Текст книги "Хищник"

Автор книги: РуНикс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Я знаю. Возможно, я не убью тебя сейчас, – произнес босс. – Но могу сделать с тобой то же, что мы сделали со Жнецом.

Габриэль Виталио замолчал.

– Чертов ублюдок.

Тристан в удивлении вскинул брови. Кто такой Жнец и что они с ним сделали?

– Как я уже сказал, все кончено, Змей. Это означает, что начальник моей охраны может извалять тебя в грязи, мне все равно. Если ты не союзник, значит, ты враг.

– Ты глуп, если думаешь, что сумеешь угрозами заставить меня молчать, Ищейка, – тихо проговорил Габриэль Виталио. – Я могу сжечь твою империю дотла тем, что мне известно.

– Тогда готовься сгореть вместе со мной.

Тишина.

Тристан не понимал, что они имеют в виду, но затаил дыхание и оглядел всю комнату. Двое мужчин сверлили друг друга сердитыми взглядами через стол, а вокруг витало такое сильное напряжение, что Тристан почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Он тихонько потер их, стараясь успокоиться.

Возможно, ему стоит уйти. Пусть взрослые поговорят. Здесь его отец. Он разузнает о Луне все, что только можно.

Но Тристан не сдвинулся с места.

Его взгляд то и дело возвращался к малышке, сидевшей на столе среди мужчин, к малышке, которая, вероятно, последней из всех видела его сестру. К малышке, что с любопытством рассматривала ложку, которую схватила ручкой. Тристан прикусил губу и остался на месте.

Тишину нарушил голос его отца, а резкие слова были адресованы плохому человеку. Змею.

– Где девочки?

Змей стиснул зубы.

– Да откуда мне знать?

Отцу Тристана не понравился такой ответ.

В мгновение ока он достал пистолет и прицелился прямо в голову Змея, а босс спокойно сидел и наблюдал за происходящим.

Змей потянулся в карман. Отец Тристана помотал головой.

– Не рыпайся.

Тристан держался за колонну одной рукой, его мышцы инстинктивно напряглись. Не сводя глаз с разворачивающейся перед ним картины, Тристан быстро нагнулся и достал из носка швейцарский нож, который однажды украл из отцовского тайника на случай, если придется защищать Луну. Нож казался тяжелым в руке, но Тристан крепко держал его, готовый сражаться, если придется.

Отец повернулся к плохому человеку и заговорил так громко, что Тристан вздрогнул, и нож, выскользнув из руки, порезал ему ладонь. Кожу обожгло от боли, он прикусил губу, не желая выдавать свое присутствие, и вытер слезы, потекшие по щекам.

– Я знаю, что вы в курсе, Габриэль Виталио. Знаю, что вам что-то известно. Рассказывайте, иначе я за себя не отвечаю.

Змей усмехнулся.

– Жалкий ублюдок, ты хоть представляешь, что происходит?

Тристану хотелось ударить этого человека в лицо. Забыв о кровавой ране, он хотел ударить его и сломать ему нос. Его сестра пропала, а он смеется? Когда его собственная дочь только что вернулась?

Тристан еще не встречал таких людей. Никогда не желал знать таких людей. Людей, которые так злобно смеялись.

Он содрогнулся.

Его отец приставил пистолет ближе к лицу мужчины.

– Расскажите мне! Что вы знаете?

Мужчина хмыкнул.

– Хочешь, чтобы я рассказал ему, Ищейка? Хочешь, чтобы я рассказал, почему ты так сильно жаждешь разорвать Альянс?

Тристан посмотрел на босса, который застыл неподвижно.

– Вспоминай Жнеца каждый раз, когда захочешь открыть рот, Змей.

Виталио оскалился, но промолчал.

Отец Тристана щелкнул пальцами.

– Какое это имеет отношение к моей дочери?

Змей пожал плечами.

И тогда отец начал действовать.

Не успел Тристан и глазом моргнуть, как он направил пистолет прямо на маленькое пухлое личико, и яркие глаза стали зачарованно рассматривать оружие.

Тристан не мог дышать.

Рука отца перестала дрожать, взгляд стал пустым.

– Если не скажете мне то, что я хочу знать, – тихо сказал его отец, – она умрет. Ваша дочь за мою дочь.

Тристан в ужасе наблюдал за этой сценой, но оградил себя от дурных мыслей. Его отец просто пускал пыль в глаза. Пытался выяснить все о Луне и обманывал этого человека. Да. Так все и было.

Возможно, Тристан мог бы ему помочь, если Змей что-то предпримет.

Справившись с волнением, он вышел из-за колонны, но остался в тени и огляделся вокруг.

Его взгляд упал на пистолет, лежавший справа от него на небольшом столике возле стены. Не раздумывая Тристан тихо положил нож, который сжимал окровавленной рукой, на деревянную столешницу и взял пистолет. Он не знал, что это за пистолет и сколько в нем патронов. Он был тяжелым в его маленьких дрожащих ручках. Очень тяжелым.

Но Тристан поднял руки и направил пистолет на Змея, сняв его с предохранителя, как учил отец. Он приготовился в случае чего застрелить злодея, который не понимал, какое чудо ему было даровано, когда его дочь вернулась. Тристан сделал бы все, отдал бы все на свете, чтобы ему вернули сестру.

Он так сильно хотел вернуть свою сестренку.

Отец тоже по ней скучал. Поэтому и устроил этот блеф. Поэтому и пытался выведать информацию всеми доступными средствами. Тристан это понимал.

Он держал руки ровно, хотя они начали болеть, а порез на ладони пульсировать.

Стиснув зубы, чтобы не издать ни звука, Тристан неотрывно наблюдал из тени. Увидел, как Змей посмотрел на босса, как босс слегка покачал головой и как тот снова откинулся на спинку кресла.

– Я ничего не могу тебе сказать, – громко произнес Змей сдержанным тоном. – Делай что хочешь.

Кровь стучала в ушах. Люди босса навели оружие на людей Змея, а его отец целился маленькой девочке в голову. Тристан понимал, почему его отец так поступал, но не мог понять, почему все остальные делали это и почему никто не пытался их остановить.

Как человек мог поступать так с собственной дочерью?

Тристан напряженно сглотнул, ожидая, что отец опустит пистолет и предпримет что-то другое.

Он этого не сделал.

Сердце Тристана было готово выпрыгнуть из груди, пистолет трясся в дрожащих руках.

Почему он не опускает пистолет?

Почему не отходит от ребенка?

Почему никто ничего не делает?

– Последний шанс, Виталио, – тихо сказал отец.

Змей помотал головой. Тогда заговорил босс:

– Брось это, Дэвид.

«Убери пистолет, пап», – мысленно просил Тристан, чувствуя, как дрожат губы.

Его отец помотал головой.

– Его дочь за мою дочь.

«Отойди, пап».

Он не должен был здесь быть.

Он не должен был прокрадываться сюда и подсматривать.

Он не мог понять.

Он не понимал.

Господи, ну почему его папа не отходит? Ему было так страшно. Очень, очень страшно. Он хотел уйти.

Но ноги не слушались. Они отказывались слушаться.

Тристан пытался сдержать всхлипы, а сердце болезненно сжалось. Он просто хотел вернуться домой.

Хотел спать в своей кровати. Хотел вернуть свою сестру. Он хотел очутиться дома, но ноги будто приросли к полу.

Он не должен здесь быть.

Боже, ему так страшно.

Сердце билось настолько сильно, что он слышал его стук в ушах, в животе ощущалась тяжесть.

Все тело Тристана начало трястись, руки дрожали, болели, изнывали.

Его отец взвел курок, снимая пистолет с предохранителя.

Тристан заплакал, больше не в силах сдерживать слезы. Он очень любил своего папу. Но почему папа так делает? Он не понимал. Это не вернет Луну. Дыхание стало тяжелым.

Он увидел, как отец опустил палец на курок, увидел, как напряглись его мышцы, и с внезапной ясностью понял, что папа выстрелит.

Это не блеф. Не игра. Это вопрос жизни и смерти.

Тристан посмотрел в лицо отца и не увидел в нем ничего. Ни намека на то, что отражалось в нем, когда он смотрел на Луну. Ни намека на нежность.

Тристан ждал.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Палец отца дрогнул.

Вдох.

Выдох.

Палец начал давить на курок.

Тристан заскулил от страха.

И, не успев понять, что делает, нажал на курок.

От силы выстрела Тристан упал на пол, не выпуская пистолет из рук. По залу пронесся громкий хлопок, а вслед за ним брань, крики и плач девочки.

О боже.

Внезапный шум растворился на фоне, когда Тристан снова посмотрел на стол и увидел малышку, чье лицо было забрызгано кровью.

Не раздумывая, не думая вообще ни о чем, он вышел из укрытия и направился прямо к девочке, которая начала краснеть от сильного плача. Тристан дрожащими руками стер кровь с ее мягкого личика, позабыв о своей кровоточащей ладони.

Вместо того чтобы очистить ее кожу, он еще больше перепачкал ее кровью.

Папа очень жестоко его за это накажет.

Тристан повернулся, готовый извиниться за то, что выстрелил, понести любое наказание.

Сердце замерло.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Пистолет выпал из его руки и с громким стуком упал во внезапно наступившей тишине.

Тристан замотал головой.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Его отец неподвижно лежал на полу с открытыми глазами, уставившимися в потолок.

Прямо в центре его головы зияла дыра.

Дыра от пули.

Какое-то чувство обосновалось у Тристана в груди.

– Ты убил собственного отца?

Тристан услышал голос босса. Он услышал его вопрос, услышал слова, но продолжал смотреть на отца, отрицая случившееся в своем сердце.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

– Это его отец? – спросил кто-то.

– Как он смог прицелиться оттуда?

– Почему никто не знал, что он здесь?

– Какой безжалостный ребенок. Представь, каким он вырастет.

Слова.

О нем.

Звучат повсюду.

Вокруг него.

Одно слово.

На повторе.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

– Следующее блюдо будет готово, когда…

Голос матери заставил Тристана поднять голову. О боже, что же он наделал?

Тристан видел, как она резко остановилась на пороге, не сводя с него глаз.

– Тристан, что ты здесь делаешь? – Мать подошла к нему, сердито глядя на него.

Затем повернулась к боссу и заговорила:

– Простите его, мистер Марони. Он просто ребенок. Не знает, что делает…

Ее голос резко оборвался, а слова застряли в горле, как только взгляд устремился к его отцу.

Тристан видел, как она поднесла руки ко рту, по ее щекам потекли слезы, а из груди вырвался крик. Он так сильно сжимал челюсти, что они начали болеть.

– Кто? – голос матери дрогнул на единственном произнесенном слове.

Босс подошел к Тристану.

– Твой сын.

Взгляд матери резко устремился к нему, а на лице отразилось неверие. Тристан ждал, пока она молча смотрела на него, а на смену неверию пришел ужас, едва она прочла правду у него на лице. Ужас, который он увидел в ее глазах, уничтожил что-то внутри него. У Тристана задрожал подбородок, и он шагнул к матери, желая броситься в ее объятья и услышать, как она скажет ему, что все будет хорошо.

Но мать отпрянула от него, в ужасе разинув рот.

– Отойди от меня.

Тристан замер.

Мама долго смотрела на него, качая головой.

– Почему?

– Я… Оно… – Слова застряли в горле, не в силах вырваться.

Она отступила назад.

– Ты потерял сестру. Теперь ты убил своего отца. Моего мужа. Мою дочь.

Тристан сжал руки в кулаки, чтобы сдержаться и не потянуться к ней, но не произнес ни слова. Он ничего не мог сказать.

– Мой сын был милым мальчиком, – прошептала мать уже почти у самой двери. – Ты не такой, как он. Ты такой же, как они. Чудовище.

Что-то надломилось, непоправимо повредилось в его груди.

– Я больше не хочу тебя видеть, – ее голос дрогнул, и она скрылась за дверью, через которую вошла. – Ты мертв для меня.

Она ушла.

Тристан остался стоять.

Один.

Без своей сестренки.

Без папы.

Без мамы.

Среди мужчин, которые смотрели на него так, словно готовы сожрать его живьем.

И с маленькой девочкой, которая перестала плакать.

Девочкой, которая еще несколько минут назад была ему безразлична. Девочкой, ради которой он убил любимого отца.

Тристан посмотрел на нее: глаза опухли от слез, ярко сияя и мерцая, маленький ротик был розовым и мягким, пухлое личико измазано кровью его отца.

Трепет в груди, который он ощущал несколько минут назад, исчез. Вместо него появилось нечто иное. Что-то, чего он никогда прежде не чувствовал. Что-то, чего он не понимал. Что-то извращенное, уродливое и живое обосновалось в его груди, пока он смотрел, как она дышит благодаря ему. Что-то ядовитое просачивалось в его сердце, парализуя, убивая, пока он не лишился способности чувствовать.

Пока он не начал ощущать один только яд. Пока не начал видеть одно только ее лицо в его крови.

Тристан пролил кровь своего отца, чтобы защитить ее.

Мама назвала его чудовищем. Она была права. Он в мгновение ока превратился в чудовище, более злобное, чем все собравшиеся в этой комнате. И все из-за нее.

Потому что она заставила его сделать выбор. И у него ничего не осталось.

Никого.

Ничего.

Ничего, кроме этого чувства в груди. Тристан ухватился за него, глядя в ее лицо, запечатлевая его в своей памяти. Он смотрел в ее глаза, видел ее душу, навсегда запятнанную его кровью.

С этой ночи ее жизнь принадлежала ему. Он отказался от всего, чтобы она могла жить.

Ее жизнь принадлежала ему.

Он не знал, что будет с ней делать. Но она принадлежала ему.

– Идем со мной, мальчик.

До него донесся голос босса. Нет. Не босса. Он был боссом для его отца. А отец мертв.

Тристан Кейн тоже мертв. Вместо него родился кто-то другой. Тот, кто бесстрастно смотрел в блестящие темные глаза Лоренцо Марони.

Он молчал. Все внутри него отключилось, кроме странного горького чувства, которое он ощущал, когда смотрел на девочку. Собравшиеся вокруг люди рассматривали его – все гораздо больше него, с тяжелым оружием и силой, способной напугать его.

Он больше не боялся.

Тристан поклялся себе, что сегодня в последний раз он испытывал страх.

Больше никогда.

Тристан станет самым устрашающим из них.

Он спас ее и тем самым уничтожил себя. Глядя, как мужчина берет девочку на руки и уносит прочь, Тристан, не сводя с нее глаз, поклялся, что однажды заберет свой долг.

Глава 18
Выбор

Морана.

Настоящее время

Ей был незнаком этот тугой клубок из эмоций, обосновавшийся в груди. Он просто причинял ей боль.

Все болело. Вообще все.

Дрожащие руки, дрожащие губы, дрожащее сердце. Все.

Она не могла дышать. Воздух застрял где-то в груди рядом с изнывающим сердцем. В горле встал ком, а в животе возникла тяжесть, когда шум пролетевшего над головой самолета нарушил мертвую тишину кладбища.

Самолет прилетел и улетел.

А боль никуда не делась. Ей было больно.

Так больно, что она даже не думала, что способна ощущать такую сильную боль. Не думала, что человеку вообще может быть настолько больно.

Глаза защипало, и Морана заморгала. Годами приучая себя не проливать ни слезинки при посторонних, она не могла позволить ни одной упасть. Но разве обошлось бы одной слезой? Разве она прекратила бы плакать, когда тяжесть в груди с каждым вдохом будто становилась все сильнее и сильнее?

Ей хотелось визжать, пока в горле не станет так же больно, как и на сердце. Хотелось хрипеть, пока звук не растворится во внутренней пустоте. Хотелось кричать, но голос не слушался. Она не виновата.

Ни в чем не виновата.

Морана не сделала ничего плохого, кроме того, что существовала. Сам факт ее существования пробуждал в ней желание ломать кости.

Она выжила благодаря ему. Она ни в чем не виновата, но и он тоже. Она была невиновна, но в то же время запятнана кровью.

Его кровью.

Кровью его отца.

Кровью, которую он пролил, чтобы спасти ее, кровью, которой он ее отметил, пока пытался вытереть ей лицо.

Люди, которым была известна эта история, считали, что этим жестом он сделал заявление. Но она знала, знала, что он просто был милым мальчиком, который пытался вытереть кровь с лица невинного ребенка.

Боль и ярость, ненависть и смятение, сострадание и душевная боль сплелись внутри в тугой узел, который Морана ощущала в горле, смешались с кровью, что пульсировала во всем ее теле, слились воедино так, что она уже не могла отличить одно от другого, не понимала, кому какое чувство предназначалось.

Она закрыла глаза, а тело начало дрожать, не в силах вынести борьбы, происходившей в ее душе.

– Морана.

Срывающийся голос Амары заставил ее открыть глаза. В отличие от Мораны, она плакала открыто, а в ее глазах отражалась та же боль. Морана сама не могла постичь, сколь многим обязана ей за то, что Амара попросту рассказала правду, которую скрывали от нее всю жизнь, за то, что нарушила клятву и доверилась ей.

– Хочешь, чтобы я остановилась?

Морана помотала головой, напрочь лишившись голоса, утонувшего в ворохе нахлынувших на нее эмоций. Челюсть начала болеть от того, как сильно она ее сжимала. Ей нужно было знать. Знать о нем все, что только можно. Ее душа жаждала обрести знания, в которых ей отказывали. Ей необходимо было знать, чтобы понять его. Морану годами ограждали от правды, а он всегда являлся ключом к ней.

Ей нужно было знать.

Вытерев щеки маленькими ладошками с зеленым лаком на ногтях, который сочетался с необычным цветом ее глаз, Амара продолжила дрожащим, словно лист на ветру, голосом:

– Я познакомилась с Тристаном в тот же день, когда мистер Марони привел его в дом… – Взгляд красивых опухших глаз Амары остекленел, когда она погрузилась в воспоминания, заставляя Морану сильнее стиснуть зубы, едва она представила, что же произошло дальше.

– На нем была белая рубашка с длинными рукавами, забрызганная каплями крови, одна рука вся в крови, волосы растрепаны. Он был всего на два года старше меня, но казался намного, намного старше. Его глаза… Боже, Морана, его глаза… Они были такими безжизненными, – Амара содрогнулась, глядя в пустоту, а ее руки покрылись мурашками.

Она медленно потерла их.

– Мистер Марони сообщил всем, что он останется в имении. Он говорил о Тристане, но тот просто стоял, не двигаясь, не реагируя, а только блуждал по всем взглядом. Но он не смотрел ни на кого, он смотрел будто насквозь… будто ничего не видел… Было очень страшно видеть подобное от такого маленького мальчика.

Морана пыталась найти соответствие между тем, что рассказывала ей Амара, и тем, что она наблюдала сама. Она видела, как он смотрел на других: людей в казино, людей в амбаре, на толпу в ресторане. Помнила даже, что в ту первую ночь в Тенебре он смотрел на нее точно так же, пока не узнал, кто она такая, и не приставил нож к ее горлу.

Теперь, когда Моране стало известно об этом, она поняла, что с тех пор он больше ни разу не смотрел на нее пустым взглядом. В его глазах всегда что-то было. Он всегда взирал на нее пристальным, обжигающим взглядом.

Голос Амары ворвался в ее размышления, и порыв прохладного ветра взметнул прядь темных волос Мораны, пробирая ее до костей.

– Я помню, как тем вечером спрашивала о нем маму. Никто из наших не знал, почему постороннего привели в семью, тем более жить в имении. Такого никогда раньше не случалось. Но несколько дней спустя поползли слухи.

Морана обхватила себя руками, холод коснулся ее души, пока она ждала, когда Амара продолжит.

– Мама рассказала мне, что слышала, как прислуга шепталась о нем. Прислуге было всегда известно о том, что происходило в имении, но они никогда не говорили об этом из страха за свои семьи и за себя, а некоторые даже из-за личной преданности. Но они всё обсуждали между собой, а Тристан поднял настоящий переполох. Мама поведала мне об этих слухах, о том, что он хладнокровно убил своего отца в комнате, полной людей, о том, как он опасен, о том, что ему пророчили стать самым грозным человеком, когда он вырастет. Она велела мне держаться от него подальше. Все так и поступали. Мне стыдно признаться, но я сторонилась его, избегала, как и все остальные, потому что, само собой, мне было немного страшно.

– Ты была еще ребенком, – не сдержавшись, произнесла Морана хриплым тихим голосом.

Амара печально улыбнулась, теребя край кофты.

– И он тоже, Морана. Мы все забыли, что он тоже был ребенком.

Морана проглотила ком, вставший в горле, и сжала пальцами майку.

– То, что он был жутко молчаливым мальчиком, только усиливало настороженность, с которой все к нему относились. Люди болтали о нем, и, я уверена, он знал об этом, но сам никогда не произносил ни слова. Ни одного. Я впервые услышала, как он говорит, только спустя годы после его появления в доме.

Тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от воспоминаний, Амара продолжила:

– Мистер Марони взял со своих людей клятву хранить в тайне правду о Тристане – не по доброте душевной, если она ему вообще присуща, и не потому, что хотел защитить мальчика. О нет, а для того, чтобы человек, которым Тристан однажды станет, был перед ним в долгу.

Отвращение в голосе Амары передалось и Моране, и ее сердце сжалось. Ее поражала глубина жестокости их мира. Она прекрасно знала о происходящей здесь жестокости, и все равно это застало ее врасплох. В этом мире не было места невинности. Никакого. То, что маленький мальчик сделал, повинуясь инстинктам, стоило ему всего. Не потому, что кто-то хотел ему отомстить или убить. Нет. А потому, что кто-то попросту хотел его использовать. Его должны были любить и защищать. Что еще важнее, должны были простить. Но вместо этого его испытания только начались по воле людей, которые взяли его под крыло.

– Черт, – Морана, не зная, что еще сказать, шепотом произнесла единственное слово, которое идеально описывало ситуацию.

– Да. Но, будто этого было мало, его не подпускали к остальным детям в семье, поселили в отдельном крыле, – вспоминала Амара, и еще одна слеза скатилась по ее щеке, а сиплый голос задрожал. – В течение дня, когда остальные дети ходили в школу за пределами имения или играли, пока не наступало время тренировок, он сидел взаперти с частными наставниками. Лучшие люди Марони тренировали его, пытали, а он ни разу не проронил ни слова. Мама говорила, что порой слышала крики, когда заходила в то крыло. В какой-то момент все мы их слышали. Но никогда не слышали слов. А потом через какое-то время крики просто прекратились.

Морана закрыла глаза, а зародившиеся в ней ярость, желание убить всех этих людей, потребность убить их всех, уничтожить их так, как они уничтожили ребенка, были настолько сильными, что обернулись болью в сердце. Она вспомнила глубокие пятнистые шрамы, которые видела по всему его телу, следы от ожогов на спине. Сколько из них оставили эти люди? Сколько из них появилось, когда он был еще мальчишкой? Сколько из них едва не стоили ему жизни? Едва не довели до безумия?

По ее щеке скатилась слеза – слеза боли, злости, сострадания, – пока Морана не успела ее сдержать. Она позволила ей упасть и сделала глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

А затем открыла глаза.

– Продолжай.

Амара тихо вздохнула, и на ее лице отразилось раскаяние.

– Я никогда не прощу себя за то, что обходила его тогда стороной. Знаю, что была еще ребенком, но даже тогда я понимала, что так быть не должно. Понимала, что это неправильно. Но все же не сделала вообще ничего, чтобы ему помочь. И порой я задаюсь вопросом, а вдруг доброе слово, бескорыстный жест, рука дружбы сделали бы его жизнь немножко лучше…

Морана ничего не сказала. Не могла. Настолько сильная ярость кипела в ней.

Амара сглотнула, явно пытаясь с чем-то справиться, а потом сделала вдох и снова заговорила:

– Я видела его в имении на протяжении многих лет. Я бродила по особняку, играла с другими детьми, которые не были заняты обучением, или помогала маме и всегда мельком видела его все эти годы.

Проведя рукой по осунувшемуся лицу, она продолжила рассказ:

– Он всегда был в синяках. Иногда ходил прихрамывая. Иногда вообще едва мог идти. Но даже тогда никто не осмеливался пожалеть его или поговорить с ним. По прошествии нескольких лет стало очевидно, что он беспощаден. Его молчание только подкрепляло такое впечатление. Члены семьи избегали его потому, что он чужак, а посторонние – потому, что он все же часть семьи. Ему нигде не было места. И пускай никто с ним не связывался, говорить с ним тоже никто не хотел.

– Ч-что случилось потом? – спросила Морана, запинаясь, с трудом произнося слова.

Ее сердце сжималось, когда она думала о том несчастном мальчике и жалела, что не знала его в то время. Она тоже была ужасно одинока. И хоть росла Морана в окружении людей, но ей не с кем было даже поговорить. Возможно, она смогла бы протянуть ему руку дружбы, как бы невероятно это ни звучало. Быть может, они смогли бы скрасить друг другу одиночество.

Возможно…

Амара слегка улыбнулась, вырывая Морану из размышлений, и выражение ее лица смягчилось.

– Данте случился.

Морана нахмурилась, ничего не понимая.

Амара покачала головой с мягкой улыбкой, ее красивые глаза заблестели.

– Несколько лет спустя мистер Марони начал подготовку Данте с теми же людьми, которые на протяжении многих лет тренировали Тристана. Иногда они оба тренировались в одном и том же месте. Уже пошли разговоры о том, что Тристан возглавит семью, когда вырастет, а Данте был очевидным наследником как старший сын. Ситуацию усугубляло то, что Тристан почти не обращал ни на кого внимания и тем более ни с кем не разговаривал. Данте пытался с ним заговорить, но Тристан так быстро его затыкал… Он со всеми так себя вел. Говорил, только если к нему обращались, а чаще всего даже тогда молчал. Данте привык добиваться своего. Из-за этого между ними возникла серьезная напряженность.

Морана могла себе это представить.

– А потом однажды вечером после тренировки Данте не выдержал. Вывел Тристана из себя. Тристан пытался уйти, и Данте его ударил. Тристан сломал ему челюсть.

Амара замолчала.

– Он сломал челюсть старшему сыну Лоренцо Марони, боссу клана Тенебры.

Морана округлила глаза, а от мыслей о последствиях его поступка у нее перехватило дыхание и побежала дрожь по спине.

Ветер закружил вокруг них и принес опавшие листья им на колени.

– Его наказали? – шепотом спросила Морана, боясь услышать ответ.

Амара удивила ее, посмеявшись, и снова покачала головой.

– Мистер Марони созвал всех в особняк. Персонал тоже присутствовал, внимательно за всем наблюдая. В общем, он закатил эффектную сцену, требуя назвать виновника, желая знать, кто сломал челюсть его сыну. Он воспринял это как покушение на его честь или что-то в таком роде.

Морана подалась вперед, ее дыхание участилось.

– А потом?

На лице Амары оставалась все та же легкая улыбка.

– Данте ничего не сказал и даже не взглянул в сторону Тристана – он уже ненавидел своего отца. Но сказал Тристан. Помню, как сильно я была потрясена, когда Тристан без колебаний шагнул вперед. Мальчик вообще не ведал страха. Ни капли. Я видела, как взрослые мужчины испуганно дрожали перед Лоренцо Марони, а он… В общем, Марони попытался ненавязчиво его припугнуть…

Ветер усилился. Морана содрогнулась. Становилось все лучше и лучше.

– …и тогда я впервые услышала голос Тристана.

Морана приподняла брови, а сердце ускорило ритм.

– Что он сказал?

Восторг, отразившийся на лице Амары от одного только старого воспоминания, был под стать изумлению в ее голосе.

– Боже, я до сих пор помню все, будто это происходило вчера. Мистер Марони пригрозил Тристану, думая, что тот почувствует себя виноватым, испугается, может, проникнется уважением – одному Богу известно, о чем он думал, – а Тристан… Он подошел к мистеру Марони вплотную и сказал: «Если хоть раз наденете на меня поводок, я вас, на хрен, им задушу».

Морана ошарашенно хлопала глазами.

– Так и сказал?!

Амара кивнула.

– Если хоть раз наденете на меня поводок, я вас, на хрен, им задушу. Слово в слово.

Она пыталась осмыслить услышанное, когда ее захлестнуло потрясение.

– Сколько ему было?

– Четырнадцать.

Морана откинулась назад, чувствуя, будто из нее вышибли весь воздух.

Амара кивнула, словно прекрасно ее понимала.

– Он был бесстрашен, Морана. Тогда мы впервые увидели, как мальчик заткнул босса. А еще в тот момент Данте окончательно решил, что он в команде Тристана. А когда отец рассказал ему правду о Тристане, чтобы вынудить сына держаться от него подальше, то это лишь укрепило его решимость подружиться с мальчишкой.

– Значит, они стали одной командой? – переведя дух, спросила Морана.

– Да черта с два! – Амара покачала головой от приятных воспоминаний. – Внешне Данте всегда был обаятелен. Он мог соблазнить тебя в одно мгновение, а в следующее уже придумать миллион способов, как тебя убить, и ты бы об этом даже не узнала. Тристан совершенно ему не доверял, но и отделаться от него тоже не мог. Данте был и остается обманчиво упрямым. И пускай он являлся старшим сыном, который нес свою долю ответственности, Данте неоднократно шел против воли отца, продолжая общаться с Тристаном. Марони хотел, чтобы они соревновались. А те, по сути, оба послали его куда подальше. С годами у них сложились такие отношения – они не друзья и не братья, но у обоих нет других союзников в этой битве. С ними все сложно.

Морана молчала, переваривая услышанное.

Открутив крышку бутылки, которую держала в руках, Амара сделала глоток воды, медленно ее проглотила и, прислонившись спиной к надгробию, замолчала на долгое мгновение, пока Морана все осмысливала.

– Несколько лет спустя меня похитили, – хрипло произнесла Амара, и ее взгляд потускнел от воспоминаний. – Меня нашел Тристан.

Морана вздрогнула.

Амара кивнула.

– Да, он нашел меня и оставил с Данте, а сам разобрался с людьми, которые держали меня в плену. Только после этого я по-настоящему пообщалась с Тристаном. Пока я шла на поправку, он стал… более участливым, наверное, хоть это и не бросалось в глаза. Тогда я не знала, что случившееся стало для него болезненным ударом. Он оберегал меня. Не явно и никогда не делал этого при посторонних, но он просто… стал частью моей жизни. Разговаривал он мало, но то, как смотрел на меня, как слушал, когда я что-то рассказывала, говорило само за себя. Вот откуда я знаю, что он очень трепетно относится к женщинам и детям. Я уже много лет это за ним наблюдаю.

Морана начала понимать его глубинную потребность вставать на защиту слабых. То, что он пережил все это и не лишился потребности защищать, сказало Моране о нем больше, чем смогло бы что-либо другое, больше, чем смог бы показать он сам.

– Тристан никогда никому не доверял, Морана, – продолжила Амара полным печали голосом. – У него никогда не было для этого особых причин.

– Он доверяет тебе и Данте, – напомнила ей Морана.

Амара снова грустно улыбнулась.

– В некоторой степени. Он живет за своими стенами в полном одиночестве, безразличный ко всему миру. Нам позволено приближаться к этой стене, но ступать за нее – никогда. Вот почему его так сильно боятся. Все знают, что ему нечего терять. Из него вытравили все слабости. И что теперь? Ни одного слабого места. Ни единого. Я ни разу за все эти годы не видела его другим, кроме как исключительно беспощадным. Он не счастлив. Не печален. Он не страдает от боли. Он просто превратил себя в ничто…

«Я причинил тебе боль?»

Беспокойство в глазах, напряжение, с которым он задал этот вопрос, его неподвижно застывшее тело.

Ярость, бушевавшая в нем, когда Морана пришла к нему раненой. Страсть в глазах, когда он мысленно ее трахал. Брань, которой он разразился в душевой, когда до крови разбил руки.

Амара ошибалась – он не был никем. Он чувствовал.