Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 44 страниц)

Глава 22

На «бестолочь» я совсем не обиделся. Аракава-сэнсей так обращался ко всем. Я даже слышал от кого-то, что он и директора Академии так величает.

Как только я подошёл к наставнику, он кивнул на место рядом с собой и заговорил:

– А теперь всем внимание, – зал, что ещё секунду назад походил на разорённый улей, погрузился в тишину. – Если вы не способны повторить эту технику, опираясь на мои инструкции и примеры, – он указал на меня рукой, – то мы попробуем другой подход. Сигиллит уже не раз доказывал, что иногда умеет достучаться даже туда, куда мои объяснения не пролезают.

Если честно, я не был шибко удивлён его манёвром. Мы с ним не раз и не два после занятий оставались «позвенеть» боккэнами, так что сэнсей знал мой примерный уровень владения мечом. Кроме того, на его занятиях я и правда часто помогал тем, кто ко мне обращался. Не потому, что рвался в учителя, а потому что скучал и всё равно сидел без дела. Видимо, Аракава-сэнсей это заметил и теперь решил использовать меня как наглядное пособие.

– Вдарь так, чтобы эти детишки на собственной шкуре поняли, чем настоящий удар отличается от махания палкой.

Сэнсей хлопнул меня по плечу и двинулся к студентам, давая мне простор.

Я пожал плечами. Взял со стойки обычный тренировочный боккэн. Несколько раз взмахнул им, а потом принял стандартную фехтовальную стойку.

Последующие свои действия я не смог бы описать словами, даже если бы очень сильно захотел. Как описать настолько абстрактные вещи, как концентрация чувств, фокус души и напряжение какой-то внутренней мышцы, которой в теле вроде бы и быть не должно?

POV от третьего лица.

Ещё мгновение назад ученики Академии воспринимали Сигиллита как нечто привычное и почти безопасное: огромный, спокойный, с размеренной рейацу, которая слегка давила на плечи. Его монументальная сила давно стала фоном этих занятий – чем-то вроде ласкового полуденного солнца над головой. Ощутимо греет, заставляет щуриться, но не пугает по-настоящему, пока между ним и тобой лежит целое небо.

А потом это солнце шагнуло ближе.

И всё изменилось.

То, что казалось тёплым и почти добрым, вдруг стало ревущей бездной жара, на которую нельзя смотреть и от которой нечем закрыться. Не мягкое тепло на коже, не привычный свет сквозь веки, а мощь, рядом с которой всё живое существует только потому, что пока ещё не успело испариться.

И хуже всего было даже не это.

Сила Сигиллита не расползалась по залу бесформенным давлением. Она собиралась в руках, в плечах, в деревянном мече, сужаясь до одной-единственной линии. Солнце не просто приблизилось. Оно сконцентрировалось в одну точку.

Перемена вышла такой резкой и всеобъемлющей, что люди на пару мгновений просто зависли, не успев понять, что именно на них навалилось. Кто-то качнулся назад. Кто-то судорожно сжал рукоять асаучи. Кто-то застыл с приоткрытым ртом. Казалось, привычно спокойный пёс, которого ты гладил и кормил много лет, вдруг оскалил клыки и приготовился рвать тебя на маленькие кусочки – без рыка, без злости, просто потому что мог.

– Смотрите внимательно, – прозвучал голос сэнсея в оглушающей тишине. – Не смейте моргать. Такой урок может преподать только кто-то уровня капитана.

По залу прошла волна запоздалых вдохов, больше похожих на всхлипы. Каждый в этом зале смотрел на неподвижную фигуру с боккэном, и казалось, будто Неот не просто стоит перед ними, а держит клинок у горла каждого из них.

Боккэн чуть сместился в его руках, и тяжесть вокруг изменилась. Она получила направление.

Взмах.

Потом ещё один.

Сигиллит перетекал из одной стойки в другую без спешки, почти лениво, но от этой неторопливости становилось только хуже. Потому что ошибиться было трудно: каждый такой взмах, будь он направлен на цель, разделил бы человека пополам от макушки до самой задницы. Даже учебный боккэн в его руках переставал быть палкой.

Конец POV.

Когда я остановился, то окинул зрителей беглым взглядом.

Да-а-а. Куда бы я ни посмотрел, везде натыкался на белые, как воск, лица. Единственным живым пятном оставался наш сэнсей. Вот он-то ни на секунду не потерял самообладания и, улыбаясь, топал ко мне.

– Вы это почувствовали всем своим естеством, – заговорил негромко сэнсей, вырывая учащихся из оцепенения. – Ощутили каждой своей частицей.

Толпа неуверенно закивала.

– Вот это я и пытался вбить в ваши пустые головы, – продолжил он. – Удар должен идти не от рук и не от плеч. Он должен идти изнутри. Из того места, где у нормального шинигами начинается душа.

Ребята отмирали и начинали растерянно оглядываться.

– И я очень надеюсь, что вам, бестолочам, это поможет.

Он несколько секунд разглядывал растерянные лица и с разочарованием сказал:

– Думаю, на сегодня хватит. Всё равно сейчас от вас толку – как от мокрых дров.

Топая на следующее занятие, я ловил себя на мысли, что вся эта ситуация была, прямо скажем, неправильной. И оставила внутри гадкий осадок. Сам факт того, что меня попросили показать мастер-класс, – это нормально, однако я вроде бы ученик и сам должен постигать сложную науку дзандзюцу.

Аракава-сэнсей хороший преподаватель, но ему очевидно нечему меня учить. Это не его вина. Да и ничьей вины в этом нет. Просто когда я планировал поступление в Академию, учебный процесс виделся совсем другим. Мне почему-то думалось, что преподаватели тут будут чем-то и кем-то особенными. Будут способны показать мне такие грани силы этой вселенной, что я потеряюсь в них на годы, если не на десятилетия.

Но реальность, как всегда, способна приземлить фантазёра в моём лице на бренную землю. Преподаватели закладывают основы для последующего изучения всех дисциплин самостоятельно, уже непосредственно при работе шинигами. Даже библиотека смогла мне как следует плюнуть в душу. Самые интересные отделы открывались в зависимости от твоего звания в рядах Готэя 13.

– Но, как говорится, ваши ожидания – это ваши проблемы, – пробормотал я себе под нос, чуть ли не шаркая сандалями по дорожке.

Ещё одна вещь, что порядком меня утомила, – это неспособность как следует «расправить плечи». Я всегда должен помнить о маске и ни в коем случае не выходить за её границы. При каждом занятии, даже самостоятельном, я невероятно сильно сдерживаюсь. Меня постоянно преследует чувство, что я очень неглубоко дышу. Хочется как следует вздохнуть полной грудью, а не можешь. В этих стенах я чувствую себя как великан в доме лилипутов. Одно неосторожное движение – и нет ни дома, ни самих лилипутов.

Интересно, а капитаны и в особенности главнокомандующий чувствуют себя точно так же?

Вынырнув из своих мыслей, я стал натыкаться на восхищённые взгляды вперемешку со страхом, который постепенно затухал. Будь я пылким юнцом, то несомненно выпятил бы грудь колесом, нацепил самодовольную улыбку и смотрел на окружающих как на отходы жизнедеятельности. Что греха таить, были и у меня столь позорные страницы истории. Однако сейчас хотелось просто куда-нибудь присесть, попить чаю и как следует подумать. Что-то крутилось у меня в голове ещё с первого занятия, но шум вокруг не давал мне всё как следует обдумать.

Наконец я могу побыть в тишине и как следует поковыряться в своей голове, расставив в ней всё по нужным полкам.

– Ляпота, – я сделал небольшой глоток прекрасного чая и откинулся на удобную лавку.

Я сидел в уединённой беседке в одном из многочисленных парков, что есть в Академии. Немножко серебра нужному слуге – и вот на столике передо мной заварник с прекрасным чаем, пиала и какие-то японские сладости. Я скептически разглядывал небольшие тарелочки с чем-то, что почему-то считалось лакомствами.

– Что-то я сильно сомневаюсь, что это вообще съедобно, – пробормотал я, с осторожностью тыкая содержимое тарелок.

Я сделал ещё один глоток чая и пока благоразумно не лез к «шедеврам» японской кулинарии. Отвлёкшись от напитка, я наконец приступил именно к тому, ради чего и затевал эту посиделку.

После целого дня учёбы для меня стало кристально ясно, что я впустую трачу тут время. Все последующие уроки прошли примерно в том же ключе. Я либо вообще ничего не делал, либо был внештатным сотрудником Академии, помогая «школотронам» не отправить себя в колесо Сансары при исполнении Шаккахо. Теперь мне понятно, как некоторые персонажи из аниме умудрялись закончить Академию за несколько месяцев. Если у тебя освоена база, то тебе просто нечего тут делать.

– Если бы чёртов Нимая не заварил всю эту кашу с занпакто, я, наверное, завтра топал бы к баракам Одиннадцатого отряда, – я тяжко вздохнул и неосознанно подхватил с тарелочки лакомство.

Я закинул его в рот, сделал несколько жевательных движений челюстью и замер.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – я самозабвенно метался по беседке и, не сдерживаясь, плевался.

Мои глаза и руки метались в поисках того, что могло бы мне помочь избавиться от наимерзейшего привкуса во рту. После того как я проплевался, пришлось пустить прекрасный чай на полоскание рта. Потом в ход пошли салфетки, которыми я шлифовал свой язык.

– О-о-о, Вселенная, ну и гадость, – наконец я смог избавиться от мерзкого привкуса во рту и сел обратно. – С такого «деликатеса» чего доброго можно и обтриводномица, – мои плечи непроизвольно передёрнулись, и страшные картины пищевых отравлений, закончившихся моей смертью, пронеслись перед глазами.

Кто бы мог подумать, что кто-то в здравом уме и твёрдой памяти готов есть такую склизкую вонючую гадость. Да ещё и называть это лакомством. Всё же японцы те ещё извращенцы. Я это помню и по первой жизни. Только в такой стране могли придумать торговые автоматы, после которых хочется вымыть глаза с мылом.

Я с тоской посмотрел на опустевший чайник и решил, что стоит выдвигаться обратно в общежитие, ведь мои посиделки безвозвратно испорчены.

Подходя к своей комнате, я пробормотал:

– Надеюсь, мне не придётся тут торчать ещё месяц?

Полгода спустя.

– Месяц, значит. Ну да, конечно.

Как же я был наивен. Первый месяц после того чаепития я ещё вздрагивал от каждого стука в дверь. На второй начал злиться. На третий перестал вздрагивать, но злиться не перестал. К шестому месяцу Нимая, сволота этакая, в моей голове оброс таким количеством нелестных эпитетов, что мог бы ими украсить отдельный свиток. Однако он не выскочил с моим мечом из-за угла и даже, на худой конец, не прислал его с посыльным. Не произошло ни того ни другого.

Я стоял в своей комнате и, привалившись лбом к стеклу, наблюдал в окно за сборами учащихся. Учебный год был закончен, и те, у кого была возможность, отправлялись по домам на несколько недель. Я тоже был в их числе.

Мои люди сделали ещё несколько ходок от окраин Руконгая и на небольшую часть вырученных денег обустроили нам поместье. Н-у-у… как нам. Скорее, мне. Караваны могли бы останавливаться в местах и попроще, но мои люди настояли, что нормальная база в Сейрейтее нам всё равно понадобится. Так что пришлось купить подходящую усадьбу с приличным участком и привести её в порядок.

Жизнь в принципе давно приучила меня к тому, что ничто и никогда не идёт так, как бы тебе хотелось. Я пытаюсь абстрагироваться от негатива и думать о том, что за эти полгода как следует отдохнул. Завёл кучу полезных знакомых. Побывал на разных раутах местной знати. Прочитал всё, что можно было прочитать в библиотеке. Даже имел неосторожность прикоснуться к классической японской литературе. От довольно глубоких и красивых стихов Басё до вырвиглазных романов очень сомнительного качества.

– Нет особого смысла сокрушаться о том, чего не было, стоит концентрироваться на том, что есть, и тогда разочарования не станут источником страданий, – вспомнились мне слова моего духовного наставника в буддийском монастыре.

Осталось дождаться людей, которые захватят багаж и отвезут его в поместье. В те моменты, когда удавалось вырваться из Академии, я занимался изоляцией всей территории. Не зря же провёл три недели в укрытой печатями усадьбе Нимая: всё как следует изучил и, не полагаясь на память, зарисовал. Свободного времени хватало, так что технику удалось воспроизвести. Теперь собственная жилая площадь как следует экранирована от окружающего мира.

– Тук-тук, – постучали в дверь.

Наконец-то. Я уже почти повернулся к вещам, решив, что сейчас начнётся обычная суета с багажом.

– Войдите!

Когда дверь открылась, я понял, что немного просчитался в своих предположениях. За дверью были не мои люди, а тот человек, что в своё время забрал шкатулку для Нимая.

После всех нужных расшаркиваний он предложил мне отправиться с ним в ту же усадьбу, в которой я был в прошлый раз. Отказываться только из-за того, что я немного зол на Нимая, было бы как минимум мальчишеством, а как максимум – клиническим идиотизмом. Так что я попросил слугу, дежурившего на этаже, чтобы он передал прибывшим за мной людям мой скарб и передал на словах, что я сам доберусь до дома.

По дороге к особняку я понемногу накручивал себя, подумывая о том, что я скажу этому горе-кузнецу, что заставил меня так долго ждать. И чем дальше мы продвигались, тем более взвинченным я становился. Разговоры о том, что всё, что ни делается, всё к лучшему, чаще всего являются формой самоуспокоения и самообмана.

Когда мы оказались возле распахнутых ворот в поместье, я твёрдо для себя решил, что истерик закатывать точно не буду, однако Нимая послушает моё нытьё как миленький, никуда не денется. Однако когда я переступил порог апартаментов, в которых меня дожидались сундук со знакомым дизайном и духовный кузнец, я как-то подрастерял весь свой запал.

– Что за дерьмо с тобой случилось? – это первое, что вырвалось из меня.

Я прекрасно помнил цветущего и пышущего энтузиазмом субъекта. В прошлый раз он занимал комнату собой целиком: голосом, жестами, этой своей безумной уверенностью творца. А теперь передо мной сидел свежеподнятый зомби. Кожа на лице обвисла. Под глазами синяки. Руки немного подрагивают. Если бы не тот же маниакальный блеск в глазах, я бы его точно не узнал.

– Хаха… кха-кха, – Нимая сначала каркающе засмеялся, а потом зашёлся в хриплом кашле.

Мои брови по проторённой дорожке направились в сторону затылка. Я ожидал чего угодно от этой встречи, но никак не думал о том, что столкнусь с такой удручающей картиной.

Прокашлявшись, Нимая заговорил:

– Я сам с трудом себя в зеркале стал узнавать, – от грудного мощного голоса, что у него был в прошлый раз, не осталось и следа. – Но ни о чём не жалею, – он скосил глаза на массивный сундук, что покоился посередине комнаты, и его глаза ещё сильнее загорелись.

Я скептически хмыкнул и демонстративно окинул его взглядом с ног до головы.

Он опустил голову и окинул своё тщедушное тело взглядом, потом махнул рукой и сказал:

– Неважно. Пройдёт пара лет, и я буду как новенький или даже лучше.

– Так что всё же произошло? Этот занпакто так тебя выпил? – я кивнул на сундук.

Нимая почесал щёку и задумчиво сказал:

– Если честно, – смотря куда-то вглубь себя, негромко промолвил он, – я так до конца не понял, что у меня получилось в итоге. Это совсем не похоже на все те клинки, что выходили из-под моей руки. В какой-то момент я понял, что не кую его. Я договариваюсь с тем, что уже было внутри. А сам процесс сопровождался просто какими-то неадекватными порциями рейрёку, которыми мне приходилось сдабривать заготовку, чтобы всё не пошло в разнос. Этот клинок вычерпал меня не просто до дна, он забирал даже то, что я не готов был отдавать, – к концу своего монолога он уже чуть ли не шептал.

– И ты не жалеешь? – такая приверженность своему ремеслу не могла не восхитить меня.

Он просто покачал головой и наконец вынырнул из своих мыслей и сосредоточился на мне:

– А теперь я хочу увидеть, как этот шедевр окажется в твоих руках.

И столько твёрдости и жажды познания было в этих словах, что я не смог сопротивляться его желанию. Чем ближе я подходил к сундуку, тем отчётливей ощущал тяжесть, что наваливалась на моё сознание и душу.

Не доходя нескольких шагов до сундука, я остановился и спросил:

– Этот сундук экранирован?

Нимая негромко хохотнул:

– Самой сильной печатью, что у меня была, и он всё равно продолжает фонить.

Подтвердил мои опасения кузнец. Так волнительно и сцыкотно я не ощущал себя уже десяток жизней кряду. Преодолев разделяющее нас пространство, я положил руку на крышку и прикрыл глаза. Как только мои веки сомкнулись, моё сознание начало немного плыть. Мне казалось, что я слышу чей-то неразборчивый требовательный шёпот. После этого перед моими закрытыми глазами стал появляться золотой свет, что стал вибрировать. Шёпот усилился.

Я со всхлипом вздохнул воздух в нос и открыл глаза. Эффект был очень сильно похож на то, как будто я принял немаленькую дозу каких-то «котиков».

– Нимая, что за херню ты создал? – визуальные и звуковые галлюцинации продолжались даже после того, как я открыл глаза и убрал руку от сундука.

В ответ весёлый смех. Было слышно, что он очень доволен моим потрясением.

Ну, меня сложно заподозрить в малодушии, так что, переборов первый приступ первобытного страха, я стал отстёгивать защёлки, что мешали мне открыть крышку.

Последняя защёлка щёлкнула, и я несколько секунд просто держал пальцы на крышке. Забавно. Руки, которые не дрожали перед армиями, сейчас спорили со мной из-за деревянного ящика.

Когда от клинка меня отделяло одно движение рукой, мандраж вернулся с новой силой, визуальные галлюцинации усилились, и неуместный юмор полез из меня непроизвольно:

– Что-то я очкую, Славик, – пробормотал я и резким движением поднял крышку вверх.

Глава 23

Стоило мне приподнять крышку, как привычный мир просто перестал существовать. Никакого перехода, который я мог бы зафиксировать или осмыслить. В одно мгновение – словно по щелчку пальцев – меня выбросило в ослепительную бесконечность, затопленную жидким золотом. Даже цепочка моих прошлых перерождений не оставляла после себя столь глухого, сбивающего с толку чувства дезориентации.

Я завертелся на месте, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то в этом кипящем, переливающемся океане света. Но вокруг простиралось лишь сияющее ничто. Ни верха, ни низа, ни единого контура.

– Нимая, чёрт тебя подери… – глухо пробормотал я в пустоту.

Я попытался просканировать пространство, раскинуть восприятие, но импульсы просто тонули в плотном сиянии, не возвращая ни эха, ни ответа. Полная слепота при избытке света. В конце концов, когда первое ошеломление улеглось, уступив место раздражению, я тяжко вздохнул и просто побрёл наугад. Какая разница, куда шагать, если у этого пространства, судя по всему, нет никаких координат?

Чем дольше я шёл, тем сильнее разыгрывалось дежавю. Окружающее пространство упорно напоминало мне тот самый лимб, куда я раз за разом проваливался после смерти. Вот только вместо привычного, глухого «ничто» этот мир был под завязку забит золотым сиянием, настойчиво вызывающим ассоциации с каноничным раем: благостным ангельским хором и карикатурным дедом с бородой, чинно восседающим на пушистом облаке.

Ну и как так вышло? Вроде бы абсолютно рядовое для тысяч шинигами событие – банальное получение асаути – конкретно в моём случае превратилось в чёрт знает что. Впрочем, стоило быть честным с самим собой: я очень сомневаюсь, что вся эта катавасия с Нимаей в принципе способна закончиться чем-то стандартным и предсказуемым.

– Похоже, зря я помянул ангельские хоры, – я остановился и покрутил головой.

Многоголосый шёпот соткался из тишины настолько вкрадчиво и естественно, что я обратил на него внимание далеко не сразу. Но сколько бы я ни вслушивался в этот гул, разобрать хоть что-то вразумительное не получалось. Звуки накатывали волнами, словно вокруг меня одновременно переговаривались на сотнях незнакомых языков, сливаясь в сплошной неразличимый шум.

– Будь здесь ещё и темно, эти шепотки точно подарили бы мне пару весьма жутких минут, – я передёрнул плечами, стряхивая неуютное ощущение, и пошёл дальше.

Слава вселенной, шёпот хотя бы не становился громче, как я того опасался. Набрав определённую силу, уже через десяток минут моего вынужденного променада голоса слились в сплошной фоновый гул, который мозг благополучно перестал разбирать на составляющие. Впрочем, как я и предполагал, отделаться банальной пародией на хоррор этот мир не планировал.

– Ну конечно, – недовольно пробормотал я. – К слуховым галлюцинациям добавились ещё и визуальные.

Окружающее золотое марево перестало быть просто статичным фоном – свет пришёл в движение. Сияние начало сгущаться и распадаться, выстраивая поначалу смутные, зыбкие силуэты. Но чем дальше я шёл, тем отчётливее эти призрачные мазки складывались в полноценные, масштабные полотна.

В конце концов золотая круговерть замерла, сложившись в статичный стоп-кадр. Именно кадр – застывший, вырванный из контекста миг чьей-то жизни. Причём снят он был с весьма специфического ракурса, судя по торчащему прямо на переднем плане чужому носу. С трудом угадывались очертания длинного помещения, под завязку забитого огромным количеством мелких деталей. Однотонное сияние паршиво передавало нюансы, так что, потоптавшись пару минут перед этой светящейся проекцией, я решил просто идти дальше, так толком и не разобрав, что именно мне демонстрируют.

Я сделал шаг в сторону, не желая насквозь протаптывать дорогу сквозь чужую застывшую память, но картина послушно сместилась вслед за мной. Повернул налево – холст сдвинулся следом, словно приклеенный. Развернулся кругом – и он снова оказался прямо перед носом.

Что ж, жирнее намёка и придумать было сложно. Местный режиссёр недвусмысленно требовал, чтобы я прошёл этот застывший миг насквозь.

– Ох-хо-хо, надеюсь, я не слишком сильно об этом пожалею, – пробормотал я и сделал шаг вперёд, переступая невидимую границу.

На этот раз переход вышел куда более плавным. Шёпот, который я уже перестал замечать, лавиной прибавил в громкости и обрёл отчётливость. Застывший кадр вокруг меня мгновенно налился сочными красками и пришёл в движение.

Я обнаружил себя сидящим во главе огромного стола, ломящегося от еды под самую завязку. Прежние шепотки наконец превратились в плотный гул голосов пирующих людей. Я попытался осмотреться, но потерпел сокрушительное поражение: тело наотрез отказывалось подчиняться. Я не мог не то что повернуть шею, но даже сдвинуть взгляд в сторону. Я прекрасно осязал эту плоть от пяток до макушки, но не имел власти даже над тем, чтобы просто волевым усилием моргнуть. Жуткое ощущение.

Накативший приступ клаустрофобии едва не захлестнул меня с головой. Настолько скованным и беспомощным я, пожалуй, не чувствовал себя ещё никогда в жизни. Потребовалось несколько минут ожесточённой внутренней борьбы, прежде чем здравый смысл всё-таки возобладал, а паника неохотно отступила.

Само же тело как ни в чём не бывало продолжало свою жизнедеятельность, абсолютно игнорируя мои ментальные метания. Оно благодушно поднимало кубок вина в ответ на чьи-то здравицы из зала и за обе щёки уплетало яства, щедро наваленные на стол.

Стоило мне попытаться сосредоточиться на окружающем пространстве, как взгляд чужого тела начинал хаотично смещаться то туда, то сюда, и от этой визуальной чехарды меня нещадно мутило. Так что, сделав над собой колоссальное усилие, я просто ухнул в глубокую медитацию. В этот момент от всего моего «я» осталась лишь изолированная точка фокуса. Я полностью отпустил остатки контроля и просто растворился в текущем мгновении.

И стратегия сработала: очистившееся внимание наконец-то начало собирать воедино цельную картину происходящего. Я находился в величественном античном зале, заполненном высокими колоннами, барельефами и прекрасными статуями. Двигать головой я всё ещё не мог, но, судя по тактильным ощущениям и тем редким ракурсам, когда взгляд хозяина тела опускался вниз, я с удивлением узнал собственное облачение. Я был одет в ту самую тогу, в которой когда-то впервые очутился в Руконгае. А макушку ощутимо холодил металл – судя по всему, тот самый переплавленный мною золотой венок.

Чем дольше я здесь находился, тем меньше понимал, какого чёрта я тут делаю. Что такого монументального или судьбоносного происходит на этом празднике жизни, раз меня принудительно усадили в первый ряд? Где-то на самой далёкой периферии восприятия эти вопросы робко вспыхивали и тут же гасли, чтобы ненароком не выбить меня из медитативного транса.

Примерно к исходу второго часа, я окончательно адаптировался к своему беспомощному положению. Теперь я уже мог без опаски прокручивать в уме разные теории. Хотелось бы сказать «катать мысли в голове», но это было бы ошибкой – головы в привычном понимании у меня сейчас не водилось, только чистый разум. Размышления текли плавно и осторожно, едва касаясь сознания, словно боясь нарушить тот хрупкий ментальный баланс, который с таким трудом выстроился со временем.

Сосед, сидевший по правую руку, вдруг молодцевато поднялся. Одет он был чуть менее роскошно, чем туловище, в котором я временно квартировал. Сделав несколько зычных выкриков в зал, он заставил пирующую толпу постепенно притихнуть. Затем этот вельможа поднял свой кубок и хорошо поставленным, прямо-таки театральным голосом начал что-то торжественно декларировать, пафосно глядя прямо на меня. Его речь периодически тонула во взрывах одобрительного гула, катившегося по залу.

На лицо моего «носителя» наползла до невозможности самодовольная улыбка. Я её, конечно, не видел, но прекрасно почувствовал, как у тела расправились плечи, колесом выпятилась грудь, и оно, горделиво задрав подбородок, принялось снисходительно оглядывать толпу, внимавшую речам этого очевидного подхалима.

Не будь вокруг столь явных античных декораций, я бы всерьёз подумал, что застрял на каком-нибудь бесконечном кавказском застолье, потому что этот оратор решительно не собирался затыкаться. Его славословия меня порядком утомили. Понимай я местный язык, было бы ещё куда ни шло – хоть какой-то контент. А так я откровенно заскучал и начал витать в облаках уже минуте на пятой.

Наконец этот красноречивый субчик закруглился, и толпа в унисон с ним проорала какой-то финальный лозунг. Подскочивший слуга – а если судить по массивному ошейнику, то раб – подобострастно подлил в мой кубок свежего вина. Я же, не вставая с места, милостиво принимал дифирамбы от поднявшейся на ноги толпы. Мой «носитель» сделал вежливый глоток и уже собирался вернуть кубок на стол, но неугомонный сосед справа принялся что-то ритмично скандировать. В итоге тело – а я внутри него мысленно закатил глаза – послушно принялось глушить алкоголь, судя по всему, до самого дна.

Когда оно наконец оторвалось от чаши и принялось размашисто вытирать рукавом тоги пролившееся по подбородку вино, зал разразился очередными оглушительными приветствиями. Постепенно восторги поутихли, и пирующие снова поползли по своим местам.

Вся эта затянувшаяся мизансцена начинала меня откровенно утомлять. За свои прошлые жизни я сотни раз бывал на подобных сборищах. И во главе стола судьба закидывала меня не раз, и фальшивой, приторной лести я наслушался на три реинкарнации вперёд. Поэтому я решительно не понимал, зачем меня сюда притащили. Чего именно пытается добиться мой будущий занпакто, крутя перед моим мысленным взором эти исторические хроники?

Да и вообще, непонятно, чьи это хроники. Хотя… если судить по тому одеянию, в которое обряжено тело, кое-какие догадки у меня всё же имеются.

Из мыслей меня резко вырвала острая, режущая боль в животе. Тело, тщетно пытаясь не подавать вида, прижало ладонь к прессу и глухо, сквозь плотно сжатые зубы, застонало.

Ну надо же, а вот и долгожданный экшен подъехал. Мне даже задумываться не требовалось, чтобы понять, что происходит, – в подобные переплёты в прошлых жизнях я попадал не раз и не два. Отравление и дворцовые интриги во всей их классической, мерзкой красе.

Давешний красноречивый сосед наклонился к моему «носителю» и, судя по вкрадчивым вопросительным интонациям, фальшиво поинтересовался самочувствием. От его притворного беспокойства и фальшивой мины на физиономии разило гнилью за версту.

Очередной яростный приступ скрутил плоть пополам, и тело выплюнуло фонтан крови прямо на праздничный стол, заливая недавние яства. Несколько коротких, рваных конвульсий – и туловище кулем рухнуло с трона на пол. По нервам разлилась чистая, концентрированная агония. Пальцы отчаянно заскребли по каменным плитам покрытия, с мясом срывая ногти.

В этот момент мне до безумия хотелось как следует выматериться и громко спросить вселенную: за какие такие грехи?! Неужели мало того, что я собственные смерти каждый раз честно проживал от «А» до «Я», так теперь ещё обязан делить этот сомнительный аттракцион с чужим призраком?

Именно тогда призрачная граница между мной и чужой плотью окончательно стёрлась. Больше не было безопасного разделения на стороннего наблюдателя и бесчувственную куклу – я на самом деле корчился на ледяных каменных плитах, вживую бьясь в яростных конвульсиях и буквально выплёвывая наружу собственный пищевод.

Когда тело наконец перестало исступлённо метаться, измученное сердце в самый последний раз толкнуло по венам густую отравленную кровь, и я успел подумать: «Пиздец. Я что, сейчас по-настоящему умру?»

Вслед за этим сознание стремительно затопила глухая тьма.

Резкие переходы меня уже порядком достали. Я всё-таки не помер, хотя в собственное родное тело так и не вернулся. Моё сознание и эта чужая тушка очнулись одновременно – синхронно, словно по щелчку пальцев, с самым первым, выламывающим рёбра ударом возродившегося сердца. Мне решительно непонятно, как физиологически возможен такой трюк после убойной дозы яда и пережитой клинической смерти.

Стоило телу открыть глаза, как нас встретила абсолютная, непроглядная темнота. Чужие руки судорожно начали шарить вокруг, раз за разом натыкаясь на холодный сплошной камень. Знакомая паскуда по имени Клаустрофобия опять попыталась поднять голову, но я вовремя перехватил инициативу, мысленно ухватив её за хвост и загнав обратно в самый тёмный угол разума. Сейчас было явно не время предаваться панике.

Когда ладонь носителя упёрлась в каменный потолок и приложила недюжинные усилия, плита поддалась. Появилась узкая щель, сквозь которую внутрь пробился спасительный лучик света.

Признаюсь честно: будь слёзные железы под моим контролем, я бы, не стесняясь, разрыдался от облегчения. На дух не переношу замкнутые пространства, а перспектива оказаться похороненным заживо – пожалуй, мой самый первобытный кошмар. Тот факт, что этот каменный ящик ещё не успели засыпать землёй, вызвал такую лавину чистой эйфории, которую сложно описать словами.