Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 44 страниц)

Глава 19

Бездна стояла передо мной, и я в неё смотрел.

Что-то в этом парне не давало мне покоя третий месяц подряд. Слепок его силы принесли мне давным-давно, и всё это время я вертел его так и эдак, пытаясь разобрать, что же передо мной, но толку выходило немного. Сама сила читалась легко, тут и думать было не над чем: большая, ровная, спокойная, какая мало кому даётся, – обычно я с одного взгляда говорю про такого человека, где он крепок, а где даст слабину, и чего ждать от него в деле. А с этим у меня ничего не складывалось, потому что под обычной с виду силой пряталось что-то ещё, чему я никак не мог подобрать названия. Оттого, не поладив с загадкой издали, я в кои-то веки и спустился вниз сам. И вот теперь, когда он стянул из-под ворота свою побрякушку и сидел передо мной с открытой душой, я наконец понял, где собака зарыта: амулет выставлял напоказ ровную, ничем не приметную силу, а всё остальное прятал от чужого глаза, и прятал так ловко, что я при всём опыте ничего не замечал.

То, что амулет таил, было силой совсем иного порядка. Чудовищный океан, тяжёлый и без дна, какого мне на моём веку почти и не попадалось. Доводилось мне держать в руках и силу старого Ямамото, на котором стоит весь Готэй, – так вот этот был ему как минимум ровней, а то и потяжелее будет. Хотя само по себе это меня не больно-то и удивило: мерить чужую силу – моё ремесло, я тем и занят всю жизнь, силы у людей бывает то больше, то меньше, и счёт ей я знаю. Беда была не в том, сколько её у него.

Дело было в том, что силы в нём оказалось две.

Надо сказать, за все мои годы, сколько я ни раскрывал чужих душ, тело и душа у человека всегда оказывались одним и тем же, и различал я это так же легко, как с одного взгляда вижу, из какого железа откована вещь и в какой печи её грели. Душа порождает тело, кормит его и лепит по себе, так что тело – это, считай, та же самая душа, только обретшая плоть и облик; иначе попросту не бывает, и за все века мне ни разу не попалось живой души, устроенной как-то по-другому. А у этого парня выходило, что тело его душе чужое, будто их выковали порознь, в разных кузнях, – и когда я попробовал прикинуть, как же такое могло получиться, мысль моя тут же уткнулась в глухую стену. Взяться второму в человеке было неоткуда, я это знал твёрдо. За свой век я перевидал всякого и думал, что удивить меня уже нечем, а тут сижу перед ним и понять ничего не могу. И пугает меня даже не то, что работа трудна, а то, что такого, по совести, вообще не должно существовать на свете.

Он же тем временем сидел напротив, прямой, на жёстком директорском стуле, и смотрел на меня до того спокойно, будто и не он только что показал мне вещь, какой на свете не бывает.

И ведь это было ещё не самое чудное. Душа у него, как я уже сказал, развернулась целым океаном, а вот тело сейчас почти ничего не отдавало – тлело себе тихонько, как уголёк под слоем золы, и со стороны его легко было принять за пустое место. Да только то, что дремало в этом теле про запас, дожидаясь своего часа, было побольше самого океана, и насколько больше, я сказать не возьмусь – попросту не нашёл бы, с чем это поставить рядом. Душа его и так превосходила всё, что я перемерил за свой век, а тело было ещё больше души.

Как он со всей этой силой умудряется спокойно стоять на ногах и дышать – над тем пусть ломает голову кто-нибудь другой, кому за это положено. Не моя это забота. Я ведь спустился сюда не сторожить его и не прикидывать, насколько он опасен и для кого, – на такие дела и пониже меня охотников хватает. Моё дело было прочесть его, и я прочёл, пускай и не до самого дна, а на остальное, чего я так и не разобрал, мне, по чести сказать, было уже наплевать.

Потому что сквозь всю эту невозможность во мне поднялось одно простое, голодное чувство, какое в последний раз я испытывал ещё мальчишкой-подмастерьем, когда мне впервые дали в руки добрую сталь. Я уже видел будущий клинок. И ковать его следовало не из души этого парня, а из его тела – из той второй, спящей, бездонной силы, которой по всем законам не должно было быть. Такого меча я не делал ещё ни разу за все свои бесконечные века.

* * *

Маску я снял и положил на стол между нами, рядом с его тяжёлой ладонью. Тянуть дальше смысла не было: уж если решил показать, то нечего и осторожничать.

Внешне на мне ничего не отразилось – держать лицо я научился давно и в куда более скверных переделках, чем разговор со стариком в чужом кабинете. А вот внутри сразу сделалось просторно, как бывает всегда, когда отпускаешь то, что долго держал в кулаке: мой собственный океан, все эти месяцы стиснутый маской до тихого ручейка, развернулся во всю свою ширь и тяжело осел в груди. Наружу он, разумеется, не пошёл – барьер держал крепко, стены стояли, и за порог кабинета не просочилось бы ни капли, – просто впервые за три месяца я перестал давить на самого себя и, чего уж там, с облегчением выдохнул.

Нимая молчал. Сидел он всё в той же позе, опустив тяжёлые руки на стол и не сгибая спины, но что-то в нём всё-таки переменилось – не в лице даже, лицо его было неподвижно, а где-то в глубине глаз. Так смотрит человек, которому показали вещь, какой он за всю свою жизнь ни разу не видел, и он ещё не решил для себя, пугаться её или, наоборот, радоваться.

– Ну вот, – сказал я. – Глядите. Вы ведь за этим меня и звали.

Ответил он не сразу. Сперва помолчал, словно раскладывал увиденное по каким-то своим полкам, а потом медленно, тяжело покачал головой.

– Две, – проговорил он, и обращался при этом скорее к себе, чем ко мне. – Силы в тебе две.

– Допустим, – отозвался я, хотя про себя уже прекрасно всё понял, с какой-то усталой ясностью: ну вот, разглядел всё-таки. Да и кому ещё было разглядеть, если не ему.

– Да не «допустим». – Он поднял на меня взгляд. – Давай-ка я объясню по порядку, а ты меня поправь, если совру. Ты ведь знаешь, что такое занпакто? Это душа шинигами, вышедшая наружу и застывшая сталью. Оттого меч и слушается хозяина беспрекословно, что он ему не чужой, – он из той же самой души и вырос, одной они породы. И с телом у человека ровно та же история: тело – это та же душа, только одетая в плоть. Так оно устроено у каждого, кто живёт на свете.

– Так у каждого, – повторил я за ним.

– А у тебя не так. – Сказал он это спокойно, без всякого нажима, и оттого слова легли тяжелее, чем если бы он принялся кричать. – У тебя душа сама по себе, а тело само по себе. Будто меч тебе выковали вовсе не из твоей души, а взяли где-то на стороне готовый и просто вложили в руку. За всю свою жизнь я ничего подобного не встречал, а повидал я, поверь, всякое.

Я слушал его и не находил, чему тут удивляться. Старик разложил всё верно, только для меня в этом не было новости: тело своё я знал и помнил, откуда оно у меня взялось, и что душе моей оно и впрямь приходится не роднёй, а скорее уж старым попутчиком, к которому я давно притёрся. Все те хитрые вещицы, что я в своё время оставлял по городам, весь тот свет, которым я там сорил, – всё это шло не от души, душа лишь подавала силу, как воду качают в трубу. А уж во что эта сила обращалась на выходе, какими гранями играла, – всё это решало тело, и решало по своим законам, не по здешним. Так что новостью для меня было одно: что нашёлся наконец человек, способный всё это увидеть извне и не сойти при этом с ума.

Нимая между тем выпрямился, и в глазах у него зажглось что-то живое, молодое, никак не вязавшееся с его тяжёлым, немолодым лицом. Видно было, что мысль о клинке уже захватила его целиком, и он принялся рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня.

– Стало быть, и ковать тебе надо не от души, а от тела, – проговорил он, потирая подбородок. – От той, большой силы. Меч из такого вышел бы… – он не договорил, поискал слово и не нашёл, только качнул головой. – Да только вот незадача.

Он умолк и нахмурился, и весь его задор начал медленно гаснуть прямо у меня на глазах.

– Чтобы выковать клинок, мне нужно снять с тебя слепок, – сказал он наконец. – Не такой, как тот, что лежит у меня три месяца, а другой – не с души твоей, а с тела. А я даже не возьму в толк, как к такому подступиться. Душу-то снять я умею, на то и поставлен, а вот чтобы отдельно тело, в обход души… Нет у меня такого ремесла. И в Готэе ни у кого нет, я бы знал.

Он тяжело вздохнул и опустил руку на стол. Огонёк в глазах потух совсем, и передо мной снова сидел просто усталый старик, которому показали небывалое сокровище, а взять его в руки не дали.

Я дал ему немного посидеть с этой досадой, а сам тем временем взвешивал то, что он сказал. Снять отпечаток с одного тела, в обход души, – этого он не умел, и во всём Готэе никто не умел, а вот я умел. Откинувшись на стуле, я поглядел в потолок: во что мне это станет и стоит ли вообще соваться. Дело было не пустяковое: отдать чужому человеку слепок собственного тела – всё равно что отдать кусок самого себя, и кто его знает, что он с этим куском потом сотворит. Но, рассудив трезво, я решил, что игра стоит свеч.

– Способ есть, – сказал я. – У меня.

Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом – так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу.

– Очень в этом сомневаюсь, – сказал он ровно.

Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет – тот самый, что снял несколько минут назад, – и показал ему на раскрытой ладони.

– Вот это сделал я сам. Это слепок.

– Слепок твоей души, – перебил он, едва глянув. – Это я и без тебя вижу.

– Это я и без тебя знаю, – отозвался я. – Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела – не с души, а именно с тела.

Сказал – и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал.

– Видишь ли, – продолжил я, – то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души – она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе – мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь.

Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой.

– И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас?

– Не прямо сейчас, – отозвался я. – Но могу.

– Что тебе для этого нужно? – спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. – Говори. Всё достану.

Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело – показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое – собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю.

– Сделать слепок я могу, – сказал я. – Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять?

Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения.

– Ты для меня – человек с улицы, – продолжил я ровно. – Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, – шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь?

Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов – так это к тому, что случилось.

Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо.

Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице – скорее с весёлым удивлением.

– Ты уж не серчай, – выговорил он, всё ещё отдуваясь. – Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, – нипочём бы такого не спросил.

Я приподнял одну бровь. Потом, поскольку он не спешил объясняться, приподнял и вторую.

Нимая кашлянул в кулак, прочищая горло, и заговорил уже серьёзнее.

– Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, – сказал он. – Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё – он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, – на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв.

Это я понял сразу и поверил без труда – оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе.

– Это про меч, – сказал я. – А Совет и второй отряд?

Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду.

– А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? – отозвался он. – Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет – ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя – и подавно.

Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно – там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть.

– Хорошо, – сказал я наконец. – Ты меня убедил.

Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли.

– Стало быть, по рукам, – кивнул Нимая. – Что тебе нужно, чтобы сделать слепок?

Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета.

– Для начала скажи, – проговорил я, кивнув на них. – Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго?

– А сколько надо? – ответил он вопросом на вопрос.

Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка – это я знал по себе и закладывал заранее.

– Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, – сказал я. – На несколько недель.

Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.

– Будет тебе угол, – обронил он. – Считай, уже есть.

* * *

Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая – из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, – а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали – словом, дали именно то, что я просил.

Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу – забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни.

Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, – резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс – а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя.

Отгуляв её, я снова затянул на шее свой амулет, придавил им всё, что развернул для работы, и вернулся в Академию как ни в чём не бывало – и тут же выяснил, что всё это время прогулял не зря в одном смысле и зря в другом. Пока я отлёживался в своём коттедже, всему моему курсу раздали занпакто – каждому, ещё три недели назад.

Можно было бы порадоваться, что я этой суеты избежал, да только радости я не испытал ни на грош. Скорее наоборот. Я ведь так старался слиться с толпой, не отсвечивать, быть как все, – а выходило ровно обратное: пока однокашники строем получали свои клинки, я где-то пропадал три недели по особому соизволению, и теперь возвращался один такой, без меча и без объяснений. Теперь не миновать ни шепотка за спиной, ни косых взглядов, ни догадок одна другой нелепее. Снова я не как все, снова на виду – а это было ровно то, чего мне меньше всего хотелось.

* * *

Догадки, впрочем, посыпались быстрее, чем я думал, да только совсем не те, которых я опасался.

На второй день после моего возвращения я снова сидел в том же парке, в той же тени, в той же доброй компании: Орудзи что-то увлечённо плёл, рисуя руками в воздухе, а сидевшая рядом Аямэ изредка роняла короткое слово, от которого его очередная байка складывалась обратно, как карточный домик. Я слушал вполуха, грелся на солнце и почти поверил, что про меня наконец забыли.

И тут на дорожке показался знакомый посыльный – тот самый, в академической ливрее, что таскал меня по начальству. Шёл он прямиком к нам.

– Ну вот, опять, – проворчал я себе под нос, провожая его глазами. – Ни дня покоя.

Посыльный остановился, поклонился и сообщил, что у главных ворот Академии меня дожидаются. Целый отряд воинов – три десятка с лишним, при оружии. Эти люди объявили страже, что служат мне и прибыли за своим господином. Имени его они, правда, назвать не сумели, однако описали так подробно и так красноречиво, что у привратников не осталось ни малейших сомнений, за кем именно их прислали.

Чем дольше он говорил, тем шире расползалась у меня по лицу улыбка.

– Добрались-таки, – пробормотал я, когда он умолк.

Налегке оно, конечно, всегда выходит быстрее: я-то домчался почти сразу, а они тащились следом со всем обозом, и вот наконец доползли. Я поднялся, отряхнул колени и кивнул ему.

– Веди.

Глава 20

Привет всем, кто ждал.

Простите за долгую тишину и за то, что глава вышла небольшой. Я снова был в командировке – и, по идее, это была последняя. Так что на такой долгий срок я больше пропадать не буду, обещаю.

Отдельно хочу сказать спасибо подписчикам с бусти. То, что вы поддержали меня материально, значит для меня очень много – и дело тут совсем не в деньгах. Спасибо, что вы есть.

До скорого. Следующая глава не заставит себя ждать так долго.

* * *

Посыльный засеменил впереди, периодически оглядываясь, проверяя, не отстал ли гигачад в моём лице где-то по дороге. Я краем сознания отмечал его суету, а сам с трудом сдерживал радость внутри себя.

Мне хотелось вскинуть кулак к небу и как следует проорать: «Мои люди всё же дошли!» – однако делать этого точно не стоило. Я давно уже не тешу себя надеждой на то, что когда-нибудь моя фигура перестанет привлекать внимание, однако не стоит давать окружающим дополнительную пищу для размышлений.

Удержав первый радостный порыв, я всё же не утерпел и раскинул широкой гребёнкой сеть сенсорики в сторону ворот. Моё внимание металось от одной знакомой фигуры к другой. Вот Ихара, как глава каравана и всего силового блока в этой экспедиции, стоит непосредственно около ворот и о чём-то говорит со стражами, что охраняют вход в Академию. Чуть дальше расположился строй из тридцати простых воинов и двух золотооких. Это стандарт, что я ввёл: над каждой десяткой простых рубак должен стоять сверхчеловек моего производства.

Я потянулся ещё дальше и обнаружил остатки моих людей, что сгрудились вокруг запряжённых волами телег. Ещё двадцатка воинов не теряла бдительности и зорко провожала каждого, кто приближался к каравану. Моя школа.

Хруст гравия под ногами вывел меня из созерцательного состояния. Я несколько раз моргнул, фокусируя сначала взгляд на тощей спине провожатого, а потом на почтительно кивающих мне студентах, что с интересом провожали меня глазами. Я рассеянно кивал в ответ и, не имея возможности себя сдержать, опять тянулся восприятием к воротам. Головы я уже пересчитал. Теперь хотелось другого – пройтись по каждому отдельно. Ровно ли горит искра, не просела ли, не рвётся ли с краю, как бывает у того, кого зацепило в дороге. Перебирал их по одному, как пальцем по списку. Но целы. Все целы. И только теперь немного отпустило то, что сидело под рёбрами все эти месяцы.

С первого дня, как я прибыл в Сейрейтей, не было ни дня, чтобы мои мысли не возвращались к каравану, что топал по не самым спокойным местам в загробном мире. Мне было намного проще в одиночку, не сбавляя шага и не обращая внимания, есть ли под ногами дорога или её нет, нестись вперёд. У моих людей такой возможности точно не было.

– Сигиллит-сан, – вывел меня из задумчивости робкий женский голос.

Я повернулся на звук и понял, что польстил голосу, назвав его женским. Девочка лет 13–14, прикладывая нешуточные усилия, пыталась пристроиться рядом со мной.

– Да? – я придержал шаг, чтобы девочке не пришлось переходить на бег.

Я даже не думал останавливаться, ведь это не первый раз, когда меня подлавливают на пути куда-то. Если я остановлюсь и вступлю в полноценный диалог, то к девчушке присоединится кто-то ещё, и я буду погребён либо под вопросами по учёбе, либо под вежливыми приглашениями на чай.

– Не могли бы мы немного поговорить? – Бровки сложились домиком, глаза округлились, и призрак кота из Шрека выглянул из другой вселенной через эту девчушку.

Я хмыкнул про себя, легко раскусывая то, что девочка явно тренировала это выражение лица не один час перед зеркалом.

– Прости, – виновато улыбнулся, – не могу сейчас уделить тебе много времени. Как видишь, – кивком головы указал на провожатого, что невозмутимо двигался вперёд, – я сейчас немного занят.

Эта актриса повесила голову, и вся её фигура выдавала в ней самого несчастного человека на свете.

– Однако ты можешь изложить свои мысли, пока мы не дошли до ворот Академии.

Она приободрилась, кивнула, набрала в лёгкие побольше воздуха:

– Я…

Я уже, по сложившейся для себя традиции, нацепил на лицо внимающее выражение, однако слух практически был отключён. Я знал наперёд, что она мне скажет, что предложит. Загробный мир был скроен по лекалам японского общества и культуры Средних веков. И такое общество является невероятно формализованным. Если ты слышал одно предложение от дворянина, значит, ты слышал их все.

Кто-нибудь мог меня спросить, для какой цели я терплю все эти подкаты. Попытки наладить контакт или запрыгнуть ко мне в койку, если мы говорим о противоположном поле. То ответ будет достаточно прост, и это опыт. Не раз и даже на два раза, казалось бы, незначительные люди спасали мне жизнь. Слуга, которому я никогда не грубил, обращался вежливо и говорил с ним как с человеком, подслушал то, как меня собираются отравить, и доложил мне об этом. А сделал он это только потому, что я не смотрел сквозь него, как делала в том мире вся прослойка высшей касты. И таких примеров у меня было немало, и я понял, что ненужных, бесполезных или незначительных людей не бывает.

– Что скажете, Сигиллит-сан? – закончила она воодушевлённо приглашать меня на какой-то раут, что устраивали её родители.

Я ей ободряюще улыбнулся: – Если обстоятельства мне позволят, то с превеликим удовольствием посещу это мероприятие.

Охх, как мало же нужно ребёнку для счастья. Девчушка просто лучилась довольством и важностью. Ведь она выполнила взрослое и ответственное задание, что поручили ей родители. А тот факт, что я не сказал твёрдое «да», её совсем не смутил. Я мог бы как полоумный варвар пучить шары, корчить зверскую рожу и давить всех своей духовной силой. Тогда, да, меня бы никогда не доставали подобными разговорами. Можно бы было расслабиться и жить так, как тебе захочется. Однако, как я говорил выше, опыт говорит об обратном. Покивать с многозначительным лицом и туманно что-то пообещать может быть намного выгодней, чем рычать на каждого встречного, даже если этот встречный отвлекает тебя от довольно важного дела.

Когда я распрощался с девушкой, провожатый вопросительно посмотрел на меня через плечо. Я кивнул, и мы, не сговариваясь, прибавили шаг.

Вот опять же показатель традиционализма во всей красе. Для какой цели мне нужен провожатый по территории, которую я как учащийся должен знать как свои пять пальцев? Разве не очевидно, что я с лёгкостью найду дорогу до главных ворот Академии? Конечно, найду, однако когда-то кто-то ввёл эту традицию, и она существует, я уверен, что не одну сотню лет.

– Сигиллит-сан, – вырвал меня из размышлений очередной потомок древнего рода.

Я тяжко вздохнул: – Да?

После третьего собеседника мы с провожатым ещё поднажали, чтобы нас точно больше никто не смог догнать.

– Господин, – согнул спину провожатый, прощаясь со мной, недалеко от выхода из Академии. – Я вам ещё нужен?

Ответственный парень. – Ничего не нужно, ты можешь быть свободен, – я кивнул ему, ни словом, ни жестом не выдавая того факта, что парень, на мой сугубо личный взгляд, занимается очковтирательством.

Как говорилось ранее, бесполезных людей не бывает. Не стоит без причины обижать человека, если в этом нет прямой необходимости.

Когда я приблизился к воротам, то заметил, что Ихара уже выстроил воинов в одну шеренгу, как по линеечке. Не зря в своё время я приметил этого парня. Достаточно мимолётного взгляда на людей, что находятся в его подчинении, чтобы понять, насколько он ответственный, предусмотрительный и педантичный. Вроде бы ко мне они пришли с корабля на бал, если судить по тому, что сам караван никуда ещё не пристроен. Они протопали хренову кучу километров, но выправка никуда не делась, спины ровные, взгляд прямой. Доспехи и сапоги начищены так, что переливаются на солнце.

Ещё одна деталь, что отличала моих людей от всех остальных, помимо строевой подготовки, это доспехи. Если честно, за всё своё время, что я провёл в этой жизни, не видел ни одного человека с железом, что прикрыло бы беззащитное брюхо от смертоносных поползновений.

Можно даже далеко не ходить: охранники, стоявшие на посту возле ворот, были обряжены в японские тряпки и сандалии с носками. И тут мы можем перевести взгляд чуть дальше и увидеть то, как должен выглядеть воин в реальной жизни. Удобный эргономичный шлем, не мешающий обзору. Нагрудник с наплечниками, защищающий все жизненно важные места, попадание в которые в считаные секунды сделает бойца небоеспособным. Я уже молчу про такую банальную, но необходимую вещь, как обувь. В пылу ли битвы или в походе, обувь солдата – это его лучший друг и соратник.

На протяжении многих жизней я никогда не экономил на людях, что перманентно рискуют своей жизнью, отстаивая моё виденье мира. Однако в этот раз я пошёл ещё дальше. Я выковывал собственноручно все доспехи для золотооких. По каждому нагруднику проходился тонкой чеканкой. Да и простые вояки не выглядели бедными сиротками. Хоть я самостоятельно не изготавливал для них доспехи, однако я щедро делился с моими мастерами всей бронной наукой, что за многие жизни скопил.

– Господин, – в унисон произнесли вояки в тот же момент, когда я вышел за ворота.

Их кулаки гулко ударились в нагрудник, головы склонены. Любо-дорого посмотреть на таких молодцов.

– Поднимите головы, – скомандовал я, и они синхронно подняли на меня взгляд.

Мне стоило немалых усилий отучить своих людей бухаться на колени или чуть ли не до земли склоняться в поклоне. Никогда этого не любил. Чинопочитание, конечно, должно присутствовать, без него не может быть ни нормальной армии, ни нормального государства. Однако есть гигантская разница между чинопочитанием и пресмыканием. Так что гордость за своих бравых людей я испытывал нешуточную.

– Вольно. – Напряжённые и вытянувшиеся фигуры тут же расслабились.

На лицах бойцов расцветали улыбки, когда я шёл вдоль строя и вглядывался в них. Они видели, что мне не плевать. Я останавливался возле нескольких людей, когда замечал по их фигурам ранения. Интересовался самочувствием и проводил всю ту нужную работу начальника перед подчинёнными. После того, как работа и разговоры с простыми вояками были закончены, я отозвал в сторонку Ихару.

Улыбка, долженствующая приободрить людей, исчезла, и к тому моменту, когда мы с Ихарой остались наедине, моё лицо выражало только сосредоточенность и серьёзность.

– Ну а теперь рассказывай, как добрались? С какими проблемами столкнулись в пути? В чём нуждаетесь в данный момент?

Ихара отрывисто кивнул и в первую очередь снял с плеча объёмную сумку. Он протянул её мне и сказал: – Господин, здесь все городские отчёты, что догоняли нас по пути. А также мой подробный доклад о нашей дороге.

Я принял сумку и взвесил её в руке. Судя по тому объёму бумаги, что лежала внутри, настроенная мной бюрократия исправно работала.

– Подробный доклад – это хорошо, после нашей встречи разберу все бумаги. А сейчас, коротко доложи о том, что мне нужно знать прямо сейчас, – я накинул сумку с бумагами себе на плечо и приготовился слушать.

– Если коротко, то слава вам, обошлось без смертей и увечий, – Ихара стянул с головы шлем и взял его под мышку. – Если бы не ваши переносные барьеры, то ночные нападения Пустых не оставили бы от нас и следа на земле.