умудрялись выживать там, где взрослые делали вид, что не замечают лишних голодных ртов.

С точки зрения жалости всё это, наверное, должно было вызывать возвышенную скорбь, желание прижать сироток к груди и сказать пару красивых слов о надежде.

Я ограничился более полезным выводом.

Материал был сырой.

Грубовато, зато честно. Дети ещё не успели окончательно застыть. Да, голодные, кусачие, и половина при первой возможности утащит всё, что плохо лежит, а вторая половина поможет первой нести. Но их ещё можно учить, а регулярная еда была самым простым способом сделать так, чтобы они хотя бы иногда слушали не только собственный живот.

Первые мелкие пришли не за будущим, а за едой, что было совершенно нормально.

Один ел так быстро, будто боялся, что миску сейчас отнимут. Второй умудрился спрятать кусок за пазуху, хотя рядом стояла ещё еда. Третий всё время косился на выход и держался так, чтобы в любой момент сорваться с места. Нормальные живые дети. Напуганные, голодные, мелкохищные и вполне обучаемые, если сначала перестать требовать от них благодарности за каждый глоток похлёбки.

Я быстро понял, что если через несколько лет хочу иметь рядом не только притихших исполнителей, то начинать надо с мелочи. Накормленный ребёнок, который умеет читать, считать и держать инструмент, через несколько лет стоит дороже десятка вчерашних братков, которым всё ещё приходится напоминать, что они теперь не хозяева жизни, а землеройная сила с плохой репутацией.

Так появилась идея общего дома.

Не приюта: это слово слишком чистое и мягкое для того, что я собирался строить. Скорее – большого общего барака с крышей, едой, нарами, присмотром и правилами. Место, где мелкие смогут спать не под забором, есть не через драку, а заодно постепенно учиться тем вещам, которые в нормальном обществе считаются скучной базой, а здесь уже тянули на чудо: читать, считать, мыться, не кусаться без причины и держать в руках инструмент не как дубину.

С едой, как ни странно, всё было не настолько безнадёжно, как выглядело на первый взгляд.

Душам в этом посёлке требовалось куда меньше ресурсов, чем живым людям в похожей дыре мира живых. Голод здесь существовал, жажда тоже, но сама система была мягче, чем могла бы быть. Паршиво жили не только потому, что место бедное, а потому, что ресурсы распределялись криво, а самые наглые потребители почти ничего не делали для того, чтобы эти ресурсы появлялись снова.

Бандиты ели и пили больше, чем им действительно требовалось, не потому, что иначе падали бы без сил. Ежедневная еда для них была знаком статуса. Медалью на пузе и доказательством, что он не какой-нибудь черноногий, который сам таскает воду, ковыряет землю и ещё делится с трутнями.

Ну что ж.

Медали сняли, пузо оставили. Пусть привыкают работать.

Бывшие братки очень удачно подходили для тяжёлых работ. Их было достаточно много, они были крепкими, а главное – их нужно было занять делом так плотно, чтобы на старые привычки оставалось меньше времени и сил.

Канаву от ручья к полям я выбрал первой большой задачей. Она была понятной даже тем, кто считал планирование разновидностью колдовства: здесь вода, там земля, между ними много грязи, которую надо убрать. Если получится, часть посадок перестанет зависеть только от того, насколько милостиво сегодня небо и насколько далеко кому-то хочется таскать кувшины.

А рядом можно было начинать стройку общего дома.

С деревом, правда, всё оказалось печально. Леса вокруг было мало, хорошего дерева ещё меньше, а если строить по местной привычке из того, что попадётся под руку, на выходе получится очередная кривая хибара, которую сильный ветер будет воспринимать как личный вызов.

К счастью, у земли под ногами имелось одно важное достоинство: её было много. Значит, стены будут не из драгоценного дерева. Земля, глина, песок, сухая трава, камень, минимум дерева на крышу и самые нужные опоры. Землебитные стены – там, где нужна прочность; саманные блоки и глиняная обмазка – там, где надо быстрее набрать объём и закрыть щели. Не дворец, конечно, но для местных беспризорников даже крепкая сухая коробка с крышей уже выглядела бы почти вызывающей роскошью.

Работали не только бывшие братки. Посёлок тоже пришлось втягивать в дело: кто-то таскал воду, кто-то землю, кто-то сухую траву, кто-то камни, кто-то под присмотром местного умельца пытался понять, почему ровная стена требует больше мозгов, чем кривая хибара на честном слове. Бывшим бандитам, разумеется, доставалось самое тяжёлое и грязное. Они месили глину ногами, таскали мокрую землю, ворочали камни и очень старались делать вид, что именно так всегда и представляли своё светлое будущее.

Это зрелище стоило отдельной строки в памяти.

С присмотром и обучением вышло сложнее. Для общего дома нужны были не просто тёплые тела, а люди, которым можно доверить мелких хотя бы на несколько часов и не получить потом драку, побег или урок на тему «как правильно воровать у соседа».

После нескольких проверок нашлись подходящие. Старик, когда-то умевший работать с записями и теперь старательно притворявшийся бесполезным. Женщина, которая считала мешки, кувшины и выдачи лучше большинства местных «уважаемых». Пара ремесленников, согласившихся показывать детям простые вещи в обмен на еду, защиту и возможность работать без прежних любителей прийти, хлопнуть по столу и потребовать всё срочно и бесплатно.

Для начала этого хватит.

Вообще в этом месте многое начиналось словами «для начала». Для начала – правила, сдача оружия, канава, общий дом и еда для мелких, чтобы они хотя бы на пару часов перестали думать животом и начали слышать слова.

Больших чувств по этому поводу я не испытывал.

Посёлок не стал моим домом, не превратился в судьбу, знамение или великую миссию, которую надо нести на плечах под хор невидимых ангелов. Это была стартовая локация – место, куда меня выкинуло после очередного рывка игрового автомата.

А ещё здесь можно было поставить интересный опыт.

Что получится, если взять глухой угол Руконгая, убрать самых шумных хищников, заставить остальных работать, собрать детей под крышей, наладить воду, еду, простейшее обучение и посмотреть, насколько далеко всё это можно протащить, пока следующая тварь не вылезет из-за холма?

Вопрос был хороший, а хорошие вопросы мне нравились.

Я сделал последний глоток остывшей заварки, поморщился и отставил чашку в сторону. Закат почти догорел, по улице потянуло вечерней прохладой, а со стороны ручья донёсся знакомый глухой стук: кто-то снова слишком лениво работал местной кривой лопатой, которой давно пора было стать нормальным инструментом.

Я хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

– А теперь можно и потренироваться, – пробормотал я себе под нос, расправляя плечи. – Надеюсь, с сенсорной техникой быстро управлюсь. Надоело бегать и проверять, не пинают ли балду мои работнички теперь уже не ножа и меча, а сохи и косы. Ножки, между прочим, не казённые.

Глава 7

Вечер выдался тихим.

Не мирным – до мира этому поселению ещё копать, строить, ругаться и пару раз получать по голове, – но тихим. Днём Руконгай скрипел, кашлял, спорил у воды, стучал молотками, орал на бывших бандитов и вообще жил как умел. К вечеру он наконец выдохнул: где-то ещё хлопнула дверь, кто-то лениво выругался у канавы, но в целом посёлок сделал вид, что умеет вести себя прилично.

Я вышел со двора Мацуры без особого энтузиазма, зато с ясным пониманием: дальше отмазываться уже не выйдет.

Ноги, как уже выяснилось, были не казённые. После дневной беготни они напоминали об этом почти вежливо, но настойчиво, а бегать ими за каждой мелочью становилось всё глупее. Каждый раз лично проверять, не пинают ли балду мои новые работники – бывшие любители ножей, а ныне начинающие мастера лопаты, – было расточительно. Следить за ручьём, канавой, стройкой общего дома, полями, кладовыми и прочими одарёнными гражданами, которые умудрялись без злого умысла ломать всё, к чему прикасались, – тоже. Особенно скучно это становилось на третьем круге по одним и тем же лицам.

Мне требовалась сенсорика.

Не красивая, не великая и желательно без названий вроде «ока императора» или «золотого взора владыки», после которых самому себе хочется врезать. Просто способ понять, где опять назревает беда, раньше, чем ко мне прибежит очередной дурень с глазами по пять копеек и сообщит, что у кладовой орут, у канавы дерутся, а где-то, кажется, уже горит.

Для начала я выбрал край поселения – тот самый сухой бугор, с которого ещё недавно разглядывал кривые крыши, поля, ручей и будущий объём головной боли. Под ногами шуршала сухая трава, внизу темнели крыши, от домов тянуло дымом и варёной крупой. Место удобное: с одной стороны дома, с другой поля, дальше ручей, а вокруг достаточно пустоты, чтобы случайно не придавить чью-нибудь душу лишним давлением.

После Пустого и площади местные и так косились на любое моё движение так, будто за ним обязательно последует новый закон, чудо или чья-нибудь быстрая смерть. Иногда, справедливости ради, они были не так уж далеки от истины.

Я встал на вершине бугра, несколько раз медленно вдохнул и позволил вечернему шуму отойти к краю внимания. Внизу кто-то ещё таскал воду, ведро глухо стукнуло о камень. У общего дома запоздало стучали молотки. Со стороны канавы доносилось недовольное бурчание – скорее всего, кто-то снова обнаружил, что земля не испытывает почтения к чужой усталости и сама себя копать не собирается.

Хорошо. Жизнь двигалась через ругань, пинки и попытки увильнуть, но всё-таки двигалась.

Я прикрыл глаза и потянулся внутрь, к уже знакомому океану рейрёку. За прошедший месяц он не стал меньше и понятнее – куда там, – зато я хотя бы перестал мысленно замирать перед его размерами. Большая, странная, опасная сила постепенно превращалась в инструмент – медленно, через ошибки и желательно без потери пальцев, души и чувства юмора.

Сначала я взял верхний слой.

Лёгкий, подвижный, почти воздушный. Он охотно откликнулся, поднялся к поверхности и потянулся наружу тонкой нитью. По коже прошёл слабый холодок – не неприятный, скорее непривычный. Не давлением, не волной, не грубым выбросом, которым можно пугать местных бандитов до внезапного просветления, а именно нитью – длинной, мягкой, почти невесомой.

Я вытянул её вперёд на несколько шагов и остановил.

Нить дрожала не от сопротивления, а скорее от слишком большой свободы. Я поймал себя на том, что даже дышу тише, будто мог спугнуть собственную рейрёку. Верхняя фракция прекрасно расходилась в пространство, но держать форму не любила: стоило ослабить внимание, и она расползалась тонким облаком, оставляя только смутное ощущение воздуха, земли, ближайших камней и пары мелких тварюшек, которым до моей метафизики не было вообще никакого дела.

– Ну да, – пробормотал я. – Слишком лёгкая.

Я собрал нить обратно и попробовал иначе: не прямо, а дугой, вдоль склона. Она прошла метров двадцать, мягко скользнула по траве, коснулась камня, обогнула торчащий корень – и распалась, едва я попытался вытащить из неё больше подробностей.

Картинка была, но плохая. Не слепота, нет. Скорее взгляд через мокрое стекло: формы угадываются, движение чувствуется, но стоит захотеть точности – и всё превращается в зыбкую кашу. Для грубого ощущения «там кто-то есть» годилось, для нормального контроля поселения – нет.

Я повторил ещё несколько раз и быстро убедился, что чудо, как обычно, пришло без инструкции. Пустил щуп по земле – получил слишком много шума от кочек, трещин и сухих стеблей. Поднял выше – пространство стало чище, но детали почти пропали. Провёл рядом с домами – лёгкая рейрёку поймала тёплые пятна душ, движение за стенами, жар печи и общий фон жизни, но смешала всё так, что сразу было не разобрать, где человек, где коза, а где бывший бандит, который, судя по позе, снова решил, что работать лёжа удобнее.

Последнее я, правда, отметил отдельно. Потом разберусь.

Я выдохнул, развернул плечи и втянул щуп обратно.

Одной лёгкой фракции было мало: воздушная, быстрая, послушная – и почти бесполезная, если требовалось не просто махнуть рукой в темноту, а понять, что именно там шевелится и насколько срочно оно собирается испортить мне вечер.

Значит, нужна была плотность.

Я осторожно зачерпнул из среднего слоя. Не много: средняя фракция рейрёку уже не раз показывала, что к дозировке относится как хороший кузнечный молот: полезна, пока держишь её правильно, и очень убедительна, если промахнулся по пальцам.

Я смешал её с верхним слоем почти на краю сознания – осторожно, как соль в похлёбку, которую потом всё равно придётся есть самому. Щуп сразу стал тяжелее. Не грубо, не опасно, но ощутимо. Он перестал расползаться от малейшего ослабления внимания и потянулся вперёд плотной, упругой нитью.

– Уже лучше.

Я пустил его по прежней дуге.

На этот раз камень был не просто серым пятном в ощущениях, а формой: округлый край, трещина сбоку, небольшая пустота под ним, где пряталась какая-то мелкая живность. Мелочь, но приятно. Корень стал корнем, а не «чем-то длинным в земле». Трава перестала сливаться в общий шум и распалась на десятки тонких касаний – ненужных, раздражающих, но понятных.

Щуп прошёл дальше.

Тридцать метров. Пятьдесят. Семьдесят.

На восьмидесяти он начал тяжелеть, а обратная связь стала запаздывать. Я добавил немного верхней фракции – щуп ускорился, но снова начал расплываться. Убрал лишнее – стал плотнее, зато потянул внимание так, будто я держал длинную палку в воде против течения.

Хорошо. Значит, настройка есть.

Я провозился с этим, наверное, час. Может, больше. Время немного расползлось, потому что каждое новое соотношение давало другую картину мира. Слишком много среднего слоя – и щуп превращался не в сенсорную нить, а в духовную жердь, которой можно было не столько чувствовать, сколько случайно ткнуть кого-нибудь в душу. Один раз я переборщил, задел край ближайшего дома, и внутри кто-то испуганно икнул.

Я тут же убрал давление.

– Извини, – пробормотал я в сторону дома. – Технические работы.

Слишком мало среднего слоя – и всё снова превращалось в туман: где-то люди, где-то стены, где-то движение, но общая картина такая, будто её рисовал пьяный картограф на мокрой ткани.

Постепенно пропорция начала попадаться в руки.

Верхний слой давал дальность и скорость. Средний – форму, сцепление и вес обратной связи. Вместе они создавали не зрение в обычном смысле, не картинку перед глазами и не карту с аккуратными значками, а объёмное ощущение пространства – будто часть меня вытянулась наружу, потрогала мир и вернулась с докладом.

Доклад получался очень подробным, даже слишком.

Когда щуп впервые уверенно прошёл примерно на сотню метров и начал описывать круг вокруг меня, я на несколько секунд просто замер.

Мир раскрылся.

Не весь, конечно. Не надо драматизировать. Но в пределах этого круга вдруг стало слишком много всего: стены, крыши, щели, канавы, камни, люди, их положение, движение, слабое давление душ, остаточное тепло очагов, коза за забором, двое детей под навесом, которые пытались делить что-то маленькое и, судя по жестам, уже готовились перейти к дипломатии кулаками. Где-то хлопнула ставня, и щуп тут же принёс мне эту мелочь, как особенно ценную новость.

Я ожидал боли, перегруза, хоть чего-нибудь.

В прошлых жизнях сенсорные техники почти всегда требовали привычки. Магическое зрение давало головную боль, если открыть его слишком широко. Ауры превращались в цветную кашу. Техники ци поначалу путали живое, больное, злое и просто плохо пахнущее. В одной жизни я три месяца учился слушать вибрации земли и первые две недели отличал приближение всадника от приближения коровы примерно никак.

А здесь мой мозг просто принял поток.

Не идеально и не без усилия, но принял и не начал стучать изнутри по черепу с требованием немедленно прекратить этот цирк.

Я стоял на бугре, водил вокруг себя тонкий смешанный щуп рейрёку и понимал, что могу удерживать десятки, сотни мелких деталей, не превращаясь в стонущую кучу с мигренью. Тело Императора, разросшаяся душа или вся эта новая духовная природа вместе – не знаю. Но факт оставался фактом: пропускная способность у меня была неприличная.

– Вот же зараза… – тихо сказал я. – И ведь удобно.

Соблазн тут же вытянуть щуп дальше был почти физическим.

Двести метров, триста, полпосёлка, весь посёлок, поля, ручей, дороги – всё сразу. Красиво же: полный контроль, полная картина, никакой беготни ножками, никакой неизвестности за углом.

Я остановил себя раньше, чем успел сделать глупость.

Слишком лёгкие успехи портят хуже неудач. Неудача хотя бы бьёт по носу сразу, честно и без лишней философии. А лёгкий успех ласково ведёт за руку к яме и ещё по дороге рассказывает, какой ты молодец.

Я медленно сократил круг обратно до сотни метров и заставил щуп пройти ещё один оборот. Потом ещё один. Потом изменил высоту, провёл его над крышами, опустил к земле, коснулся края канавы, скользнул по стене ближайшего дома и аккуратно обошёл людей, не задевая их давлением.

Работало: сыро, криво, местами шумно до желания почесать мозг изнутри, но работало.

До полного контроля над посёлком было ещё далеко. До пяти километров – тем более; туда пока лучше не смотреть слишком жадно. Но теперь это уже не казалось красивой мечтой из разряда «когда-нибудь, если мироздание внезапно воспитает в себе совесть». Теперь это выглядело задачей: большой, сложной и очень полезной.

Я открыл глаза.

Ночь успела стать темнее. Над крышами тянулся дым, где-то плакал ребёнок, у строящегося общего дома наконец стихли молотки. На краю моего нового восприятия тот самый лежачий работник медленно поднялся, оглянулся и с видом человека, которого абсолютно никто не поймал, взялся за лопату.

Я усмехнулся.

– Правильно, – сказал я тихо. – Смотрю.

Потом подумал, что звучит это как-то слишком мрачно для человека на бугре с духовной верёвкой, и махнул рукой. Как ни назови, а канава сама себя не докопает.

На этом первый вечер и закончился. Великого просветления не случилось, зато в руках наконец появилась рабочая нитка, а с ниткой уже можно было не гадать, а доводить.

Следующая неделя прошла под знаком щупа, головной боли, самоконтроля и нескольких людей, которые так и не поняли, почему им вдруг стало не по себе возле собственного забора. Я к концу второго дня уже ловил себя на том, что стою на бугре с лицом крайне занятого человека и тяну из души духовную верёвку. Очень dignified, как сказали бы в одной прошлой жизни. Почти не смешно.

Иногда хотелось назвать технику каким-нибудь приличным словом, чтобы не объяснять самому себе всю эту картину слишком честно. Название, к счастью, так и не придумалось.

Первый вечер дал рабочую сотню метров. На второй день я задел щупом старуху у забора, и она ещё полчаса ругалась на злых духов, соседей и погоду. На третий – перепутал козу с сидящим человеком, пару секунд очень серьёзно пытался понять, почему работник жуёт тряпку, и решил, что сенсорике пока рано доверять управление. На четвёртый научился вести щуп не одним кругом, а несколькими короткими проходами: дом, канава, поле, ручей, снова дом. Картинка получалась не цельной, но полезной – как если бы вместо карты тебе дали десяток кривых зарисовок и сказали: радуйся, раньше были только ноги.

Я радовался сдержанно, иногда матерно.

К концу недели щуп уже уходил почти на километр – если не пытаться держать всё пространство сразу и не требовать подробностей по каждой крысе, кочке и ленивому работнику. Через несколько минут чёткость начинала плыть, а вместе с ней – терпение. После таких проходов хотелось не спать, а просто минут десять смотреть в стену, не моргать и ничего не чувствовать – желательно вообще, даже собственные мысли.

Полный контроль пока оставался красивой сказкой для тех, кто любит с разбегу прыгать лицом в неизвестную магию, но периодически пройтись кругом по окраинам, зацепить поля, ручей, дорогу и ближайшие пустоши я уже мог. Не идеально, зато достаточно, чтобы понять одну приятную вещь: теперь если кто-то решит подкрасться к посёлку, ему придётся быть сильно осторожнее обычного идиота.

После рассказов Ханы о Пустых я не ждал, что следующая тварь обязательно явится завтра, но считать каждый тихий день законом природы не собирался. Щуп ходил по окраинам не из паранойи, а из обычной рабочей осторожности.

Параллельно посёлок выбирался из привычной грязи.

Бывшие бандиты копали, таскали, месили глину, ругались, пытались лениться и очень быстро вспоминали, что лениться теперь лучше творчески, незаметно и где-нибудь за пределами моего нового восприятия. Правда, с последним у них пока выходило плохо: фантазии хватало на то, чтобы лечь за кучей досок, но не на то, чтобы убрать из-под себя собственные ноги. Стоило кому-то слишком надолго присесть у канавы, остальные начинали коситься не на него, а на площадь – туда, где пыль уже давно прибили ногами, но память держалась лучше любого надсмотрщика.

Для начала годилось и это.

Дороги, если эти очищенные полосы земли уже можно было так называть без угрозы для языка, постепенно переставали быть канавами с амбициями. У ручья укрепляли берега, на полях торчали люди с мотыгами, лицами мучеников и видом людей, которых земля лично оскорбила до седьмого колена. Мотыги они держали как оружие против особенно упрямой реальности; земля, к её чести, не сдавалась.

Общий дом для беспризорников поднимался медленно, зато упрямо. Каждый день он выглядел так, будто вот-вот передумает стоять, но к вечеру всё же оставался на месте. Дерево приходилось экономить, поэтому стены делали из того, что было под ногами: глина, земля, сухая трава, камень, мат, ещё немного глины и ещё больше мата. Получалось некрасиво, зато толсто. А в этом районе «толсто» и «не падает сразу» уже тянули на архитектурный стиль, особенно если рядом никто не кричал, что стена опять поползла.