Текст книги "Bleach: Император душ. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Всеволод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 44 страниц)

Настоящим порядком всё это ещё не было, скорее черновиком порядка – кривым, грязным и местами матерящимся.

Дети вокруг стройки крутились постоянно. Не помогали – мешали с энтузиазмом, зато их можно было кормить в одном месте, считать примерно там же и постепенно объяснять: если тебя кормят, не надо тут же пытаться украсть миску соседа. Особенно если сосед сидит в полушаге и прекрасно видит твою руку. Некоторые понимали со второго раза, некоторые – с пятого. Один маленький паразит понял только после того, как у него самого увели ложку, и это, кажется, стало для него серьёзным жизненным потрясением.

Наблюдать за всем этим через сенсорную технику было почти приятно.

Потому что вместе с удобством пришла новая проблема: когда видишь слишком много, становится труднее делать вид, что ничего не заметил. Работник лёг у канавы – вижу. Кто-то потащил лишнюю горсть зерна – вижу. Двое подростков устроили драку за дохлую крысу неизвестного происхождения – к сожалению, тоже вижу.

Иногда незнание действительно благо.

Но в целом неделя вышла полезной.

К вечеру седьмого дня я сидел на крыльце дома Мацуры, пил местную заваренную траву, которую жители с большой натяжкой считали напитком, и почти лениво гонял щуп по окраинам. Не на полном внимании, а фоном – как человек, который научился читать вывески краем глаза и теперь раздражается, что раньше проходил мимо слепым.

Трава в чашке пахла пылью, корой и чьим-то неправильным решением высушить всё это вместе, а потом ещё и назвать напитком. Пить можно; второго комплимента я ей пока не придумал.

Именно в этот момент во двор вошёл Тамэо.

Хозяйственного управляющего я нашёл – точнее, Хана нашла, а я вовремя не стал мешать, – на третий день после площади. Сухой мужчина лет сорока пяти, с узким лицом, внимательными глазами и привычкой считать всё, что лежит, стоит, идёт, ест или делает вид, что работает. Даже смотрел он так, будто мысленно прикидывал, сколько пользы можно выжать из собеседника до полного износа. До меня он крутился возле кладовых одного из местных «уважаемых» людей, не лез в первые ряды, не махал ножом и, судя по всему, выжил именно потому, что умел быть полезным и незаметным.

Первый раз он понравился мне не поклоном, а тремя кривыми дощечками: еда, люди, инструменты. На первой – сколько осталось мешков. На второй – кто работает, кто болеет, а кто «болеет» только рядом с лопатой. На третьей – куда делись мотыги, верёвки и два ведра, которые вчера ещё были. Никакой красоты, зато впервые вместо слухов, нытья и чужих оправданий у меня на руках оказался учёт.

Редкое и очень ценное сочетание.

Тамэо не изображал спасителя посёлка. Не зажигал людей речами, не смотрел вдаль и не изображал верность до последней капли крови. Он просто приносил цифры, замечал пропажи и тихо ставил людей туда, где от них было меньше вреда и больше пользы. Для текущего этапа – почти роскошь.

Один раз он велел шестерым таскать камень к общему дому; до места дошли четверо, пятый «потерял верёвку», шестой «не понял, что сегодня». Тамэо вернулся, молча посмотрел на меня, получил кивок – и через десять минут оба уже тащили камень так старательно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Чудес он не творил, но после прежней каши даже такая кривоватая управляемость выглядела подарком.

Без него я бы до сих пор бегал по посёлку и лично выяснял, кто опять перепутал лопату с украшением интерьера.

Вслух я ему этого, конечно, не сказал. Людей вредно хвалить слишком рано: некоторые от этого расцветают, некоторые наглеют, а некоторые начинают думать, что теперь незаменимы. Последнее особенно вредно для здоровья.

Тамэо остановился внизу у крыльца, поправил край рукава и поклонился. Не до земли, не рабски, но достаточно низко, чтобы все вокруг поняли: иерархию он уважает и проверять её на прочность пока не собирается. Даже кланялся он экономно, без лишнего расхода позвоночника.

– Господин.

– Говори.

– Кузнецы сказали, руды хватит.

Я машинально провёл языком по зубам. Память услужливо подкинула вкус серой пыли после первого Пустого. Да. Именно поэтому я и велел искать руду ещё в первые дни после площади, а не таскать мне обломки старых ножей.

Я поставил чашку на край крыльца.

– Именно руды?

– Да, господин. Не старое железо. Часть из старых запасов, часть с выработки за ручьём, ещё немного выменяли у людей с северной дороги. Куски дрянные, но кузнец говорит: выбрать можно.

– Сколько?

Тамэо назвал число. Я посмотрел на него молча, и он правильно понял выражение моего лица, быстро добавив уже нормальным языком:

– На один большой клинок хватит, господин. Если не испортить.

Вот это было уже полезно.

Старое железо годилось для мотыг, скоб, петель и прочей хозяйственной радости. Для меча, которым я собирался бить то, что не должно существовать, хотелось начать с чистого материала, а не с перекованной неизвестно сколько раз дряни. Тамэо объяснений не ждал, и это тоже было одним из его достоинств.

– Кузницу подготовить. Старшего кузнеца – ко мне. Остальные пусть смотрят, помогают и не лезут под руку. Умирать сегодня никому не обязательно.

Тамэо кивнул.

– Да, господин.

– И ещё. Поля не останавливать. Канаву тоже. Если кто-то решит, что раз я ушёл к кузнецам, можно лечь и умереть рядом с лопатой, пусть сначала вспомнит площадь.

– Напомню, господин.

Сказано было ровно, без улыбки. Даже слишком ровно. Но я почему-то был уверен, что напомнит он качественно.

Хороший человек, возможно, даже слишком.

На следующее утро я пришёл в кузницу.

Кузница встретила жаром, копотью и запахом старого угля: маленькая, низкая и мрачная, как большинство мест, где люди пытаются подружить огонь, железо и собственные пальцы. Потолок почернел от копоти, горн сложили грубо, меха скрипели так, будто жаловались на жизнь, а наковальня видала вещи, о которых приличная наковальня предпочла бы молчать. Инструменты простые, но рабочие. Уже неплохо.

Старший кузнец, широколицый мужчина с седой щетиной и руками, которые могли бы отдельно от хозяина устроиться грузчиками, вытер ладони о засаленный передник и посмотрел на меня так, будто я пришёл лично оскорбить всю его профессию.

Я его понимал.

Большой светящийся господин, который вчера занимался законами, полями и бандитами, а сегодня решил сунуться к металлу, – зрелище тревожное. Особенно если ты всю жизнь работал с железом и прекрасно знаешь, сколько самоуверенных идиотов толчётся вокруг любой наковальни.

– Руду, – сказал я.

Кузнец молча показал подбородком.

Куски лежали в плетёных корзинах и на грубой ткани. Тёмные, бурые, местами с красноватыми прожилками, грязные, неровные – не подарок, но и не мусор.

Я присел рядом, взял первый кусок и пропустил через него тонкую струю рейрёку.

Металл ответил глухо.

Не звуком, скорее ощущением: где плотнее, где пусто, где грязь, где примесь, где есть смысл возиться, а где только злить кузнеца и огонь. В одной жизни я работал с металлом, который действительно пел при неправильной температуре. В другой – с рудой, которую приходилось очищать не только от шлака, но и от дурных намерений предыдущего владельца. Была ещё жизнь, где металл проще было уговорить, чем расплавить, но о ней я старался вспоминать редко. Слишком много там было разговоров с молотком.

Здесь всё было проще, грубее, а значит – приятнее.

– Этот в сторону, – сказал я, откладывая первый кусок. – Этот оставить. Этот бить мельче. Этот выбросить, если не хочешь потом материться на закалке.

Кузнец пару мгновений смотрел на меня, потом молча взял кусок, который я велел выбросить, расколол его и увидел внутри ту самую дрянь, которую я почувствовал рейрёку. Щека у него дёрнулась совсем чуть-чуть.

Кузнец больше не спорил. Только взял следующий кусок сам, протянул мне и уже не отвёл взгляда, когда я провёл по руде рейрёку. Пальцы у него чуть сжались на камне – не от страха, от интереса.

Уже лучше.

Работа началась.

Сначала руда. Дробить, выбирать, греть, отделять лишнее, снова дробить, снова выбирать. Пыль лезла в нос, жар сушил глаза, молотки отбивали такой ритм, будто кузница пыталась выбить из мира признание. Местные методы были грубыми, но не бесполезными. Люди здесь не были дураками, просто жили в дыре, где хорошее железо ценилось почти как хороший человек: редко встречалось, быстро разбиралось и обычно доставалось тем, у кого больше силы.

Я не пытался переделать всю металлургию за одно утро. Очень хотелось, конечно. Руки чесались, язык тоже – так и просился объяснить людям пару полезных вещей, а потом ещё пару, а потом случайно начать промышленную революцию. В голове всплывали печи, меха, способы очистки, уголь, температура, углерод, шлак – куча всего полезного и совершенно несвоевременного.

Я придушил в себе внутреннего инженера.

Пока мне требовался один хороший меч.

Рейрёку я давал понемногу. Сначала едва заметной струёй, пропуская её через отобранную руду, будто промывал не водой, а собственной душой. От этого под пальцами появлялось странное, сухое тепло, не похожее ни на жар горна, ни на обычный нагретый камень. Потом сильнее – на нагреве, когда металл начинал отвечать охотнее. Потом ещё сильнее, когда первые очищенные куски пошли в работу.

Никаких знаков, шёпотов и просьб к духам огня, которые в половине миров ещё и счёт выставили бы. Только металл, жар, молот и тонкая струя рейрёку, уходящая в заготовку удар за ударом. Я насыщал будущий металл собой, стараясь сделать так, чтобы клинок потом не был чужой железкой в руке, а принимал мою силу так же естественно, как тело принимает дыхание.

Красиво звучит, но на практике это были жара, пот, копоть, болящие плечи, привкус угля на языке и кузнец, который каждые десять минут смотрел так, будто хотел вырвать у меня молот и сделать всё нормально.

Я ему не давал.

На две недели кузница стала отдельным маленьким адом: жарким, копчёным и работающим по расписанию. Из неё выходили красные, злые и мокрые, как люди, проигравшие спор печке.

Днём там ревел горн, хлопали меха, звенел металл, а воздух дрожал от жара и рейрёку. Ночью я выходил наружу, садился под стеной, вытягивал ноги, пил воду так, будто собирался вернуть себе половину ручья, запускал щуп по окраинам и слушал, как посёлок пытается спать, воровать, ругаться и жить дальше. Спина в такие моменты сообщала, что героическое кузнечное дело ей не понравилось. Потом снова возвращался к металлу.

Руда стала слитком, слиток – полосой, полоса – заготовкой. Дальше началась самая упрямая часть: огонь, молот, рейрёку и медленное превращение железа в будущий меч.

С каждым днём я давил сильнее, но не грубо и не как на Мацуру, которому надо было быстро объяснить устройство мира через колени. Здесь давление было другим: ровным, глубоким, въедливым. Я прогонял рейрёку через металл на нагреве, на проковке, на отдыхе, на каждом важном переходе. Иногда заготовка отзывалась глухо. Иногда – почти звенела внутри моего восприятия.

В такие моменты я светился: сначала едва заметно, потом сильнее. Через две недели кузнецы почти привыкли, что во время работы мой голый торс покрывается золотым отблеском, а волосы ловят свет. Свет ложился на копоть, на мокрые от пота лица, на руки кузнецов и на красную полосу металла. Со стороны, наверное, почти свято. Вблизи – жарко, грязно, щиплет глаза и очень хочется пить.

Я работал без верхней одежды: только штаны и кожаный фартук. Иначе в этой духовке можно было свариться даже в теле Императора Человечества, а выглядеть величественно, когда с тебя течёт в три ручья, удаётся только очень уверенным статуям.

Кузнецы держались на расстоянии, помогали, когда я говорил, и молчали, когда хватало мудрости. Старший кузнец постепенно перестал выглядеть так, будто я убиваю его профессию. Теперь он смотрел на заготовку с той особой жадностью мастера, который видит неправильную, невозможную, но очень интересную работу.

Это я уважал.

К этому времени клинок ещё не был готов, но уже начинал становиться собой.

Заготовка лежала на наковальне тёмно-красной полосой, и я простукивал её кувалдой, выравнивая напряжение после очередного нагрева. До оружия ей было далеко: ни нормальной кромки, ни закалки, ни баланса. В бой с таким можно было выйти разве что ради красивой и очень глупой смерти. Удар сменялся поворотом, короткой паузой и тонкой струёй рейрёку через металл, после чего снова шёл удар. Пот скатывался по виску, но вытереть его было некогда.

Сенсорный щуп в это время шёл по привычному кругу.

Не постоянно и не на полную глубину. Я давно понял, что держать километр непрерывно – отличный способ заработать усталость и начать ненавидеть каждую козу в радиусе восприятия. Поэтому щуп проходил волнами: поля, ручей, дорога, окраина, пустошь, снова поля.

Разумеется, случилось это именно тогда, когда заготовка уже начинала походить на будущий меч, но ещё не могла принести никакой пользы. Мироздание всегда уважало чувство юмора. Своё.

На границе круга что-то появилось.

Я замер между ударами.

Кузнец поднял голову.

– Господин?

Я не ответил.

Щуп скользнул обратно – уже не фоном, а жёстко, почти рывком. На краю восприятия двигалась точка: быстро, неровно, со стороны пустошей, ещё за полями. Направление было слишком понятным. Не человек, не животное, не обычная душа и не знакомый шум поселения. От точки скребануло внутри так, что пальцы сами крепче сжали рукоять кувалды. Я уже знал этот мерзкий внутренний скрежет. Первый Пустой оставил после себя не только шрамы.

Пустой шёл к посёлку, быстро.

Кувалда вылетела из руки и грохнула на пол так, что один из подмастерьев подпрыгнул и едва не сунул локоть в ведро с водой. Я сорвал с себя кожаный фартук и бросил его в сторону. Рейрёку поднялась раньше, чем я успел сделать первый шаг; свет хлынул по коже, плечам и рукам – горячий, плотный.

– Пустой, – сказал я.

Старший кузнец побледнел.

– Где?.. господин?

– Уже близко.

И я сорвался с места.

Полтора месяца назад такой рывок закончился бы сломанным забором, трещинами в земле и моим искренним интересом к ближайшему дереву, с которым я едва не познакомился лицом. Теперь тело слушалось иначе. Не идеально – идеального в жизни вообще мало, а если оно появляется, значит, где-то рядом сидит подвох, – но достаточно хорошо.

Я вылетел из кузницы в одних штанах, босой, светящийся, с голым торсом и настроением человека, которому опять помешали нормально заняться железом. На коже ещё держался жар горна, в волосах – запах дыма.

Двор мелькнул под ногами. Потом улица. Потом люди, которые успели только повернуть головы на золотую вспышку. Я не давил землю, не рвал дороги, не оставлял за собой трещин. Ступни брали ровно столько силы, сколько нужно, корпус держал траекторию, сенсорика заранее отмечала препятствия: ребёнок с ведром справа, куча досок слева, старик у стены, коза на дороге, мать её за ногу.

Козу я обошёл, а она возмущённо мекнула мне вслед, будто это я нарушил правила дорожного движения. Очень хотелось записать это в список личных достижений дня. Коза, кажется, даже не оценила.

Со стороны я, наверное, выглядел как золотой метеорит, который с неприличной скоростью несётся через посёлок и почему-то никого не сносит. Люди шарахались уже после того, как я проносился мимо. Кто-то падал на колени. Кто-то просто хватался за стену. Один бывший бандит с мотыгой так и застыл посреди движения, вытянув руку, словно пытался указать мне дорогу, хотя я его уже давно обогнал.

Пустой был впереди, но до первых домов он не дошёл.

Я увидел его на краю полей: длинная тварь с белой маской, худыми конечностями и движениями, от которых у нормальной анатомии начался бы нервный тик. Он летел к поселению, вытянувшись всем телом, и уже раскрывал пасть для крика.

Не успел даже этого.

Мой свет настиг его раньше меня: золотая волна прокатилась по земле, траве и воздуху и ударила в Пустого широкой горячей полосой. Видимых ран не появилось. Его не разорвало, не прожгло, не окутало красивым пламенем для зрителей. Но тварь резко затормозила и закричала так, будто свет вцепился ей не в тело, а глубже.

Очень глубже.

Она развернулась вот так просто.

Только что неслась к посёлку, а через мгновение уже драпала обратно, теряя всю хищную решимость. Умная тварь. Жаль, поздно.

Я догнал её через несколько ударов сердца.

Драться не пришлось.

В первом бою такая тварь ещё заставила бы меня считать рёбра и выбирать, куда падать удобнее. Эта уже разворачивалась от одного света. Слабее? Возможно. Я быстрее? Тоже возможно. Разбираться можно было потом.

Я не замедлился, не стал выстраивать красивую стойку и не придумывал название приёма, за которое потом пришлось бы себя уважать меньше. Просто вложил силу в корпус, плечо и шаг, вошёл сбоку и ударил всем телом, не сдерживаясь.

Пустой разлетелся от удара.

Не отлетел, не упал и не получил впечатляющую трещину в маске, а именно разлетелся.

Меня протащило сквозь него, как раскалённый нож через мягкое масло. На миг вокруг стало слишком много серо-чёрной дряни, обрывков маски, духовной плоти и мерзкого пепла. Запах тоже был, хотя лучше бы его не было. Золотой свет тут же вспыхнул ярче и начал выжигать ошмётки прямо в воздухе, но часть всё равно успела попасть мне на грудь, плечо, лицо и, что особенно оскорбительно, в рот.

Я остановился уже за ним, развернулся, сплюнул и ещё несколько секунд выплёвывал остатки чужой посмертной биологии. Во рту было так, будто я лизнул пепельницу, в которой до этого умерла рыба.

– Тьфу.

Сплюнул ещё раз.

Провёл ладонью по лицу, размазал по щеке серую пыль, посмотрел на ладонь, потом на место, где только что был Пустой.

– Вот на такой случай мне и нужен меч.

Возвращался я уже медленнее, но не потому, что устал. Скорее потому, что рейрёку ещё стояла у самой кожи, а свет продолжал литься из меня волнами. После первого боя сияние держалось остаточным ореолом. Сейчас всё было иначе: сила поднималась легко, чисто, щедро, и я не успел сразу убрать её обратно.

Золотой свет расходился по округе, мягкими волнами проходил по траве, земле и краю полей. На окраине кто-то уже стоял на коленях, кто-то тянул руки к лицу, но я почти не замечал этого: был занят тем, что пытался не думать о вкусе Пустого во рту. Я шёл, стряхивал с груди пепел, морщился и думал, что меч надо было начинать ковать ещё вчера, позавчера, а лучше – в прошлой жизни, с доставкой сюда.

Поля тянулись вдоль дороги тёмными полосами свежей земли. От них пахло мокрой глиной, травой и человеческой усталостью.

За последние недели их успели привести хоть в какой-то порядок: убрать часть камней, разровнять борозды, подтянуть воду, вытоптать меньше обычного и посадить то, что местные с большой надеждой называли будущей едой. Пока всё это выглядело как грязь с амбициями.

Я прошёл мимо первой полосы, потом второй – и остановился.

Что-то в поле изменилось.

Сначала я не понял, что именно. Просто сенсорика зацепила то, чего секунду назад там не было: слишком живой отклик в обычной свежей земле, и я повернул голову.

В ближайшей борозде показался росток.

Росток был тонкий, зелёный, совсем маленький, но упрямый.

Потом рядом появился второй, следом третий.

Через несколько вдохов зелёная линия пошла дальше по борозде, будто кто-то невидимый проводил пальцем под землёй и будил семена одно за другим. Чем ближе был мой свет, тем быстрее проклёвывались ростки. Не взрослый урожай, конечно, и не сказочная поляна из детской книжки, а просто первые живые иглы – хрупкие, свежие и совершенно не собирающиеся ждать положенный срок. До еды отсюда было ещё далеко, зато поле хотя бы перестало выглядеть как пустая шутка.

Я медленно опустил взгляд.

Жухлая трава у моих ног стала зеленее. Не резко и не с фейерверком; просто выпрямилась, наполнилась цветом, будто кто-то снял с неё слой усталости. Сухие стебли рядом тоже ожили, а земля вокруг выглядела темнее, влажнее, здоровее.

Я стоял посреди дороги в одних штанах, босой, с голым торсом, перепачканный пылью Пустого, всё ещё светящийся как самодовольный фонарь, и смотрел, как свежее поле прямо на глазах выдаёт первые всходы.

На краю поля кто-то уронил мотыгу.

Звук вышел сухой, резкий и посреди общей тишины почти неприлично громкий; для такого маленького чуда – слишком громкий.

Я даже не повернулся. Потом медленно запустил пятерню в волосы и почесал затылок.

– Так, – сказал я.

Рейрёку продолжала идти волнами. Свет, который для Пустого был болью, для земли почему-то оказался совсем другой историей. Возможно, дело было в количестве или чистоте потока. Возможно, в том, что за последние недели я перестал лупить силой как дубиной по всему, что шевелится, и начал проводить её ровнее. А возможно, мироздание просто решило подкинуть мне новую задачу, потому что старых, видимо, было мало.

Я смотрел на ростки, а они нахально продолжали расти.

Где-то сбоку кто-то начал шептать молитву. Ещё кто-то опустился на колени. Один бывший бандит, кажется, икнул так же испуганно, как тот человек в доме неделю назад, когда я случайно ткнул его щупом.

Я их почти не слушал.

Я сделал полшага назад, и ближайшие ростки будто выдохнули, почти замерли. Стоило шагнуть вперёд, как они снова дрогнули и потянулись выше. Я посмотрел на них, потом на свои светящиеся руки, потом снова на борозду.

Ну конечно. Мало мне было Пустых, бандитов, детей и кузницы – теперь ещё и сельское хозяйство подкинуло задачу.

Бесплатно такие подарки обычно не раздают, значит, проверять придётся осторожно: расстояние, дозировка, семена, вода и прочая радость, которая превращает хорошую новость в работу. Но сам факт стоил того, чтобы пару секунд постоять и почесать затылок.

Я выдохнул, ещё раз глянул на зелёную линию в борозде и хмыкнул.

– Хм. Похоже, с едой обойдёмся меньшей кровью, чем я думал.