Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 44 страниц)

Глава 46

Через два дня, когда у меня появилась физическая возможность, я пробежался до источника проблем. До того самого места, где Пустой раз за разом открывал гарганту и запускал в этот мир толпы своих собратьев.

Найти точку входа оказалось не так уж и сложно. К ней вела огромная полоса земли, утоптанная сотнями и сотнями ног до почти бетонной твёрдости. Уже одного взгляда на неё хватало, чтобы примерно представить, сколько тварей прошло здесь за время осады.

Добравшись до нужного места, я принялся натурально водить вокруг него хороводы. Закрывал глаза, облучал эту точку пространства своей рейацу, по-разному настраивал сенсорику, одно за другим применял все известные мне сканирующие кидо, пытаясь зацепиться хотя бы за малейшее отличие.

И НИЧЕГО.

Вообще ничего не чувствовал.

Сколько бы я ни всматривался и ни вслушивался всеми доступными мне способами, эта точка ничем не отличалась от любого другого места в Руконгае.

Однако допрошенный мною Пустой утверждал обратное. По его словам, именно здесь находилось слабое место в пространстве и открыть проход в этой точке было намного проще, чем где-либо ещё.

И только после слов монстра я наконец начал понимать, откуда в нашем крыжополе столько шастающих Пустых.

Когда раньше мне попадались отчёты разных отрядов о столкновениях с монстрами, я никак не мог понять одну вещь. Почему кто-то на своей территории постоянно рубится с пустыми, а кто-то спокойненько несёт дежурство, щупает за зад пышных пейзанок и людоедов видит разве что в чужих докладах?

Теперь всё наконец складывалось в понятную картину. Похоже, существовали места, где само пространство было проще прорвать. И Пустым было значительно легче открывать там проходы вне зависимости от собственной силы и умений.

– Анафема, ты что-нибудь чувствуешь? – решил я обратиться к тому, кто был намного чувствительнее меня во всех отношениях.

– Чувствую, – ответил Анафема, сидевший на троне с прикрытыми глазами.

Его слова меня очень обрадовали. Я уж думал, что придётся уйти отсюда несолоно хлебавши.

– Что? – Я открыл глаза и предвкушающе спросил.

– Чувствую, что если ты начнёшь тужиться ещё сильнее, то либо обделаешь исподнее от усилий, либо у тебя в голове какой-нибудь тромб лопнет.

– Очень смешно, юморист хренов, – недовольно сказал я и продолжил ходить кругами. – А если серьёзно? Ощущаешь хоть какие-нибудь отличия этого места от любого другого?

Анафема молчал пару минут, а потом окончательно добил мои надежды:

– Ничего.

Потратив ещё несколько часов на исследование округи и так ничего не добившись, я наконец сдался:

– Ну, было бы наивно надеяться, что всё будет легко.

Вернувшись обратно в город, я опять окунулся в круговерть неотложных дел. Основной моей обязанностью, конечно же, оставалось лечение пострадавших. Больше никто здесь не мог оказать настолько сверхъестественную помощь, как я, поэтому тратить моё время на то, с чем справлялись обычные лекари, было попросту глупо.

Поменять бинты, обработать рану или проследить за состоянием больного много ума не надо. А вот отрастить женщине ногу, которую ей придавил обломок стены, когда Пустой рвался сквозь плотную застройку, – это уже уровень, выходивший очень далеко за грань возможностей простых лекарей.

И таких бедолаг после столь масштабного нашествия было немало. Сначала я «отодвинул» от края «пропасти» всех тех, кто без моего вмешательства просто не выжил бы. Потом взялся выращивать бойцам потерянные конечности, а сейчас руки наконец дошли и до гражданских, пострадавших во всей этой круговерти.

От решения хозяйственных проблем я сознательно отстранился. Когда совет собрался впервые, люди начали задавать мне вопросы, на которые я попросту не знал ответа. Где что лежит, откуда что и куда нужно везти, какие запасы сохранились, а какие придётся срочно восполнять.

В какой-то момент до меня дошло, что я уже довольно давно почти не вникал в хозяйственную часть городской жизни. А раз так, то изображать из себя самого умного только потому, что все вокруг привыкли ждать от меня последнего слова, было бы откровенной глупостью.

Так что я просто умыл руки. Сказал, что они прекрасно знают, что делать, и без моего «охрененно важного» мнения на этот счёт, после чего вернулся в лазарет и практически не вылезал оттуда сутками.

Единственное исключение я делал для приёмов пищи. Из лазарета я выбирался, чтобы провести их вместе с Хиной.

Больше всего я боялся за душевное равновесие ребёнка. Однако уже на следующий день Хина вместе с местной ребятнёй путалась под ногами у взрослых и пыталась помогать по мере своих невеликих сил.

На её лицо вернулась щербатая улыбка. Молочные зубы один за другим начали пропадать изо рта, и теперь моя Кочерыжка постепенно превращалась в зебру. За новое прозвище я был нещадно бит, однако стоило появиться свободной минутке, как я заказал петушков на палочке и раздал их ребятне.

После столь весомой взятки меня простили, и я опять стал самым-самым.

Неделю спустя

Я спустился в уже знакомый подвал административного здания. Охрана распахнула передо мной тяжёлые ворота, и за ними открылся огромный зал. Посреди него всё так же стоял кокон света, внутри которого покоился мой пленник.

По иронии судьбы я запихнул Пустого именно в то помещение, куда он во время нападения рвался с таким остервенением. До цели монстр в итоге всё-таки добрался. Правда, совсем не в том качестве, на которое рассчитывал.

За последнюю неделю я спускался сюда каждый раз, когда появлялось хоть немного свободного времени. Поначалу почти всё оно уходило на допросы. Пленник оказался довольно старым и, что было куда полезнее, на удивление информированным монстром. За свою длинную жизнь он исходил практически всё Уэко Мундо, видел немало вещей и сумел изрядно расширить мои представления о том, как устроена жизнь по ту сторону гарганты.

Теперь же вопросы отошли на второй план. Я приходил сюда в основном ради совершенно другой работы.

Проводил нужные мне измерения, раз за разом проверял интересующие параметры и постепенно расчерчивал прямо вокруг пленника огромную пентаграмму. Линия за линией она разрасталась по полу зала, а в самом её центре всё это время неподвижно покоился Пустой, скованный моим светом.

Сначала я расчерчивал вокруг пленника сканирующие кидо вперемешку с теми «магическими» знаками, работоспособность которых в этом мире уже успел проверить. Из всего накопленного за прошлые жизни багажа откликалось на рейши на удивление немногое, поэтому большую часть вариантов приходилось отбрасывать один за другим.

Но самым большим открытием и одновременно радостью оказались символы письменности ронго-ронго, которую мне когда-то посчастливилось разгадать. Эти хитрые закорючки позволили запустить полноценное сканирование Пустого, не воздействуя на него напрямую собственной силой.

А это было главным ограничением всей затеи.

Стоило мне попытаться исследовать пленника непосредственно своей рейацу, как его духовное тело тут же начинало растворяться. Причём не медленно и постепенно, оставляя время что-нибудь рассмотреть, а с такой охотой, словно холодную мороженку сунули под струю мощного огнемёта. Приходилось сразу же прекращать воздействие, иначе вместо объекта исследований у меня очень быстро осталась бы только кучка воспоминаний.

В прошлый раз, когда мне в руки попался Пустой, я тоже пытался как следует изучить его устройство. Однако тогда банально не хватило времени, да и той мотивации, что была у меня сейчас, тоже не имелось.

Этап сканирования и разработки последующего ритуала теперь остался позади. Нужно было закончить сам рисунок: выскоблить его в полу на несколько сантиметров в глубину, а позже заполнить прорезанные линии энергией самого Пустого, чтобы его сущность не сопротивлялась заложенным в ритуал трансформациям.

Мне понадобилось ещё три дня, чтобы всё подготовить и несколько раз перепроверить. Ошибаться в такой работе, да ещё когда в самом центре будущего ритуала лежал живой Пустой, совершенно не хотелось.

– Зачем ты вообще этим занимаешься? – прервал меня Анафема.

Я как раз стоял в весьма интересной позе – кверху задом – и мелкими символами вычерчивал последние штрихи.

– Хочу попасть в гарганту, а после и в Уэко Мундо. – Я выпрямился и по привычке принялся массировать спину, хотя та совершенно не затекла.

– Зачем?

Я на несколько секунд замер с ладонью на пояснице.

– Что ты заладил: зачем да зачем? Интереса ради. Да и хочется что-нибудь сделать с тем фактом, что Пустые могут шастать сюда как к себе домой.

– Неот, ты тратишь слишком много времени на бесполезные вещи. Зачем тебе нужны эти города? Что толку от этих людей? Они одного Пустого не смогли нормально упокоить. Что теперь, будешь им вечно сопли подтирать?

По голосу было понятно, что Анафема в очередной раз очень мной недоволен. Причём на этот раз его явно интересовал уже не сам ритуал.

– А что в твоём понимании правильная трата времени?

Я отложил инструмент и направился к столику с удобным креслом, которым пользовался во время небольших перекуров.

– Возня с отрядом не была тратой времени. Каждый шинигами под твоим руководством со временем сможет стать достаточно сильным, чтобы заслужить право находиться рядом с тобой.

Я набил трубку, неспешно раскурил её и откинулся на спинку кресла.

– Интересная точка зрения, однако я с ней в корне не согласен. В твоей интерпретации получается, что ничего, кроме военной силы, вообще не имеет значения. А я с этим не согласен. Воины существуют не ради самих воинов и не ради того, чтобы становиться всё сильнее. В конечном счёте вся их работа нужна для одного – чтобы мирные жители могли спокойно и комфортно жить.

Анафема фыркнул:

– Чего бы добился Император, если бы размышлял точно так же?

– А чего он добился в итоге?

Анафема нахмурился.

– Объяснись, – потребовал он.

Судя по всему, я зацепил болезненную для Анафемы тему, однако подбирать слова помягче не собирался.

– Не пойми неправильно. Я не собираюсь отрицать очевидное. Император объединил огромную часть человечества, создал Империум и дал нашему виду шанс пережить эпоху, в которой его со всех сторон пытались сожрать. Масштаб проделанной им работы чудовищен.

Я сделал несколько глубоких затяжек и выпустил дым.

– Только мы с тобой сейчас говорим не о масштабе. Мы говорим о том, что вообще считать хорошим результатом. Император поставил перед собой цель – выживание человечества. Окей. Благородная цель. Особенно когда альтернатива – исчезновение всего вида. Но выживание само по себе – ещё не жизнь. Можно обеспечить существование человечества на следующие десять тысяч лет, а триллионы людей при этом будут рождаться, вкалывать до смерти и считать саму смерть единственным отпуском, который им когда-либо положен.

Я хмыкнул.

– Достаточно одного описания города-улья, чтобы желание покончить с собой сразу после рождения стало выглядеть вполне рациональной жизненной стратегией. Правда, даже это там не лучший выход. За порогом тебя ждёт Варп – местный Диснейленд с пытками и демонами вместо аниматоров.

Несколько секунд я смотрел на тлеющий табак, а затем продолжил:

– Так вот, я не спорю с тем, что человечество нужно было спасать. Я не согласен с подходом, при котором сам факт его существования становится достаточным оправданием всего остального. Если поколение за поколением людей можно перемалывать в расходный материал ради какого-то великого будущего, то рано или поздно возникает простой вопрос: а для кого вообще это будущее строится?

Я стряхнул пепел с трубки.

– В моём понимании армия существует ради людей. Государство существует ради людей. Вся эта огромная машина нужна для того, чтобы человек мог жить безопаснее и лучше, чем без неё. А не для того, чтобы человек всю свою жизнь обслуживал машину только потому, что она обеспечивает дальнейшее существование человечества. Поэтому я не отрицаю достижения Императора. Я просто не считаю само выживание вида достаточным критерием успеха.

– Всё-таки ты очень мягок, Неот, с какой стороны ни посмотри. Перед лицом апокалипсиса не до гуманизма и прекраснодушных идей.

Анафема ненадолго замолчал, будто подбирая пример попроще.

– Когда человек вот-вот должен попасть под поезд, ты ведь не окликаешь его вежливо и не сообщаешь: «Милостивый государь, вас сейчас размажет по рельсам». Нет. Ты врезаешься в него всем телом и сбиваешь с железнодорожного пути. Человек разбивает ладони и колени о гравий, возможно, ещё долго будет проклинать тебя за сломанный нос, но зато останется жив.

Он фыркнул и продолжил:

– Вот и Император делал то же самое, только в масштабах всего человечества. Да, людям было больно. Да, многие решения были жестокими. Но альтернатива была не в том, что они станут жить чуть хуже. Альтернатива заключалась в том, что некому будет рассуждать о гуманизме вообще.

– Возможно, ты и прав. Я никогда не стоял перед настолько тяжёлым выбором. Однако я всё равно уверен, что Император местами был немного туповат.

До этого расслабленный Анафема от моих слов аж глаза выпучил.

– Да-да, ты правильно меня услышал, – я хохотнул. – И я сейчас не об уровне IQ. С этим у него как раз всё было прекрасно. Я говорю о другом. Можно быть невероятно умным и при этом иметь такие слепые пятна, что обычный человек со стороны будет смотреть на тебя и недоумевать: как, блядь, ты этого не заметил?

Я на некоторое время задумался, подбирая пример.

– Представь, что ты тысячи лет являешься самым умным человеком практически в любой комнате, в которую заходишь. Твои прогнозы чаще сбываются, чем нет, окружающие в большинстве своём действительно понимают меньше тебя, а если кто-то с тобой спорит, то очень часто в итоге оказывается неправ. Как думаешь, насколько легко в таких условиях начать слишком сильно доверять собственным оценкам?

– Возьмём тех же Людей Железа. И сразу оговорюсь: я понятия не имею, что именно Император делал во время Тёмной эры технологий и пытался ли как-то повлиять на ситуацию. Может, пытался. Может, предупреждал. Может, вообще без него всё закончилось бы ещё хуже. Я этого не знаю.

Я постучал пальцем по трубке.

– Но саму проблему человечество довело до совершенно ебанутого масштаба. Оно создало самостоятельный искусственный интеллект, постепенно сделало мыслящие машины важнейшей частью собственной цивилизации, а потом ещё и вручило им оружие такой мощности, что после их ссоры с создателями полгалактики пришлось отскребать от стен.

Я покачал головой.

– И мне даже Варп для того, чтобы насторожиться, не нужен. Возьми любого человека из двадцатого или двадцать первого века и скажи ему: «Мы создали интеллект, который способен превзойти нас, позволили ему самостоятельно принимать решения, завязали на него огромную часть цивилизации и дали доступ к оружию». Первая мысль?

И сам же ответил:

– БУДЕТ КАКОЙ-ТО СТРАШНЫЙ ПИЗДЕЦ.

Я рассмеялся.

– Не обязательно восстание машин. Не обязательно завтра. Может, вообще никогда. Но красная лампочка в голове должна загореться такая, что через череп просвечивать начнёт. А если ты вдобавок знаешь, что рядом существует Варп, способный любую достаточно большую проблему превратить в ещё больший пиздец, причин контролировать подобные эксперименты становится только больше.

После очередной затяжки я продолжил:

– И вот тут возникает вопрос уже не «почему Император ничего не сделал». Я не знаю, делал он что-нибудь или нет. Вопрос другой: как человечество вообще сумело под присмотром существа, считавшего своей задачей вести наш вид в будущее, дойти до состояния, когда отказ одной категории собственных творений повиноваться едва не похоронил всю цивилизацию?

Я ненадолго замолчал, а потом усмехнулся.

– Но знаешь, что самое смешное? После всего этого Император решил повторить эксперимент. Не буквально, конечно. Люди Железа и примархи – совершенно разные вещи. Но сам принцип до боли знакомый.

Анафема уже смотрел на меня очень нехорошо, но я только удобнее устроился в кресле.

– Человечество только что пережило катастрофу, в которой невероятно могущественные и самостоятельные создания вышли из-под контроля своих создателей. И что делает Император? Создаёт двадцать сверхсуществ, каждое из которых обладает собственным характером, желаниями, амбициями и чудовищной личной силой. Потом вручает каждому по армии генетически связанных с ним сверхлюдей и отправляет самостоятельно покорять галактику.

Я развёл руками.

– Что вообще могло пойти не так?

Несколько секунд я молча курил.

– И ведь пошло. Не один примарх случайно споткнулся и набил себе шишку. Половина действующих легионов в итоге повернула оружие против собственного создателя, а его любимый сын возглавил весь этот балаган.

– Понятно, что там был Хаос. Понятно, что примархов раскидало по галактике и они выросли совсем не так, как Император планировал. Я не пытаюсь свалить всю Ересь на одно его решение. Но сам подход меня поражает. Ты опять создаёшь чрезвычайно могущественных самостоятельных существ, опять сосредотачиваешь у них в руках колоссальную силу и опять настолько уверен, что сумеешь всем этим управлять, что строишь вокруг них половину собственного проекта.

Я стряхнул пепел.

– Вот это я и называю тупостью. Не недостаток мозгов. Не нехватку знаний. А чудовищную самоуверенность умнейшего человека в комнате, который настолько привык быть правым, что перестал всерьёз закладываться на возможность собственной ошибки.

– А что бы ты делал на его месте? – испытующе спросил он.

– То же, что делаю сейчас.

Мне в очередной раз удалось удивить Анафему.

– Подтирал сопли бесполезным людям? – с иронией спросил он.

– Нет, дружище. – Я разжёг стоявшую рядом жаровню и подвесил над ней чайник. – У меня к тебе простой вопрос. Все те возможности, что есть у меня, были у Императора?

Анафема снова фыркнул:

– Конечно. И даже больше.

– Отлично. А теперь вспомни моих золотооких. Что первое я для них сделал?

– Защиту от Пустых, – нахмурился дух моего меча.

– И это только начало. Я ведь не просто дал нескольким десяткам людей возможность лучше махать железками. Я создал тех, кто со временем станет сильнее, проживёт дольше обычного и будет влиять на всех, кто находится вокруг них.

Я дождался, пока вода закипит, снял чайник и продолжил:

– Ты помнишь отчёты из Мира живых о детях, которые рождаются с золотыми глазами. О чём это говорит?

– О том, что твой свет настолько сильно меняет душу, что даже после перерождения его след в той или иной мере остаётся с ней.

– Правильно.

Я залил чайные листья кипятком, тут же слил первую воду и залил их снова.

– А теперь представь, что Импи начал делать что-нибудь похожее не тогда, когда всё уже полетело по пизде, а за несколько тысяч лет до того, как человечество вообще всерьёз полезло к звёздам.

Я откинулся на спинку кресла.

– Мне даже не нужно, чтобы через десять тысяч лет каждый человек ходил с золотыми глазами. Золотооких к тому времени вообще могло уже не остаться в том виде, в котором они существуют сейчас. Это неважно. Важно другое: за эти тысячи лет они успели бы воспитать детей, учеников, подчинённых. Те воспитали бы следующих. Созданные ими порядки пережили бы своих создателей, привычки превратились бы в традиции, а традиции – в норму.

Я сделал глоток чая.

– Один достойный правитель рано или поздно умрёт. Но если он успел построить работающую систему, воспитать преемника и приучить несколько поколений к тому, что людей не надо жрать ради собственного удобства, после его смерти всё это не обязано мгновенно исчезнуть.

Я слегка покрутил чашку в ладонях.

– И вот спустя несколько тысяч лет человечество начинает расселяться по галактике. Только с Земли к звёздам летят уже немного другие люди. С другой культурой. С другими представлениями о власти, ответственности и о том, зачем вообще существует государство. И они всё это тащат с собой на новые планеты. Не искры. Не мои золотые глаза. А то, чему их учили тысячи лет.

Несколько секунд я смотрел на поднимающийся над чашкой пар.

– А потом приходит Старая Ночь. Варп-штормы, изоляция, голод, псайкеры, развал связей между мирами – весь тот пиздец, который всё равно невозможно было бы отменить одним хорошим воспитанием.

Я пожал плечами.

– Какие-то миры всё равно погибли бы. Где-то людей сожрали бы демоны, где-то орки, где-то они сами совершили бы какую-нибудь феерическую глупость. Я не настолько оптимистичен, чтобы считать хорошее общественное устройство универсальной защитой от апокалипсиса.

Поставив чашку на стол, я продолжил:

– Но вот в то, что Земля обязательно должна была превратиться в сборище техноварваров, режущих друг друга за каждый клочок территории, я не верю. Как и в то, что тысячи человеческих колоний обязательно должны были при первой же длительной изоляции скатиться в людоедские диктатуры и мясорубки для собственного населения.

Я посмотрел перед собой, туда, где во внутреннем мире на троне сидел Анафема.

– Вот что я делал бы на месте Императора. Начал бы задолго до того, как человечество полезло к звёздам. Не пытался бы потом собирать осколки цивилизации по всей галактике, а заранее сделал бы всё возможное, чтобы с Земли туда улетели уже другие люди.

Я усмехнулся.

– Ты называешь мою возню с этими городками бессмысленной. А я как раз занимаюсь тем, чем, на мой взгляд, Императору следовало заняться ещё тогда, когда у него впереди были тысячи лет и одна-единственная планета.

Помолчав несколько десятков секунд, я продолжил.

– Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сколько судьба вообще отмерила мне жизни в этой вселенной. Но мне бы хотелось оставить после себя что-то по-настоящему здоровое и устойчивое.

Я покрутил чашку в ладонях, глядя на остатки чая.

– Вдруг через сотню лет из гарганты вырвется какая-нибудь хтонь и сожрёт меня. Ну и пусть. Лёжа потом в темноте лимба, я хотя бы буду знать, что города продолжат жить, люди не перегрызут друг другу глотки, а всё моё детище без своего великого создателя не превратится в очередной пиздец.

Я усмехнулся.

– Вот эта мысль меня действительно будет греть. И одну жизнь, и десять перерождений спустя.

Анафема ничего не ответил.

Он всё так же сидел на троне, но привычного раздражения в его лице уже не было. Скорее задумчивость. И ещё что-то, что я бы с некоторой натяжкой назвал расстройством.

Я не стал лезть глубже.

Судя по всему, моя критика Импи всё-таки задевала его сильнее, чем обычный спор о разных взглядах на жизнь. Что именно в моих словах так его цепляло, я не понимал. Да и лезть к нему в голову, если честно, особого желания не испытывал. Захочет поговорить – сам откроет рот.

Допив чай, я выплеснул остатки на каменный пол, поднялся с кресла и вернулся к пентаграмме проверять проделанную работу.

Без болтовни Анафемы с проверкой я справился за пару часов. Теперь я стоял возле кокона и рассматривал красные глазищи, которые Пустой вперил в меня.

– Признаюсь честно, мне бы хотелось как следует тебя помучить, мистер Паучок. Однако я не садист, так что пожелаю тебе удачного перерождения.

Я резко пробил светящийся кокон и вогнал в брюшко Пустого специально подготовленный трубчатый кинжал. Из отверстия на конце почти сразу выступила густая чёрная кровь. Сначала она падала на камень редкими тяжёлыми каплями, затем побежала тонкой непрерывной струйкой и вскоре добралась до первого выточенного в полу желоба. Дальше оставалось только ждать, поэтому я вернулся к креслу, устроился поудобнее и принялся наблюдать за работой ритуала.

Кровь медленно расползалась по рисунку. Добравшись до первого разветвления, поток разделился надвое, затем ещё раз, постепенно заполняя всё новые линии. Пентаграмма, до этого почти терявшаяся на фоне каменного пола, начала проступать всё отчётливее. Один за другим темнели выскобленные желоба, кровь заходила в знаки кидо и перемешанные с ними символы других известных мне систем. Процесс шёл медленно, и довольно долго вообще ничего не происходило, но стоило заполниться последнему участку рисунка, как один из знаков едва заметно дрогнул красным светом. За ним отозвался соседний, потом следующий, и вскоре слабое свечение уже прошло по всей пентаграмме. Надписи не горели постоянно, а мерно разгорались и затухали, отчего вся конструкция напоминала огромное сердце, растянувшееся по каменному полу зала.

Я невольно подался вперёд, когда первое изменение произошло уже с самим Пустым. Из его груди медленно выскользнула крошечная светящаяся точка, на мгновение зависла над телом, а затем поплыла вверх. Спустя некоторое время за ней последовала вторая, потом третья. Поначалу светлячки появлялись по одному и с большими промежутками, но с каждым новым толчком красного света ритуал словно набирал ход. Промежутки сокращались, отдельные огоньки сменились десятками, а затем над пленником уже поднимался непрерывный мерцающий поток.

К этому моменту я оставил кресло и подошёл ближе. Пустой на глазах менялся вместе с тем, как из него выходили запертые внутри души. Огромное брюшко постепенно опадало, суставчатые конечности становились всё тоньше, а чёрная кожа натягивалась на них плотнее. Светлячков между тем становилось всё больше. Они вырывались уже не только из груди, но и из живота, головы, просачивались прямо сквозь тело и целыми роями устремлялись к потолку. Добравшись до каменного свода, светлячки один за другим растворялись, возвращаясь в общий круговорот душ, однако на смену исчезнувшим тут же приходили новые. Очень скоро считать их стало бессмысленно: пространство над коконом заполнилось мерцающим светом настолько густо, что за ним местами уже трудно было различить каменный свод.

Чем дольше продолжался процесс, тем сильнее усыхал сам Пустой. От некогда массивного тела постепенно осталась почти одна оболочка. Брюшко сморщилось, конечности поджались, кожа провалилась и натянулась так плотно, будто внутри чудовища больше ничего не осталось. Поток светлячков тоже начал редеть, пока наконец из высохшей груди не выскользнул последний огонёк и не поднялся вслед за остальными.

Красное свечение пентаграммы погасло, но ритуал на этом не закончился. Почти сразу из высохшей оболочки начал сочиться густой чёрный дым. В отличие от обычного дыма, он не пытался расползтись по залу, а стягивался к одной точке над останками. Туда же потянулись тёмные струйки от заполненных кровью линий. Всё, что осталось от накопленной Пустым отрицательной рейацу, постепенно отделялось от оболочки, собиралось вместе и уплотнялось, пока над центром рисунка не сформировался небольшой чёрный шар с тонкими красными прожилками.

Шар несколько раз пульсировал в том же ритме, в каком до этого вспыхивали знаки на полу, после чего его форма начала меняться. Сфера вытянулась, один край заострился, с противоположной стороны обозначилась рукоять. Бесформенная тёмная масса прямо у меня на глазах становилась всё плотнее и твёрже, пока наконец над высохшими останками Пустого не завис полностью сформировавшийся кинжал.

Клинок, рукоять и небольшая гарда были абсолютно чёрными. На всём оружии выделялось лишь одно цветное пятно – крошечный красный паучок, застывший на гарде. Ещё мгновение кинжал висел над останками, а затем сорвался вниз и со стуком упал на каменный пол.

Когда я поднял с пола кинжал и принялся крутить его в руках, Анафема спросил:

– Думаешь, сработает?

Я пожал плечами.

– Не попробуем – не узнаем.

На следующее утро я снова стоял возле того самого места, где Пустые раз за разом открывали гарганту. Несколько минут я водил кинжалом из стороны в сторону, пробовал провести остриём по воздуху под разными углами, однако пространство упорно делало вид, что моего чудо-орудия вообще не существует.

– А как это вообще должно было сработать? – наконец не выдержал Анафема, наблюдавший за моей художественной гимнастикой с кинжалом вместо ленточек.

– А хрен его знает, – честно признался я. – По задумке кинжал должен располосовать пространство в самом тонком месте и заставить гарганту открыться. А вот инструкцию по эксплуатации я к нему, к сожалению, не выковал.

– Может, нужно взмахнуть как следует, а не гладить пространство, как младенца по нежной жопе? – предположил мой меч.

Предложение звучало подозрительно в духе Анафемы: если что-то не работает, значит, нужно приложить побольше силы. Однако в своих попытках я уже успел перебрать всё, кроме самого очевидного варианта, так что решил прислушаться к этому любителю ультранасилия.

Я крепче перехватил рукоять и резко взмахнул кинжалом по горизонтали.

На этот раз пространство отреагировало.

Следом за лезвием осталась тонкая чёрная полоса, будто я действительно распорол сам воздух. На мгновение она замерла, а затем края разреза начали расходиться в стороны. Рана стремительно расширялась, ломая привычную картину мира, пока передо мной не открылся достаточно широкий проход в бесконечную черноту гарганты.

– Щикарно.