Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)

– Будешь смотреть.

– Буду.

На сегодня хватало. Остальное лучше было вытаскивать из памяти Сугаи медленно: через дороги, слухи, старые названия и чужие рассказы.

Я позвал порубежника за дверью. Тот вошёл сразу.

– Отведёшь Сугаю к Тамэо. Скажешь: бывший сенсор, под присмотр, еда по обычной норме, работа по моей отметке. Потом найдёшь Коду и передашь, что на северной дуге нужны две новые стойки для тяжёлых арбалетов до вечернего обхода. Не «когда люди освободятся», а до обхода.

Порубежник кивнул.

Приказ был достаточно точным: кто идёт, куда идёт, что передаёт и к какому сроку.

Сугая поднялся с лавки. Нога у него действительно болела, но слабее, чем он показывал. У двери он задержался.

– Господин.

– Что?

– Если одиннадцатый всё же придёт… не все в чёрной форме одинаковые.

Я поднял на него взгляд.

– Это предупреждение или просьба?

– Старческая глупость. Иногда она похожа на оба.

– Принято. Иди.

Дверь закрылась.

Я остался у стола и некоторое время смотрел на край восьмидесятого района. Формально чужая территория. Практически – ничья земля, которую жрали Пустые, банды и расстояние. Теперь на этой земле стоял город с золотой завесой и манком для тварей.

Сейрейтей когда-нибудь заметит. Не сегодня, может, не через месяц и даже не через год, но заметит. Система могла быть ленивой, слепой и высокомерной, но совсем мёртвой она не была. А я слишком сильно светился, чтобы долго оставаться пятном на краю карты.

Я поставил маленькую зарубку на глиняной табличке рядом с пометкой «северные дороги». Пока это была только отметка, к которой придётся вернуться позже.

Потом отодвинул карту и взял другую табличку.

На ней были имена порубежников.

Со стенами всё было понятно. Завеса жгла тварей, манок тянул их к периметру, арбалетчики били группой, малые кристаллы рвали маски и выжигали мерзость. Система работала всё лучше. Именно поэтому следующим слабым местом становились люди.

Стена могла держать удар, арбалет – пробить маску, кристалл – взорваться светом. Человек у периметра всё ещё оставался слабым местом: обученным, вооружённым, но слишком лёгкой добычей, если тварь прорвётся достаточно близко.

Пустой не просто убивает. Он ест душу. Для города это значило потерю бойца, для твари – питание. Такой обмен меня не устраивал.

Первый рабочий вариант искры света лежал в маленькой каменной чаше на отдельном столе. Снаружи он почти не выглядел предметом: тусклая золотая искра, завёрнутая в тончайшие красные нити, которые то проявлялись, то уходили внутрь. Глазами – почти ерунда. Сенсорикой – сжатая команда, маленький узел давления и света, выращенный из моей крови, рейрёку и намерения.

Кристаллы были проще: сосуд вокруг сердцевины, понятная форма, понятная задача. Искра была неприятнее. Ей нужно было войти в духовное тело, зацепиться за связь тела и души, давить ровно, развивать медленно и не разорвать носителя от усердия.

На животных она уже работала: сначала плохо и криво, потом лучше. Несколько первых попыток я вспоминать не любил, но именно они показали, где искра рвёт носителя, а где давит ровно.

Сегодня должна была быть первая человеческая попытка. И только одна.

Через полчаса во внутреннем дворе собрались шестеро порубежников. Без толпы и зрителей: рискованную процедуру не стоило превращать в праздник для идиотов.

Рядом стояли Тамэо с табличкой, Хана с водой и двое крепких бойцов на случай, если доброволец начнёт биться в судорогах.

Старика Сугаю я тоже велел привести. Он стоял в стороне, опираясь на палку, и смотрел не на чашу, а на тонкое золотое давление вокруг неё.

Шестеро порубежников молчали. Люди разного возраста, с разными шрамами и одинаковым пониманием: у завесы не держатся красивые речи. Здесь выживали те, кто умел стоять с оружием, стрелять вместе с другими и не бросать место при виде белой маски.

– Вы здесь, потому что уже держали периметр и не побежали, – сказал я. – Это не награда.

Они слушали внимательно. Даже слишком. Глас в сочетании с моей силой всегда ложился тяжело, поэтому я держал рейацу приглушённой. Мне не нужна была покорность, выбитая давлением. Для этой процедуры добровольность была не украшением, а частью здравого смысла.

Я взял каменную чашу с края стола и поднял так, чтобы видели все.

– Я сделал новую вещь. Назвал её искрой света.

Внутри чаши тускло горела золотая искра, оплетённая тонкими красными нитями. Порубежники смотрели на неё без особого восторга. Правильно смотрели. Людей, которые каждый день дежурили рядом с огромной золотой завесой, трудно впечатлить маленькой светящейся дрянью в миске.

– Это не кристалл для стрелы и не часть завесы. В стрелу её не вставишь, на стену не повесишь. Искра должна войти в душу и там зацепиться. Если она приживётся, тело начнёт держать нагрузку лучше, рука быстрее пойдёт к арбалету, а душа перестанет упираться в прежний предел.

Тамэо царапнул что-то на табличке. Наверняка запишет именно «прежний предел», а потом будет требовать нормальных цифр.

– Сразу вы этого почти не почувствуете. День, два, неделю – возможно, вообще ничего, кроме боли и слабости после внедрения. Если всё пойдёт правильно, польза начнёт накапливаться медленно. Месяцами. Может, годами. Если пойдёт неправильно, искра начнёт рвать душу вместо того, чтобы её укреплять.

После этих слов они слушали уже внимательнее. Свет в чаше их не впечатлил, зато риск они услышали сразу.

– Но главное даже не в этом. Вы все знаете, чем Пустой страшнее обычного убийцы. Здесь, у завесы, твари пока дохли раньше, чем успевали добраться до людей. На дорогах всё иначе. Многие из вас пришли сюда с караванами. Многие слышали рассказы тех, кто добежал не со всеми.

Я дал им несколько мгновений. Объяснять страх перед пожиранием этим людям было не нужно.

– Если искра сработает как надо, Пустой не успеет сделать из вас корм. Попытается сожрать душу – получит вспышку света изнутри. Может, сдохнет сразу, может, его добьют остальные. А ваша душа уйдёт дальше, как обычная умершая душа, вместо того чтобы остаться у твари в пасти.

На лицах шевельнулось понимание. Развитие души было делом далёким и мутным, а вот шанс не стать едой они оценили сразу.

– Это не бессмертие, – продолжил я. – Глупость оно тоже не лечит. Лезть к Пустому в пасть, чтобы проверить, кто ярче взорвётся, по-прежнему плохая идея. Искра – страховка на случай поражения и способ сделать вас хуже как добычу. Для Пустых хуже, для города лучше.

Миё, стрелок завесы, коротко усмехнулась. У неё была обожжённая щека и привычка проверять тетиву каждый раз, когда разговор становился неприятным.

– Значит, если тварь меня сожрёт, я хотя бы испорчу ей ужин?

– Если всё сработает правильно, ты испортишь ей существование.

На этот раз усмешки появились ещё у двоих. Нервные, но настоящие. Хорошо. Значит, Миё понимала, куда пришла.

– На людях это ещё не проверялось. Отказ не считается трусостью. Никто не потеряет место среди порубежников, паёк, жильё или право держать арбалет. Сегодня я выберу одного. Не шестерых. Одного. Если процедура пройдёт плохо, мне не нужны сразу шесть трупов только потому, что кому-то захотелось быстрее получить результат.

Сугая в стороне едва заметно повернул голову. До моих слов про одного добровольца он, похоже, ждал массовой процедуры.

Я не собирался проверять новую вещь сразу на группе. Один сорванный опыт ещё можно разобрать по ошибкам. Шесть сорванных опытов – это уже не работа, а бойня.

– Кто готов? – спросил я.

Все шестеро остались на месте.

Никто не шагнул вперёд красиво и не ударил себя в грудь. Они просто остались на месте. Для испытания этого хватало.

Я прошёл перед ними, проверяя не лица, а души: плотность, устойчивость, старые травмы и реакцию на мой свет. Несколько человек отпали сразу: у одних духовное тело держалось неровно, у других слишком близко дышал страх. Страх не позор, но для первого раза мне нужен был человек, который не сорвётся, когда искра начнёт резать изнутри.

Лучше всех подходил Исао: невысокий, жилистый, с обветренным лицом и спокойными глазами. В порубежники он пришёл без громких речей; увидел болт с малым кристаллом в деле и сказал Тамэо, что руки у него ещё помнят тяжёлую тетиву.

– Исао, – сказал я.

Он вышел вперёд. Лицо осталось спокойным, только пальцы на мгновение сжались у бедра.

– Можешь отказаться сейчас, – сказал я. – Без наказания и без потери места у завесы.

Исао коротко кивнул.

– Я останусь, господин.

– Тогда садись.

Во дворе заранее положили толстую циновку. Исао сел, скрестив ноги. Руки положил на колени, но пальцы всё равно сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы Хана шагнула ближе с водой.

– Будет больно, – сказал я.

– Понял, господин.

– Если скажу не двигаться, не двигаешься. Если скажу дышать, дышишь. Если потеряешь сознание, это уже моя проблема.

– Понял.

– Хорошо.

Я взял чашу. Искра отозвалась на мои пальцы тонким жаром. Моя кровь внутри неё не была просто кровью: в этом мире тело и душа слишком тесно держались друг за друга, а моё нынешнее тело охотно превращало любую биологию в вопрос духовной инженерии. Подозрительно удобно, но отказываться от подходящего инструмента было бы глупо.

Я опустился перед Исао и положил ладонь ему на грудь.

– Смотри на меня.

Он поднял глаза.

– Дыши ровно.

Искра скользнула из чаши скорее ощущением, чем предметом. Золотая искра потянулась к моей ладони, красные нити развернулись тонкой спиралью и вошли в духовное тело Исао. Он резко вдохнул. Плечи дёрнулись, но двое бойцов даже не успели шагнуть: Исао удержался сам.

Сенсорика ушла глубже.

Слова про мясо, кровь и кости здесь подходили плохо, хотя духовное тело привычно изображало всё перечисленное. Я смотрел на связь формы и души, на места, где нажим мог дать рост, а мог сломать. Искра пыталась раскрыться слишком быстро, и я прижал её волей, заставил свернуться плотнее и лечь ниже, ближе к центру, где у Исао держалась самая ровная часть духовной структуры.

Он зашипел сквозь зубы.

– Дыши.

Исао послушался. Вдох вышел рваным, выдох – ещё хуже. На висках выступил пот. Под кожей на шее на мгновение проступил золотой отсвет, будто кто-то провёл тонкой кистью изнутри. Хана побледнела, но не полезла под руку. Она поняла, что сейчас лучше не мешать.

Искра зацепилась.

Плохо.

Слишком близко к верхним слоям. Быстрый отклик, красивое свечение – и, возможно, разрыв через пару дней. Красивый результат здесь мог оказаться отложенной катастрофой.

Я сжал пальцы на груди Исао.

– Терпи.

Он только кивнул. Лицо стало серым.

Я продавил искру глубже. Не силой, а направлением: кровь к крови, свет к свету, давление не наружу, а внутрь, не вспышкой, а ровным грузом. Золотая искра дрогнула, красные нити сжались и легли правильно. До идеала было далеко, зато теперь искра не рвала носителя ради быстрого отклика.

Исао выгнулся, коротко захрипел и едва не ударился затылком о землю. Бойцы удержали его за плечи. Я не убрал ладонь, пока искра не перестала рваться наружу.

Потом первым выдохнул Исао – длинно, с хрипом, будто его вытащили из воды. За ним Хана и кто-то из порубежников, всё это время не замечавший, что задержал дыхание.

Я медленно убрал руку.

Глаза Исао открылись. В зрачках на мгновение вспыхнул тусклый золотой ободок и почти сразу погас. Сенсорикой золотой след ещё держался, но глазами его уже было не поймать.

– Жив? – спросил я.

Исао сглотнул.

– Кажется.

– Встать сможешь?

Исао попробовал пошевелиться и тут же передумал. После такого вмешательства лучше было не торопиться.

– Пока нет, господин.

– Значит, понесут, – сказал я. – Лежи спокойно.

Тамэо поднял взгляд от таблички, но уточнять не стал. Сугая смотрел на Исао так, будто пытался подобрать старое слово для увиденного и не находил. Потом осторожно прикрыл глаза, прислушиваясь уже не зрением, а тем старым сенсорным чутьём, ради которого его когда-то брали в патрули. Завеса давала плотный золотой фон, но Сугая всё равно уловил искру отдельно – маленькую тяжёлую точку внутри чужой души. У шинигами наверняка были техники, печати, способы работы с духовным телом. Это было не их школой.

– Стабильно, – сказал я уже громче. – На периметр Исао сегодня не идёт. Двое отнесут его в мой рабочий дом, в заднюю комнату. Аккуратно, без рывков. Хана, вода, еда, тёплая подстилка. Первые часы не оставлять одного. Жар, резь в глазах, золотой свет без команды, судороги, провалы памяти – сразу ко мне. Тамэо, отмечаешь состояние по часам и идёшь рядом, пока его несут. Миё, сегодня берёшь его смену.

– Возьму, – сказала она.

– Остальные свободны. Массового внедрения не будет, пока я не увижу, как искра ведёт себя хотя бы несколько дней. Кто начнёт рассказывать про светлых бессмертных героев, получит неделю на выгребной яме за вредную фантазию.

Горо крякнул.

– Поняли, господин.

– Надеюсь.

Люди начали расходиться. Двое порубежников осторожно подняли Исао и понесли в мой рабочий дом. Тамэо шагал рядом с табличкой и уже задавал сухие вопросы о боли, дыхании и зрении. Сугая остался на месте.

– Что? – спросил я.

Старик посмотрел на чашу, где уже ничего не осталось.

– Я видел печати. Видел, как лечат духовное тело. Видел, как сильные офицеры давят рейацу так, что слабые падают. Но это… – он замолчал.

– Не похоже?

– Нет.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

– Значит, я не повторяю чужую ошибку один к одному. Только свои.

Сугая не понял шутку. Ничего страшного. Вряд ли бывший шинигами должен был знать, почему человек с телом Императора Человечества вдруг делает первых улучшенных бойцов через кровь, свет и больную духовную инженерию.

Получалось неприятно похоже на первый шаг к собственным космодесантникам. Пока вместо лабораторий, соборов и генетической мясорубки у меня была каменная чаша, один порубежник и слишком много надежды на то, что свет не разорвёт ему душу. Но направление всё равно узнавалось слишком хорошо.

Я посмотрел на Исао. Тот лежал в тени, бледный, потный, но живой. Внутри него тускло горел маленький узел света. До легенд, чудовищ и солдат новой эпохи здесь было далеко: передо мной был первый человек, которого Пустому теперь будет опаснее есть.

Для начала достаточно.

К вечеру город снова вернулся к привычному шуму. Северные стойки для арбалетов всё-таки поставили до обхода, хотя Кода успел наорать на троих учеников и одну телегу. Южный стык завесы я проверил лично, добавил света в два больших кристалла и отметил, что через неделю придётся снова брать кровь. Сон снова пришлось отложить.

К ночи Хана передала, что Исао уже может сидеть. Глаза у него больше не светились, но реакция на движение стала чуть резче – не настолько, чтобы заметил посторонний. Искра держалась ровно, давила мягко, иногда пыталась подтянуться к моему фону через завесу, но это я пресёк сразу. Носитель должен развиваться сам, а не висеть на мне духовной пиявкой в золотой оправе.

Тамэо принёс первую табличку наблюдений уже через три часа после процедуры. Я посмотрел на кривые отметки и попытку описать духовное состояние словами «жар внутри, глаза тяжёлые, на резкий звук повернулся быстрее обычного». Для первого наблюдения годилось.

Когда стемнело, я вышел во внутренний двор своего рабочего дома. День оставил после себя южный стык завесы, наблюдение за Исао, новые сведения о 11-м отряде и неприятное понимание, что город растёт быстрее своей тени.

Я сел на низкую каменную ступень и позволил сенсорике развернуться шире: не полным кругом и не до предела, просто привычной волной по ближайшим кварталам и дальше, к ровному кольцу завесы.

Город держался. У периметра сменилась порубежная смена, на восточной дороге задержался маленький караван, а в груди одного упрямого порубежника горела новая искра. Значит, день прошёл не зря.

Завеса, манок, порубежники, кристаллы и первые искры уже начинали цепляться друг за друга.

Проблема оставалась прежней: оборона ждёт, когда к ней придут. Она может убить Пустого у завесы, отвадить слабых тварей, сделать дороги безопаснее и дать людям шанс добежать до света. Но если однажды придёт не Пустой, а отряд с мечами, приказами и правом на бумаге, одной завесой вопрос не закрыть.

А если однажды понадобится не ждать, а идти самому, арбалетчики за стеной тоже не решат всё.

Простые искры годились для бойцов периметра: для людей, которые держат строй, стреляют группой, выживают чуть лучше и даже после поражения не становятся кормом. Их можно было делать много, объяснять просто и выдавать тем, кто каждый день стоит у завесы.

Для другого понадобилась бы другая искра: сильнее, дороже и опаснее. Не из крови и света, а из чего-то такого, к чему я пока не хотел тянуть руки без крайней необходимости. Моё нынешнее тело и так слишком охотно подсказывало имперские решения: построить города, создать бойцов, а потом вырастить себе набор маленьких ходячих проблем с золотыми глазами.

Я тихо усмехнулся.

– Проторённая дорожка, значит.

Сказал почти без звука. В дверь двора тут же постучали.

Не громко, но настойчиво. Так стучат маленькие люди, уверенные, что дверь обязана открыться немедленно.

Сенсорика скользнула к двери и нашла знакомую маленькую душу: подросшую, упрямую, сердитую и сопровождаемую взрослой женщиной.

Я поднялся и открыл.

На пороге стояла Хина.

Она действительно выросла. Не настолько, чтобы перестать быть мелкой кочерыжкой, но достаточно, чтобы смотреть на меня с новым уровнем строгого осуждения. Волосы по-прежнему жили отдельной жизнью, мордашка была серьёзная, руки упёрты в бока.

Рядом переминалась воспитательница из детского дома.

– Она сказала, что это важно, господин, – быстро произнесла женщина. – Я пыталась…

– Я сама сказала, – перебила Хина. – Он давно не заходил.

Воспитательница закрыла рот.

Я посмотрел на Хину.

– У меня были дела.

– У всех дела.

Возразить было нечего.

– Допустим, – сказал я. – Насколько серьёзное нарушение?

Хина прищурилась.

– Очень.

– Казнить будешь?

Воспитательница подавилась воздухом. Хина задумалась. Казнь ей явно не подходила.

– Нет. Сладкое принесёшь.

– Справедливо. Виноватый должен платить.

– И зайдёшь.

– Когда?

– Завтра.

– У меня завтра обход периметра.

– Потом.

– Потом у меня Тамэо.

Хина скривилась так, будто имя Тамэо было невкусной кашей.

– Потом после Тамэо.

Я поднял руки.

– Ладно, ладно. Сдаюсь. Завтра после Тамэо зайду.

Она удовлетворённо кивнула. Потом вдруг выпрямилась ещё сильнее. Вся стала торжественной.

– И я не Кочерррыжка, – сказала она.

Я застыл.

Хина смотрела на меня так, будто только что лично победила все неправильные звуки в мире. Буква «р» вышла слишком длинной, рычащей, с явным перебором, но она вышла. Почти настоящая «Кочерррыжка».

– Повтори, – сказал я.

– Не буду.

– Почему?

– Уже сказала.

Спорить с этим было бесполезно.

Я наклонился, подхватил её на руки и поднял. Хина пискнула, но тут же сделала вид, что всё именно так и планировала.

– Значит, не Кочерррыжка, – сказал я. – Теперь ты у нас тигра.

– Тигррра, – поправила Хина с явным удовольствием.

– Опасная.

– Очень.

– Тогда опасной тигре полагается сладкое.

– Два.

– Одно.

– Два. Я р сказала.

С этим было трудно спорить. Я повернулся к воспитательнице.

– Передай Хане: две сладкие лепёшки. Одну тигре, вторую тебе за сопровождение особо важного зверя.

Воспитательница поклонилась.

Хина устроилась у меня на руке удобнее, будто занимала законное место. За моей спиной остались карты, список порубежников, отметка о 11-м отряде и первый носитель искры света.

Но сейчас маленькая тигра выговаривала букву «р» и требовала оплату за прогресс.

Глава 12

Кресло-качалка подо мной скрипело ровно, пока я сидел на веранде своего дома, укрыв колени пледом и держа в руке кружку сидра. Сидр был кислым, холодным и мутным. После работы с новыми большими кристаллами я не требовал от напитка многого; главное, чтобы он не напоминал кровь, которой за последние дни и так хватило.

Новые кристаллы для будущей завесы вышли стабильнее прежних. Ровнее держали сердцевину, лучше принимали намерение, меньше расползались по краям во время выращивания. Техника росла, руки помнили ошибки, а тело продолжало делать вид, что литры собственной крови и тяжёлая работа с рейрёку – это просто неприятная разновидность зарядки. Я ему не верил.

В глубине тела лежала пустота. Не боль и не слабость, а ровное внутреннее предупреждение: если сейчас встать без причины, причина быстро найдётся сама и, скорее всего, будет неприятной. Поэтому я сидел, пил сидр и позволял городу обходиться без меня хотя бы один вечер.

Город действительно обходился.

Не потому, что в нём закончились проблемы: в местах, где живут люди, проблемы не исчезают, а меняют форму, имя и виноватого. Просто теперь у каждой такой проблемы был свой человек, свой порядок и своя очередь решения.

За полтора года бывшее поселение успело стать городом, который уже не просто выживал, а сам менял карту вокруг себя.

Люди на местах знали, что делать. Приказы доходили до исполнителей. Обратно возвращались цифры, списки, недостачи, жалобы и иногда предложения, ради которых не хотелось немедленно выдавать автору лопату для развития мышления через землю.

Главный итог первого города был не в ровных улицах, полях, мастерских и приёмных зонах, хотя всё это тоже имело значение. Главное – город больше не требовал моего личного кулака, голоса или крови для каждой мелкой поломки.

До идеала было далеко. Оставались недостроенные дома, временные навесы, очереди на инструменты, спорные участки, кривые решения первых месяцев и люди, которые всё ещё проверяли, где правило можно согнуть под себя. Но сама конструкция держалась.

Тамэо считал. Хана держала хозяйство. Кода выжимал пользу даже из учеников, которых в другой жизни проще было бы использовать как неподвижные опоры для забора. Приёмные команды разбирали переселенцев без привычного для окраины грабежа. Детский дом давно перестал быть местом, куда складывали беспризорников, чтобы они не умерли под забором.

Порубежники держали край, а я откинулся в кресле и посмотрел на золотую линию завесы вдали.

Сто больших кристаллов вокруг города уже не казались безумной роскошью. К хорошему привыкаешь быстро, а к чудовищно дорогому – ещё быстрее, если оно каждый день не даёт Пустым добраться до людей. Кристаллы держали контур, закрывая дома, поля, мастерские, дороги, приёмные зоны и запас земли под будущие кварталы.

Обычная душа могла пройти через завесу с неприятным ощущением, а Пустого она жгла, давила и не пускала внутрь. Просто, грубо и надёжно – для такой задачи большего не требовалось.

За завесой тянул Пустых манок.

Первый устойчивый образец вышел грубым, но рабочим. В него было вложено одно намерение: иди сюда. Не тонкая приманка и не игра на любопытстве, а приказ без слов, за который цеплялась голодная часть твари.

Когда Пустой попадал в радиус действия, всё остальное отходило на второй план. Караван, одинокая душа, слабое поселение, случайная добыча – всё тускнело перед зовом. Тварь шла к манку, часто уже не разбирая дороги.

У завесы её встречали люди с арбалетами.

Пустые перестали быть случайной бедой и стали потоком целей.

Примерно сотня километров вокруг города стала безопаснее. Не полностью, конечно: Руконгай и без Пустых умел портить жизнь с изобретательностью, достойной лучшего применения. Но твари, которые раньше могли годами держать свои охотничьи места, теперь срывались на зов и шли к барьеру, где их убивали.

Порубежники привыкли к этому быстрее, чем я ожидал. Сначала каждый Пустой был событием. Потом стал работой. Люди научились ждать момента, стрелять группой, считать расстояние, звать подкрепление и не лезть вперёд ради красивой смерти.

Один человек мог промахнуться; группа промахивалась куда реже.

Когда тварь билась о завесу перед тобой, а в руках лежал арбалет с болтом, который взрывался золотом в маске, храбрость переставала быть легендой и становилась ремеслом.

Ремёсла мне нравились больше легенд.

Я сделал глоток сидра и подумал о тех, кого уже не первый месяц мысленно называл «космодесантниками».

Слово было идиотским для этого мира, и именно поэтому прижилось.

Порубежники оставались службой периметра: смены, арбалеты, мозоли, плохое настроение после ночных тревог и ругань на болты, будто болт лично виноват во всех бедах Руконгая. Но внутри этой службы появился отдельный слой – носители искры света.

Народ не стал ждать, пока я придумаю официальное название для будущей службы. Увидел слабое золотое свечение в глазах и назвал по самому заметному признаку: золотоокие.

Сначала это слово ходило осторожно, потом стало обычным. Дети показывали пальцами, взрослые одёргивали их, порубежники делали вид, что не замечают, хотя некоторые явно гордились. Слабое свечение не превращало человека в ходячий фонарь, но в сумерках или рядом с завесой золотой отблеск в зрачках был заметен.

Первый эксперимент прошёл лучше, чем я позволял себе надеяться.

Через пару месяцев после вложения искры старик-шинигами подтвердил то, что я и сам чувствовал: по плотности и объёму рейрёку первый носитель уже вышел примерно на уровень рядового из Готэй 13. Старик говорил осторожно. Он давно не видел нормальных рядовых в строю и делал поправку на собственную память, но сенсорика у него оставалась хорошей.

Я чувствовал результат точнее. В искре был мой отпечаток, и этот отпечаток ещё не закончил работу.

Искра не дала разовый толчок и не застыла мёртвым украшением в духовном теле. Она продолжала осторожно давить на душу, заставляя её становиться плотнее, крепче, собраннее – медленно, без рывков и бесплатных чудес.

После первого я вложил искры во всех порубежников, кто мог выдержать их действие; таких набралось сорок два человека.

Это была не армия и даже не половина службы, но уже достаточно, чтобы изменить баланс у периметра. Некоторые хотели и не подошли: у одних душа была слишком рыхлой, у других отклик шёл криво, третьих я отсеял сам, потому что желание получить силу ещё не означало, что человеку стоит её давать.

Руконгай и без моей помощи умел плодить хищников. Делать таких же, только с усиленным духовным телом и золотыми глазами, было бы редкой формой идиотизма.

Поэтому в искру с самого начала был встроен предохранитель. Не поводок, не клятва верности и не способ получить удобных фанатиков с арбалетами. Я слишком много жил, чтобы верить, будто людей можно чинить одним приказом. Если человек стал хорошим только потому, что ты правильно надавил на нужное место, значит, ты не исправил его, а сломал.

Мне нужны были сильные люди, а не прежние хищники с улучшенными характеристиками.

Искра действовала медленно, почти незаметно: разжигала в человеке то лучшее, что уже было, и давила на низкое, хищное, мелкое. Она не выжигала личность и не превращала грубого порубежника в святого с арбалетом и дурной улыбкой, а день за днём сдвигала внутренний вес. Чуть меньше желания взять лишнее. Чуть больше стыда за подлость. Чуть быстрее рука тянулась помочь своему. Чуть тяжелее становилось пройти мимо слабого.

Из таких мелочей обычно и собирается человек, с которым можно жить рядом.

Я не умел читать мысли. Я не мог заглянуть в каждого порубежника и с гарантией сказать, что этот не возомнит себя новым хозяином, а тот не решит, будто золотые глаза дают право брать больше еды, женщин и уважения. Опыт подсказывал обратное: дай слабому человеку силу без ограничений, и иногда наружу вылезет не герой, а маленькая дрянь, наконец получившая хороший нож.

А я не знал, сколько ещё пробуду рядом.

Я мог быть сильным, упрямым, опытным и до неприличия живучим в широком философском смысле, но это не давало права строить город так, будто я вечно буду сидеть в центре и лично давить любую проблему взглядом.

Если я создаю в Руконгае слой людей, которые по местным меркам станут почти чудовищами, этот слой не должен превратиться в новую породу хозяев. Через годы золотоокие должны были стать теми, на кого смотрят и понимают: сила не обязательно означает право жрать слабого.

Для Руконгая это было бы не менее важно, чем завеса.

Я покачался в кресле, и усталость снова тяжело легла в тело. Кристаллы для будущего города ещё не стояли в земле, но уже вытянули из меня столько, что сидр казался лечебной процедурой.

За городом уходила новая дорога, и с ней приходила простая мысль: расширяться пора.

Дорогу к выбранной точке второго города уже строили, а двести километров для людей с телегами, инструментом, охраной и запасами – это не прогулка. Даже в мире душ дорога остаётся дорогой: грязь, камни, сломанные оси, больные ноги, проверка запасов, ночёвки, ругань мастеров и вечное желание найти виновного за каждую яму.

Место для второго города я выбрал примерно в двухстах километрах от первого. Ближе не стоило: манки не должны были мешать друг другу. Если зоны зова пересекутся слишком широко, получится не сеть капканов, а дурно настроенный хор, где Пустой будет метаться между двумя приманками и в итоге найдёт третью цель, которая вообще не участвовала в моих расчётах.

Торопиться я не собирался: когда в руках есть рабочая технология, слишком легко начать рисовать стрелки на карте. Здесь город. Там город. Тут дорога. Тут безопасная зона. Через десять лет – сеть, через пятьдесят – порядок, через сто – новая карта Руконгая.

На карте всё всегда выглядит послушнее, чем люди, грязь, страх и Пустые.

Поэтому второй город должен был расти постепенно. Строители идут, пока находятся в зоне нынешнего манка. Порубежники прикрывают дорогу. Запасы движутся за ними. Когда дойдут до границы, где зов начнёт слабеть, я поставлю новый периметр и запущу новый манок. После этого дорога сможет ползти дальше уже под новой защитой.

Настолько спокойно, насколько это слово вообще применимо к Руконгаю.

Новый город будет принимать людей, держать землю, стягивать Пустых, резать их у завесы и давать дорогу дальше. Но главное – он должен сделать безопаснее не только то, что окажется внутри периметра. Вокруг тоже станет легче жить.

Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы караван мог идти к свету не как стадо на убой, а Пустой, вылезший из гарганты в сотне километров от города, с большой вероятностью забыл про ближайшую деревню и понёсся к месту, где его ждут злые люди с арбалетами.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Перед внутренним зрением легко вставала карта. Не настоящая: в дальнем Руконгае с картами было примерно так же хорошо, как с безопасностью. Но я достаточно видел сам и достаточно слышал от переселенцев, чтобы складывать линии в голове.

Первый город, второй, потом третий. Дороги между ними, безопасные участки, которые постепенно соприкасаются краями, манки, настроенные так, чтобы не мешать друг другу, завесы, порубежники, золотоокие, приёмные зоны, поля, мастерские и детские дома, где ребёнок получает не только крышу, но и шанс вырасти не очередной добычей.