Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 44 страниц)

Нянечка у крыльца сразу выпрямилась, всё ещё держа пойманного Мито за руку. Остальные дети заметили движение огромной фигуры с небольшой задержкой. Кто-то обернулся. Кто-то помахал. Кто-то попытался воспользоваться тем, что противник отвлёкся, и захватить крепость у деревянной стойки.

Жизнь продолжалась, и он поймал себя на том, что именно поэтому торопится.

Если мысль окажется верной, этот двор однажды сможет оставаться тёплым и светлым без него рядом. А это стоило пары капель крови. Наверное.

Он дошёл до крыльца, где у стены под навесом стояло несколько его вещей. Не все – основное он держал в доме, подальше от детского любопытства. Но меч лежал здесь. Вернее, стоял, прислонённый к массивной деревянной стойке, слишком крупный, чтобы выглядеть обычным оружием.

Для местного человека это была бы металлическая дверь с рукоятью. Для него – наконец-то нормальный меч.

Он подхватил оружие одной рукой и привычным движением закрепил за спиной.

Клинок закончили совсем недавно. Уже не просто большая полоса металла, которой можно с энтузиазмом ломать врагов, а настоящее оружие: тяжёлое, широкое, сбалансированное под его тело, с гардой, которая наконец перестала выглядеть временной деталью.

На украшение пошёл золотой венок – тот самый, который раньше бесполезно пылился в доме и раздражал его одним фактом своего существования. Красивый, торжественный, абсолютно непрактичный предмет из разряда «надень на голову и почувствуй, как вокруг стало больше церемониального идиотизма».

Теперь от него появилась польза: золото ушло на отделку гарды, на тонкие линии вдоль основания клинка и на небольшой крылатый череп в центре. Получилось не роскошно и не вычурно. Просто уместно.

Дань вселенной, из которой пришло это тело, и практичная утилизация пылесборника.

Он провёл большим пальцем по краю гарды, проверил крепление, потом опустил руку.

Хина всё ещё стояла на траве и смотрела на него снизу вверх.

– Мец возьмёсь?

– На всякий случай.

– Там стласный монстл?

– Пока нет.

– А если будет?

Он чуть повернул голову, чтобы меч за спиной удобнее лёг между лопаток.

– Тогда ему не повезёт.

Хина подумала, кивнула, и, видимо, такой ответ её устроил.

– Иди, – сказала она важно. – Но потом велнись.

Он на мгновение задержал на ней взгляд: маленькая девочка, растрёпанные волосы, серьёзная мордашка, кулачки, которыми она готова была наводить порядок среди взрослых, ругательств и непослушных рук. Та самая, которую он нашёл в капусте и которая только что, кажется, решила задачу, над которой он бился три месяца.

– Вернусь, – сказал он.

Хина прищурилась.

– Обесцяесь?

– Обещаю.

Только после этого она отпустила край его одежды.

Он развернулся и пошёл через двор к задним воротам.

За спиной сразу поднялся обычный детский шум. Кто-то снова закричал про крепость. Нянечка начала торопливо объяснять Хине, что нельзя хватать господина за одежду. Хина, судя по возмущённому писку, была с этим категорически не согласна.

Он усмехнулся, но не обернулся.

За воротами начиналась тропа к пустырю. Туда он уходил каждый раз, когда хотел попробовать что-то новое. Далеко от домов, полей, складов, бани, детей и вообще всего, что жалко было случайно испортить. Поселение и так слишком часто становилось полигоном для его идей. Некоторые идеи, по его глубокому убеждению, заслуживали познакомиться сначала с пустой землёй.

Особенно если в них участвовали кровь, свет и свежая догадка, подсказанная трёхлетней Кочерыжкой.

Он ускорил шаг, и любопытство поднималось внутри тёплой, почти мальчишеской волной.

Вот за это он и любил новые миры: даже когда они были грязными, опасными и неудобными, в них всё равно оставалось место моменту, когда невозможное вдруг становилось задачей. Не чудом и не откровением сверху, а обычной задачей, которую можно взять, повертеть в руках, испортить пару десятков раз и в конце концов заставить работать.

А если не заставить – хотя бы красиво взорвать где-нибудь подальше от детского дома.

Он вышел за последние дома, миновал огороды, прошёл между молодыми деревцами, которые ещё недавно были тонкими прутиками, а теперь уже уверенно тянули ветки к небу.

За спиной шум поселения постепенно стихал, впереди лежал пустырь: голая земля, камни, несколько старых ям, следы прежних опытов и один особенно выразительный участок, где трава до сих пор отказывалась расти после знакомства с неудачной попыткой уплотнить свет в глиняной чаше.

Если что-то пойдёт не так, пострадает в основном его гордость и ещё немного ландшафт.

Он остановился в центре пустыря, снял меч со спины и воткнул его остриём в землю рядом. Не потому, что собирался им пользоваться прямо сейчас, а потому что привычка оставлять оружие удобно под рукой не раз спасала ему жизнь. Даже если эксперимент выглядел мирным, мир обычно не подписывал договор о невмешательстве.

Потом он опустил взгляд на правую руку, где ладонь всё ещё слегка ныла после сорванной техники, и медленно разжал пальцы.

– Ну что, – пробормотал он. – Проверим, насколько трёхлетние дети разбираются в магической инженерии.

С пояса он достал простой кинжал: узкое лезвие, удобная рукоять, хороший баланс. Инструмент, которым можно было резать верёвку, чистить дерево, вскрывать мешок, добивать врага или делать маленькую дырку в собственном пальце, если судьба снова решила, что скучные решения не для него.

Сейчас требовалось последнее, и он поднял правую руку, рассматривая указательный палец. Ладонь всё ещё помнила неудачную попытку сжать свет. Внутри ныла тупая тяжесть, пальцы покалывало, будто он слишком долго держал раскалённый металлический прут. Но для того, что он собирался сделать, это было даже полезно. Свет ещё не успел полностью успокоиться. Сила под кожей стояла совсем неглубоко, тонкими тёплыми нитями, и часть её уже сама тянулась к подушечке пальца.

– Только без цирка, – сказал он собственной руке.

Прокол получился крошечным. Кожа разошлась почти без боли, и на подушечке пальца выступила маленькая тёмно-красная капля. Обычная на вид.

Он убрал кинжал, поднёс палец ближе к лицу и всмотрелся. Кровь была частью его тела, а тело уже держало свет. Значит, шанс был.

Он медленно выдохнул и потянулся внутрь. На этот раз он не стал поднимать широкий поток и зажигать кожу, кости, мышцы. Ему нужна была тонкая нить. Почти игла. Маленький направленный укол рейрёку, который войдёт в каплю и останется там, не разорвав её.

Свет послушно поднялся к пальцу. Капля дрогнула, внутри неё появилась золотая искра, и он замер.

Искра вспыхнула, капля исчезла, просто хлопнув крошечной золотой точкой и оставив на пальце только влажный след.

Он уставился на пустое место.

– Ага, – сказал он. – Значит, не так.

Он сжал палец, выдавил новую каплю, и вторая попытка продержалась чуть дольше. Свет вошёл мягче. Капля налилась золотом, стала похожа на маленькое горячее зерно. Он успел осторожно начать сжимать поток вокруг неё, стараясь не давить слишком резко.

Потом капля почернела.

Не потемнела, не свернулась, а именно почернела, будто внутри за мгновение сгорело всё живое. Сухая чёрная крупинка осыпалась с пальца и упала в пыль.

Он нахмурился.

– Тоже познавательно.

Дальше пошло веселее.

Одна капля вспучилась пузырём и лопнула, брызнув на палец тёплой золотистой влагой. Другая вытянулась тонкой нитью, попыталась обернуться вокруг ногтя и рассыпалась искрами. Третья стала твёрдой почти сразу, но треснула при первой попытке добавить света.

Ещё одна не сделала вообще ничего, и это почему-то раздражало сильнее, чем маленькие взрывы.

Он стёр испорченный след большим пальцем, снова выдавил кровь и продолжил.

Время начало растягиваться. Солнце медленно сползало к верхушкам дальних деревьев. Пустырь лежал тихо, только где-то в траве стрекотало насекомое, а со стороны поселения иногда доносились глухие, размытые звуки жизни. Слишком далеко, чтобы различить слова. Достаточно близко, чтобы помнить, зачем он здесь стоит и портит собственную кровь по капле.

Он менял всё: силу потока, скорость подачи, давление и температуру света, если это вообще можно было назвать температурой. Сначала пытался напитать каплю изнутри, потом обернуть снаружи, потом сделать и то и другое одновременно; пробовал давить резко и медленно, сначала стабилизировать форму, потом заливать свет, а потом наоборот. На двадцатой попытке поймал себя на желании спросить у Хины, не хочет ли она ещё раз объяснить руке, как нужно слушаться.

Одна крошка с тихим звоном стала крошечным прозрачным шариком, красиво блеснула и тут же развалилась на две половинки. Ещё одна неожиданно взлетела с пальца, зависла в воздухе на уровне его глаз и лопнула так самодовольно, будто именно этого и добивалась.

Он проводил её взглядом.

– Если это был намёк, я его не оценил.

После третьего десятка попыток он перестал считать. Палец давно уже можно было не колоть заново. Достаточно было чуть надавить, и кровь выступала сама. Ранка не закрывалась только потому, что он удерживал её открытой, тонко мешая естественному восстановлению тела. Неприятно. Не больно, но противно, как любая работа, в которой приходится сознательно не давать организму чинить очевидную мелочь.

На очередной вспышке он уже не выругался, только прищурился: провалы перестали быть просто провалами. В них начал проступать рисунок.

Проблема была не в крови: кровь свет принимала жадно, если давить грубо. Проблема была в границе. Стоило свету войти в каплю, как он пытался сделать с ней то же, что делал с живым телом: усилить, насытить, разогнать, заставить жить ярче. Но маленькая капля не была телом. У неё не было сосудов, костей, мышц, духовной структуры, в которую можно было распределить напор. Она либо вспыхивала, либо выгорала, либо рвала сама себя изнутри.

Нужно было не заливать её светом, а заставить кровь свернуться вокруг него.

Не сосуд наполнить – сосуд вырастить.

Он замер, держа очередную каплю на пальце, и медленно сменил хватку на силе.

До этого он давил сверху. Теперь потянул иначе: тонкой спиралью. Не в центр. Вокруг центра. Сначала маленькая золотая точка внутри капли, совсем слабая. Затем кровь вокруг неё начала двигаться. Не физически – на вид капля почти не менялась. Но внутри, на уровне рейрёку, она пошла кругом, слой за слоем, как если бы он скручивал тончайшую нить вокруг светящейся сердцевины.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом капля стала плотнее. Не больше – именно плотнее. Поверхность натянулась, округлилась, поймала вечерний свет. Красный цвет начал уходить вглубь, темнеть, смешиваться с золотом. Он не добавлял силу. Не сейчас. Только удерживал спираль, не давая ей сорваться.

Капля дрогнула, и он почти рефлекторно хотел придавить сильнее, но остановился.

Не давить. Вести.

Свет внутри стал ровнее. Кровь вокруг него сжалась ещё на слой, потом ещё, и на пальце больше не было капли, только маленькая неровная крупинка.

Он не дышал.

Крупинка медленно оторвалась от кожи и легла на подушечку пальца, уже не жидкая, но ещё мягкая на вид, будто красно-золотая смола. Он дал ей ещё каплю света. Совсем мало. Не внутрь ударом, а по спирали, вдоль уже найденного движения.

Крупинка вспыхнула, и он приготовился к очередному провалу, но она не лопнула, не почернела и не рассыпалась.

Она затвердела.

На пальце лежал крошечный кристалл.

Неровный, размером меньше ногтя, с мутной красноватой глубиной и тонкими золотыми прожилками внутри. Он светился слабо – даже не светился, скорее тлел, будто в самой сердцевине пряталась маленькая искра и упрямо отказывалась гаснуть.

Он очень осторожно поднёс палец ближе к глазам. Кристалл перелился, и золотая жилка внутри сместилась, поймала его движение и отозвалась мягким тёплым блеском.

Он ждал секунду, другую, третью, но кристалл не развалился.

Он медленно улыбнулся.

– Вот ты где, зараза.

Голос вышел тихим, почти ласковым.

Он стоял посреди пустыря, с мечом, воткнутым в землю рядом, с кинжалом в левой руке, с исколотым пальцем и маленьким красно-золотым кристаллом на подушечке правого указательного.

Первый результат был жалким: слабым, неровным, наверняка нестабильным, и всё равно прекрасным, потому что он светил сам.

Не в его ладони, не в его теле, не в потоке, который он держал постоянным усилием.

И именно сам.

Слабое золотое сияние поднялось от кристалла и легло на его лицо. На губах всё ещё держалась улыбка.

Он аккуратно перевернул палец, давая кристаллу скатиться на ладонь. Тот почти без веса упал в центр ладони и продолжил светить.

Он долго смотрел на него, потом тихо хмыкнул. Это была первая по-настоящему хорошая новость за последние три месяца.

На этом, разумеется, всё не закончилось: первый кристалл был доказательством принципа, а не готовым решением. Маленькая неровная крупинка светила сама, и этого хватило, чтобы он несколько минут стоял посреди пустыря с довольной улыбкой человека, который наконец нашёл нужную дверь. Но уже через эти несколько минут стало ясно: дверь ведёт не в уютную комнату с ответами, а в длинный коридор с табличкой «работать здесь».

Кристалл прожил меньше часа. Сначала он просто тлел в ладони, красно-золотой, слабый, почти робкий. Потом свет внутри начал мигать. Жилки потемнели, одна из них треснула, и вся крупинка рассыпалась в пыль так тихо и буднично, будто ничего важного в ней никогда не было.

Он посмотрел на серый след на ладони.

– Ну конечно, – сказал он. – А я уже почти успел обрадоваться.

Впрочем, настроение это почти не испортило: теперь он знал направление, и следующие недели превратились в череду крови, света, пыли, треска, вспышек и записей, которые он вёл больше для порядка, чем из настоящей необходимости. Бумаги в поселении всё ещё было мало, поэтому большую часть выводов он держал в памяти, а самые важные метки царапал углём на дощечках и кусках выскобленной коры.

Он пробовал всё: каплю крови, две, пять, пригоршню; менял напор света, скорость сжатия, спираль, плотность сердцевины и момент, когда надо было перестать давить и дать крови самой схватиться вокруг золотой искры.

Ошибок хватало, но малые кристаллы получались чаще всего. Иногда сразу. Иногда после двух-трёх попыток. Они были красивыми, яркими и совершенно отвратительными по характеру. После третьей такой вспышки он перестал считать это простой неудачей, а после пятой начал складывать самые нестабильные образцы отдельно.

Если вещь не хотела быть лампой, это ещё не значило, что она бесполезна. Иногда это значило, что вещь настойчиво просится в боеприпасы. Особенно если взрывается золотым светом: с Пустыми такое должно было разговаривать на языке, который они поймут быстро и без переводчика.

Средние кристаллы потребовали больше терпения. Капли не хватало, нескольких капель тоже. Малый объём крови держал свет плохо: сердцевина получалась слишком горячей, оболочка слишком тонкой, и вся конструкция либо гасла, либо трескалась, либо начинала вести себя так, будто внутри сидит маленький обиженный демон.

Пригоршня крови оказалась первым устойчивым шагом, не сразу, конечно. Сначала пригоршня крови просто испортила ему день, ладонь, рукав и настроение. Потом один опыт дал мутный красный камень, который светился красиво, но через сутки превратился в липкую крошку. Следующий прожил три дня и лопнул ночью с таким хлопком, что двое караульных прибежали на пустырь с копьями и лицами людей, заранее решивших: что бы здесь ни творилось, понимать это они не обязаны.

Постепенно он подобрал меру: кровь надо было сначала насытить мягко. Не заставлять. Не ломать. Дать ей принять свет как продолжение собственного тела, а уже потом сворачивать вокруг сердцевины слоями. Если торопиться, кристалл трескался. Если жалеть силу, получался тусклый камешек, который скорее украшал ладонь, чем работал. Если переборщить, пустырь получал ещё один чёрный круг в коллекцию.

Когда первый устойчивый средний кристалл наконец сформировался, он был размером примерно с куриное яйцо: тяжёлый для своего вида, тёплый, красно-золотой внутри, с плотной сердцевиной света и более тёмной оболочкой, похожей на застывшую кровь. Он лежал на камне посреди пустыря и светил ровно.

Не ярко, зато ровно, и это было важнее.

Он оставил его на ночь. Утром кристалл всё ещё светил. Через день – тоже. Через три дня он не погас, не треснул и не попытался самовольно превратить ближайшие кусты в пепел.

Тогда он отнёс его к одному из полей. Не к главным посадкам, конечно. До такого оптимизма он ещё не дошёл. Выбрал небольшой участок на краю, где росла капуста, несколько рядов зелени и жалкие экспериментальные кустики, которые местные уверенно называли полезными, но пока не могли объяснить, чем именно.

Кристалл поставили на плоский камень в центре участка. Сначала ничего не произошло, потом листья капусты чуть приподнялись, а к вечеру зелень стала ярче.

Через два дня разница была уже видна даже тем, кто обычно замечал изменения только после того, как они били по голове. Растения тянулись к кристаллу, но не выгорали. Не шли в безумный рост, как дерево под прямым потоком его света. Просто крепли. Ускорялись. Наливались соком.

Он долго стоял у края поля, скрестив руки на груди, и смотрел на это без лишних слов. Потом кивнул: средний кристалл его не заменял. Даже близко. Он светил слабее, медленнее, грубее. Не мог подстроиться под растение, не чувствовал границы, не менял поток от почвы к почве. Если сравнивать с ним самим, это была деревянная ложка рядом с хорошим инструментом.

Но ложкой тоже можно было есть. А главное – она не требовала, чтобы он лично стоял над каждым полем и изображал сельскохозяйственное солнце по расписанию.

Этого было достаточно.

Большие кристаллы оказались отдельной мерзостью.

Он подозревал это заранее. Любая вещь, которая должна была держать много света долго и стабильно, не могла обойтись парой капель крови и добрым словом. Но подозревать и делать – разные удовольствия. Второе, как обычно, пахло потом, железом и плохими решениями.

Для кристалла размером со страусиное яйцо крови требовалось много. Примерно литр.

Он мог себе это позволить. Тело восстанавливалось быстро, особенно в духовном мире и особенно при таком запасе рейрёку. Через некоторое время кровь возвращалась, слабость уходила, голова переставала неприятно звенеть, а мир снова начинал выглядеть не как место, где кто-то слишком резко убавил яркость.

Но удовольствие всё равно было ниже среднего, и после первой удачной попытки он некоторое время сидел на камне, ел всё, что принесли, и мрачно смотрел на результат. Перед ним лежал большой красно-золотой кристалл – тяжёлый, ровно светящийся и уже достаточно устойчивый, чтобы считать опыт удачным. Пальцы были холодными, в ушах неприятно шумело, а мысль подняться вызывала искреннее недоумение: зачем, если камень под ним уже почти удобный.

Большие образцы были тяжелее, плотнее и капризнее. Их нельзя было делать в раздражении, на усталости или грубым напором силы. Малый кристалл мог простить ошибку вспышкой. Средний – трещиной. Большой при неправильном сжатии грозил устроить на пустыре такое представление, после которого пришлось бы придумывать новое место для экспериментов.

Зато когда получалось, результат был серьёзным: большой кристалл светил не ярче всех, а глубже.

От него расходилось ровное золотое давление, не такое живое и тонкое, как от самого героя, но плотное, упрямое, долгое. Воздух рядом становился чище. Трава тянулась к нему. Мелкие насекомые сначала замирали, потом расползались подальше. А когда один из бывших бандитов, назначенный таскать камни, подошёл слишком близко и внезапно разрыдался без всякой понятной причины, герой сделал отдельную пометку: на слабые и грязные души крупные образцы действуют сильнее, чем ожидалось.

Не опасно, но бездумно использовать не стоило; эту фразу он за последние месяцы мысленно повторял слишком часто.

Не ставить рядом с детьми без проверки. Не давать в руки идиотам. Не разрешать местным умельцам «чуть-чуть подточить, господин, мы аккуратно». И главное – не верить предмету только потому, что он красиво светится.

Красиво светящиеся предметы вообще слишком часто оказывались началом плохих историй.

К исходу второй недели у него появилась первая грубая классификация, но на дощечке она выглядела куда скучнее, чем в жизни.

Малый кристалл мигал на плоском камне так, будто готов был сорваться в любой момент и очень этим гордился. Дешёвый по крови, капризный, бесполезный в хозяйстве – зато перспективный в оружии.

Средний лежал рядом и светил ровно, тепло, спокойно. Размером примерно с куриное яйцо, дорогой уже не только по силе, но и по крови. От него на ближайшие травинки ложилась золотая пыльца света, а значит, поля, дома, амулеты и небольшие очаги защиты переставали быть мечтой.

Большой давил тяжелее. Размером со страусиное яйцо, неприятный в изготовлении и требовательный к контролю. Даже он чувствовал в нём вес собственной крови и света. Такие образцы могли стать основой защитного периметра.

Кровь, устойчивость, назначение. Три простых признака, по которым теперь можно было строить не очередной трюк, а рабочую схему.

Ветер шевелил пыль у его ног.

За спиной, далеко за деревьями и домами, жили люди. Дети бегали по двору. Поля ждали света. Пустые где-то в округе всё ещё вынюхивали новую яркую точку жизни.

А он смотрел на три камня и впервые за долгое время видел не очередную личную технику, не красивый трюк и не удобный способ самому сделать больше.

Он видел начало системы: кривой, дорогой, опасной, требующей крови, проверки и постоянного надзора, но всё-таки системы.

Он поднял средний кристалл.

Тёплый свет лёг на пальцы, прошёл по ладони, отозвался где-то под кожей слабым знакомым эхом. Кристалл был его и уже не его: рождённый из крови, наполненный светом, отделённый от тела.

Маленький кусочек силы, которому не нужно было его постоянное присутствие.

Он долго смотрел на кристалл.

Потом тихо выдохнул.

До настоящей независимости посёлку было ещё далеко. Кристаллы не строили дома, не учили людей думать, не держали дисциплину и не заменяли меч, голову и тяжёлую работу. Они могли сломаться, привлечь лишнее внимание и однажды стать проблемой не меньшей, чем решением.

Но впервые за три месяца свет перестал быть только его руками, его ногами и его постоянным присутствием.

Маленький кристалл светил слабо, зато сам, и это меняло всё.