![](/files/books/160/oblozhka-knigi-za-stenoy-iz-dikih-roz-si-372388.jpg)
Текст книги "За стеной из диких роз (СИ)"
Автор книги: Lett Lex
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
25
Пора в путь…
Пора в путь…
«Подожди, дай отдохнуть немного»
Пора в путь.
«Я так давно в пути…»
Но птица не унималась и её щебет продолжал осколками отлетать от каменных стен каморки, в которой держали девушку. Как получилось так, что она оказалась в этой темноте четырёх стен и впервые не пыталась покинуть их? Возможно, Анна и предприняла бы попытку побега, если бы у неё были силы, но теперь даже поднять голову было почти невыносимо. Сколько дней она провела здесь? Один? Три? Неделю? Она пыталась считать дни, но теряла сознание и счёт сбивался. Единственным был вопрос: а ждёт ли её Клод? Мысли о нём всё чаще захватывали её балансировавшее между сном и явью сознание и Анна испытывала горькое отчаяние, как будто уже навсегда потеряла Клода. Словно случилось что-то непоправимое, что она не могла объяснить, и всякую надежду на новую встречу можно было оставить. И всё же слабый огонёк веры в то, что ещё не всё потеряно, продолжал дрожать и светить, хотя все остальные огни погасли. В глубине души Анна уповала на одно чудо, самое последнее, которое поможет ей покинуть заточение, а дальше она справится сама. Жила ведь она как-то раньше без этого волшебства и теперь сможет, но голос разума твердил, что пора уже самой искать выход. Если бы только у неё были для этого силы!
Аннабелль было некого винить в своём ужасном положении, кроме самой себя. Это она поняла на третий день, когда закончились требования и мольбы отпустить её, в тот же день высохли слёзы. Казалось, в её теле не осталось лишней воды, и всё же каждый раз, когда звучал щебет птахи, солёные капли стекали по ничего не чувствовавшему лицу. Тяжёлая дверь приоткрывалась, на полу появлялась тарелка с едой и стакан воды, но Анна отказывалась есть.
– Желаете стакан воды? – звучало в её голове. Голос Илария был очень запоминающимся, только вот ей слышались не мягкие перекаты, которыми он постоянно говорил, а сдавленные выкрики, скрипучий от долгого крика голос, которым он говорил, стоя на эшафоте в день казни короля и королевы.
– Нет, – ответила Анна в день, когда в последний раз пришла проведать правителя и попросить избавить её от постоянного надзора.
– Конечно, я бы с радостью сделал это, если бы был здоров. Тогда я мог бы сам обеспечить Вашу безопасность, – он выразительно взглянул на неё, так что девушка потерялась под его взглядом. Она уже готова была согласиться и, точно заворожённая, уйти, но в последний момент взяла себя в руки.
– Мне не нужна Ваша защита, – уверенно сказала она и, немного подумав, добавила: – И всё же я благодарна Вам за участие. Я вылечу Вас и, надеюсь, это станет достойным завершением нашего с Вами знакомства. Мне давно пора в путь, – при этих словах она улыбнулась немного смущённо, будто совершила ошибку, которая осталась незамеченной. Иларий смотрел на неё в молчаливом несогласии, перекрещенные на груди руки сжались в кулаки, он наклонил голову коротким кивком и исподлобья начал следить за действиями девушки.
Анна достала из кармана небольшой флакон и протянула его мужчине. Правитель скептично осмотрел флакон с таким видом, точно ему нанесли смертельное оскорбление, и перевёл взгляд на повязки.
– Откуда мне знать… – начал он.
– Я уже однажды спасла Вам жизнь, – напомнила Анна.
– Вам определённо нравится такая власть над ней, – хищно оскалился он, сжатая в кулак ладонь упёрлась в бедро, правитель попытался сесть прямо и приосаниться, но это давалось ему с трудом и его величественная фигура от этого выглядела несколько по-животному, точно какой-нибудь зверь со старинного герба занял место человека.
– Я просто не хочу, чтобы Вы запомнили меня неблагодарной.
Она правда не хотела этого, так же как не хотела растерять своей доброты перед лицом человека, прославившегося своей жестокостью, и опуститься до его уровня. Повисло неловкое молчание и девушка решила, что в этот момент прощание будет как нельзя уместно. Она пожелала правителю скорейшего выздоровления и обернулась к двери, но та оказалась запертой. Позади послышался звонкий щелчок – Анна медленно обернулась, перед глазами возникали образы всего, что она могла бы увидеть. Иларий смотрел на неё обледеневшим взглядом поверх дула пистолета. Оружие могло сделать только один выстрел и каков был бы шанс, что он не промахнётся? Но поднимут шум, и хозяева будут точно не на стороне Аннабелль. Единственные, кто могли бы её защитить, исчезнут перед массой тех, кто вдруг пожелает погубить её.
«Пора в путь», – повторяла малиновка, словно не видя, что Аннабелль нужен не очередной призыв, а спасение.
Девушку обвинили в колдовстве. Сперва она пыталась защищаться и оправдываться, потом пыталась сбежать, но и это не помогло – правитель требовал либо её признания, либо повиновения, угрожал и наставлял оружие, но не спешил привести свои угрозы в исполнение. Каждый день он приходил в маленькую тесную комнатку, наскоро освобождённую кладовую, и лично спрашивал у Анны, готова ли она подтвердить обвинение или принять у правителя то, что он называл чувствами. Он обещал увезти её из Шамони и никто никогда не узнал бы о ней, даже если бы она оказалась ведьмой. Та не отвечала; не ела, когда на полу появлялась полная тарелка еды, не слушала ни уговоры, ни крики, и только думала о том, как бы скорее покинуть свою темницу. Череда дней и ночей сбилась, девушка уже не знала, который был день, лишь понимала, что непростительно опаздывает. А птица сидела на окне и повторяла своё неизменное: «Пора в путь».
От голода девушка стала совсем плоха, но, тем не менее, она отказывалась есть, даже когда кто-то насильно пытался накормить её – отворачивалась, давилась и задыхалась. Порой её начинало бить лихорадочной дрожью, по коже как будто разливалась пламя и в его отблесках Анна видела образы, казавшиеся забытыми или никогда не существовавшими. Среди них был и Клод. И девушка с мучительной болью вспоминала, что обещала вернуться к нему. Но их, как прежде, разделяла стена из шипастых стеблей шиповника, и принц, рассвирепев от ослепительной боли, отчаянно пытался преодолеть преграду – бросался прямиком на острые жала шипов, разрывая в клочья руки, лицо. Было ли это сном или очередным видением, посланным ведьмой, Анна не знала; в такие секунды душа её становилась сильнее тела, но недостаточно сильной, чтобы покинуть его темницу.
В очередной раз пришёл Иларий. В последнее время его визиты затягивались: он вставал перед лежавшей на полу девушкой и говорил: долго, сначала спокойно, потом всё громче и срывался на крик, угрожал смертью, потом снова затихал и продолжал говорить спокойно до очередной вспышки гнева. Анна не вслушивалась, ей не хватало сил, чтобы сконцентрироваться на его словах, вместо этого она молча смотрела на него, так быстро выздоровевшего после страшного перелома. При мысли об этом по лицу Аннабелль расползалась широкая улыбка, будто несмотря ни на что девушка оставалась победительницей. Судя по выражению лица и словам, произнесённым чуть слышно, Иларий и не думал оспаривать этот пьедестал. Если бы Анна слушала его, она бы услышала слова, полные раскаяния, и отчаянные признания во всём: в любви, в ненависти, в добрых и злых деяниях, но, столкнувшись с холодной безучастностью, горькое сожаление в нём опять превращалось в гнев. Мужчина кричал и топал ногами, тряс Аннабелль, но та не слышала его, словно что-то в ней умерло, а то немногое, что осталось живым, слышало всё то же: «Пора в путь. Пора в путь. Пора в путь».
Иларий, казалось, тоже слышал это, но для него в стенах комнаты звучал только назойливый щебет. Он замолчал и обернулся к окну. Птица смотрела на него любопытным взглядом, немного склонив голову на бок с таким видом, словно испытывала терпение Илария. Она не шевельнулась, даже когда мужчина громко затопал, двигаясь в её сторону, так сильно ему хотелось, чтобы хоть кто-нибудь слышал и боялся его. Но птица не испугалась: она только и делала, что продолжала беззаботно щебетать, даже когда мужчина схватил её и сдавил в своём тяжёлом кулаке. Почувствовав опасность, малиновка принялась щебетать громче и чаще, зовя на помощь, но её тонкий голосок ещё больше действовал мужчине на нервы. Он был готов окончательно сломать хрупкий позвоночник пташки, как вдруг холодная рука Аннабелль схватила его. Девушка из последних сил подтянулась и повисла на его свободной руке, без слов говоря: «отпусти». Если бы она произнесла это вслух, то в её тоне не было бы ни мольбы, ни приказа, и девушка молчала, отчасти надеясь, что тишина будет хоть сколько-то выразительнее её голоса.
Секунду спустя птица взмахнула крыльями и скрылась за окном. Она забилась куда-то под крышу и в новом убежище возобновила своё: «Пора в путь». Хватка Анны на руке Илария ослабла, девушка рухнула на пол. Куда подевалась та грация и загадочность, что прививались ей долгими стараниями Иветты? Где воспитанность, сложные фразы, вежливость, временами холодная, временами вполне дружелюбная? Их заменило отчаяние, состояние настолько жалкое, что даже самый жестокий палач не мог бы сдержать сочувствия. К сожалению, Анне было нужно не сочувствие. Она даже сама не понимала, что же ей всё-таки было необходимо. Вместе с гнетущей пустотой девушку наполняло чувство всепоглощающей любви, она была готова простить весь мир, если бы у неё была такая возможность. Даже Илария, Иветту, Эрвелин…
Иларий опустился на пол вместе с девушкой, аккуратно поддерживая её за плечи. Анна не помнила, как её голова оказалась у него на коленях, мужчина аккуратно перебирал пряди её волос, рассматривая, как солнце играет на их золотистых струнах, и продолжал говорить. Голос его опустился до невнятного бормотания и всё же в интонациях девушка улавливала всё: и признание, и мольбу, и боль, необъяснимую, её источник был неведом Иларию, он мучился, как животное от нанесённой охотником раны. Вдруг Аннабелль заговорила: «Отпусти меня. Мне давно пора, меня ждут, я обещала вернуться… Если я этого не сделаю, то погибну. Однажды я спасла твою жизнь, теперь спаси мою…». Она затихла, ожидая ответа. Из последних сил она подняла голову и взглянула Иларию в глаза, медленными движениями отползая всё дальше от него. Мужчина смотрел на неё с холодной скорбью и Анне было ужасно стыдно из-за той боли, что она ему причиняет, но поступить иначе она не могла и пробудившееся глубоко внутри хладнокровие позволяло ей закрывать глаза на все страдания, которые испытывали окружающие. Правитель поднялся и вышел из комнатки. Послышались шум и возня, Аннабелль прикрыла глаза, сбегая как можно дальше от воцарившейся суеты.
К реальности её вернули не слишком аккуратными похлопываниями по щекам. Иларий с бесстрастным видом перебросил её руку через свою шею и помог девушке подняться. Аннабелль стала слабо упираться. «Успокойся. Я отпускаю тебя», – рыкнул мужчина и волоком потащил едва переставлявшую ноги девушку из комнатки. На кухне, казавшейся заброшенной и превратившейся в склад оружия и кое-какого провианта, Иларий посадил девушку на стул и, покопавшись на загромождённых полках, сунул Анне в руки покрытый разводами флакон. Девушка рефлекторно сжала пальцы и продолжила слепо испуганно смотреть перед собой, в любой момент ожидая резкой смены настроения мужчины.
– Пей! – приказал Иларий. Анна вздрогнула и попробовала открыть флакон, но пальцы не слушались. Живот девушки вдруг скрутило от вспышки боли, настолько неожиданной, что Аннабелль выронила флакон. Тот чудом не разбился. Иларий поднял его и открыл.
– Это твоё варево, – с презрением сказал он. – Будешь как новая. К тому же, от него не хочется ни есть, ни спать, – задумчиво добавил мужчина. Анна взглянула на него, сжимая в руке флакон: правитель был истощён не меньше её – под глазами залегли огромные синяки, а кости черепа теперь были туго обтянуты кожей и казались такими острыми, словно были вырезаны изо льда. Девушка послушно сделала глоток и протянула остатки Иларию.
– Нет, я сыт этим по горло, – резко отказался тот.
– Оставьте на всякий случай, – с надеждой в голосе произнесла Аннабелль, правитель отмахнулся. Постепенно к девушке возвращались силы и ясность рассудка, словно не было этих голодных дней, проведённых на каменном полу. Она выпрямилась и посмотрела на Илария. Что-то изменилось в них обоих, но Анна поменялась куда больше. В её взгляде появилась небывалая твёрдость с примесью отчаяния, но девушке казалось, что это выражение всегда было с ней. Она медленно размяла руки и пальцы, шею.
– Пойдём, – вновь бросил ей правитель и поднялся из-за стола. Он снова подхватил девушку под плечо и помог встать.
Они вышли на улицу. Через несколько шагов Анна уже не нуждалась в поддержке Илария и шагала самостоятельно, сперва неуверенно, точно учась заново. Окончательно вернув себе власть над собственным телом, девушка смогла отвести взгляд от земли. Были ранние сумерки, мягко разбавлявшие дневную духоту, улицы были пусты, словно кто-то накинул траурный покров на деревню. Возле пары домов на голой земле спали люди Илария, от них отвратительно пахло спиртом, по земле вокруг них была разбросана еда, ещё хорошая, но покрытая таким количеством грязи и песка, что есть её было невозможно. В стоявшем неподалёку доме плакала девушка, где-то точили ножи.
В течение последней недели люди Илария причиняли слишком много беспокойства: пугали девушек, вваливались в кладовки, напивались и шастали по дворам, душили собак. В одно мгновение мужчины словно сорвались с цепи. Народ взывал к своему правителю, прося защиты, но тот не делал ничего, слишком занятый своими мыслями. Недовольство людей усилилось, когда он вдруг мгновенно исцелился спустя пару дней, как Аннабелль заперли в кладовой Фильбера. Запасы хозяева дома были вынуждены перенести в свою комнату, чтобы они не испортились и не достались свите, безнаказанно грабившей честных людей. За несколько дней деревня превратилась в живое кладбище, казалось, в ней никто не жил, и тем не менее, каждую ночь там устраивались весёлые гуляния. Иларию это было безразлично и негодование простых людей постепенного превращалось в смелость, словно кто-то невидимый нашёптывал им: «Вы сильнее него». В домах появлялись ножи и ружья, дети переносили из дома в дом тайные письма. Назревало что-то крайне опасное и жестокое, как революция, только в меньших масштабах, словно буря в стакане, и если Иларий вместе со своими людьми не собирался покинуть Шамони в ближайшее время, то весь этот ураган грозился обрушиться на них.
Все собрались у окна и смотрели, как правитель ведёт пленную колдунью к окраине деревни, где ждали привязанные лошади. Мужчина провёл Анну к своей кобылице, спокойно щипавшей нескошенную пшеницу, и помог подняться в седло. Напоследок он пожелал ей доброго пути и, когда девушка пустила лошадь рысью, ещё долго смотрел ей вслед. Вскоре она скрылась за чередой деревьев и вместе с ней, казалось, исчезли всякие звуки. Глухая тишина окутала деревню. Иларий поднёс ладонь ко рту и пронзительно свистнул. Потом ещё раз. Через несколько секунд вся его свита, теперь выглядевшая в точности, как банда разбойников, выстроилась перед ним.
– Собирайте манатки. Мы уезжаем, – хмуро сказал он. Мужчины с безразличным видом поплелись выполнять приказ, губы Виктора едва заметно тронула улыбка.
Отряд недосчитался одной лошади. Гаспар отдал Иларию своего коня, а сам думал идти пешком, раз уж так случилось, но Виктор нашёл решение – пропажу заменили конём Фильбера, на котором, в зависимости от настроения хозяина, могла ездить вся деревня. До этого покорный, соглашавшийся с Иларием во всём, как со старым другом, Фильбер разозлился. Откуда-то в его руке появился пистолет и, держа палец на спусковом крючке, мужчина выбежал на улицу. Гаспар, увидев его, быстро отвязал лошадь и, запрыгнув ей на спину, ускакал с криками: «Конфисковано». Позже Виктор признавал, что, возможно, такая наглость была излишней, но именно эта капля стала последней и слух о сумасшедшем правителе-разбойнике разошёлся по всей стране со скоростью ветра.
Как только они въехали в лес и немного отдалились от Шамони, Виктор с товарищами начали переглядываться, щелканье веток сливалось с щелчками осторожно взводимых курков. Заговорщики выстроились так, чтобы быстро расправиться с Иларием и его врачом, а потом, если будет нужно, с остальными. Виктор задержал дыхание и медленно потянулся рукой к пистолету – решающий выстрел отдали ему, во второй руке было зажато тонко скрученное письмо от консулата. Чем дальше они отъезжали, тем отчётливее Виктор испытывал необходимость стрелять, но всякий раз ему казалось, что он чувствует взгляд чьих-то глаз, и, нервно оглядываясь, он делал знак товарищам: «Ждите».
Вдруг Иларий съехал с тропы и стал заметно отдаляться от своей свиты. Виктор приказал повернуть следом за ним, но правитель остановил их.
– Я хочу проехаться в одиночестве. Следуйте дальше по маршруту, – не оборачиваясь, произнёс он и поехал на запад, вглядываясь, насколько это позволяли сумерки, в шелестящий ковёр леса.
– Вы уверены? – переспросил Виктор, но, не получив ответа, после секундных размышлений приказал остальным ехать дальше по маршруту.
– Виктор, – Гаспар выразительно взглянул на товарища, в его лице читалось готовое вылиться наружу негодование. Конечно, такой шанс мог вряд ли представиться во второй раз и юноша знал, что ему нужно было, не задумываясь, следовать за правителем, но тяжесть очередного убийства была сродни капле, способной переполнить чашу.
– Я знаю, – произнёс он, скрепя сердце. И снова по лицу Гаспара пробежала тень.
– Хорошо, – вздохнул он и, подъехав немного ближе, сказал: – Тебе будет лучше не возвращаться. Останься в какой-нибудь деревне, женись. Либо подожди, пока в столице всё уладится, а потом мы пошлём за тобой, – сказал мужчина с отцовской заботой и, положив свою тяжёлую руку на плечо юноше, подтолкнул его в сторону Илария. – Догоняй, а то уйдёт.
Виктор кивнул, губы его скривились в ироничной ухмылке. Он пустил лошадь галопом и вскоре остальные остались позади.
***
Над лесом сгущались сумерки, а среди деревьев, под сенью ветвей, стало совсем темно. Аннабелль прошептала лошади: «Следуй за проводником», и старалась не вывалиться из седла от периодически накатывавших на неё приступов смертельной усталости. Лошадь послушно преследовала малиновку, либо от того, что тоже слышала её зов, либо потому, что понимала слова Анны. Уже не было времени думать, делом чьих рук было это волшебство и было ли это вообще каким-либо родом магии, но опьяненная свободой и надеждой Аннабелль вдруг на пару минут почувствовала себя всесильной: она видела и чувствовала, как никогда раньше, слышала слова в шёпоте ветра, видела старые, морщинистые лица вековых деревьев, понимала голоса птиц и животных. Затем всё стихало, видения прекращались и наступала привычная тишина, но Анна была уверена, что всё это не было сном, словно какая-то магия просыпалась в ней самой.
Лес летел ей навстречу, деревья незаметно расступались, освобождая ей дорогу, и медленно сходились, скрывая её путь от тех глаз, которым не нужно было его знать. На тёмные кроны вновь начал обрушиваться ночной ветер, заставлявший ветки устрашающе трещать и щёлкать, будто бы подгоняя находившихся в лесу путников. Вдалеке гремели раскаты грома, небо скрывалось за пеленой чёрного облака, пожиравшего звёзды. Лошадь начала терять из виду проводника, а звонкое: «пора в путь» утихло, растворившись в грохоте, треске и шуме. Животное замерло, как вкопанное, и принялось боязливо перешагивать на одном месте. Анна попыталась уговорами и возгласами заставить лошадь продолжить путь, но чем больше девушка упрашивала, тем больше нервничала и пятилась кобылица. Тогда Анна решительно отбросила поводья и выбралась из седла.
Вслепую, ощупывая ногами землю, она пошла в том направлении, куда, как ей казалось, полетела малиновка. На мгновение раскаты грома прекратились и замерший в ожидании воздух вновь прорезал звонкий голос птицы. Анна радостно воскликнула и пошла вперёд увереннее, не боясь оступиться или упасть. Позади послышались торопливые шаги и испуганное ржание лошади. Почувствовав свободу, кобылица поспешила прочь на поиски своих собратьев. Вернувшись в Шамони, она их не нашла, зато стала прекрасной заменой угнанной лошади Фильбера.
Анна пробиралась сквозь лес пешком, останавливалась, прислушивалась в попытках уловить очередную подсказку от своего проводника, всматривалась в почти непроглядную темноту. Эти остановки начали занимать всё больше и больше времени, девушке уже начинало казаться, что она заблудилась, и сомнение становилось всё сильнее, как вдруг послышался тихий стрёкот и в прохладной темноте засияли десятки и сотни маленьких зеленоватых огоньков. «Пора в путь, пора в путь, пора в путь», – весело запела малиновка, возвращаясь к Анне в сопровождении одного из сияющих облаков. Маленькие светлячки осели на стволе дерева, стоявшего неподалёку, своим мерцанием подзывая Аннабелль. Второе дерево засияло в нескольких шагах от первого, а чуть дальше – ещё одно. Девушка уверенно шла от одного ствола к другому и при виде открывшейся ей дороги чувство триумфа переполнило Анну, и счастливый смех непроизвольно срывался с её губ. Но чем дальше она уходила, тем больше это предвкушение победы над всеми трудностями, что ей подбросила судьба, сменялось волнением перед предстоящей встречей. Она лихорадочно перебирала варианты, какой может быть эта встреча, что ей стоит сказать…
Однако довести эту мысль до конца ей не удалось. Летевшее перед ней облако светлячков замерло и осело на живой изгороди, сторожившей владения заколдованного принца, и всё вокруг осветилось волшебным мерцанием маленьких насекомых. Анна остановилась, задыхаясь от волнения, и, собравшись с силами, взмахнула рукой перед покрытыми шипами ветками, приказывая им расступиться. С тихим потрескиванием ветви, как огромные щупальца, стали отпускать друг друга, ослабляя причудливые узлы, в которые сами завязались. Вдруг из-под листьев появилась покрытая шрамами рука, а следом за ней вторая, затем и весь человек, скованный шипастыми побегами, как цепями. Ветви кустов не вгрызались в его тело с дикой яростью, но держали достаточно крепко, чтобы он не мог ни пошевелиться, ни упасть. Всё его лицо было покрыто свежими царапинами и новыми шрамами, так что узнать его теперь было почти невозможно. Анна осторожно протянула руку и коснулась огромного рубца, рассекавшего всю щёку. Клод вздрогнул и мотнул головой, Анна успокаивающе провела пальцами по его лицу, уговаривая открыть глаза. Он недоверчиво взглянул на девушку, но при виде её на его ссохшихся губах появилась добродушная улыбка, немного усталая, но в ней не было ни тени гнева или досады. Он лишь виновато кивнул, извиняясь за свой внешний вид.
– Вот, что бывает, если пытаешься сбежать от ведьмы, – улыбнулся он, в его чертах снова появилась эта беззлобная насмешка. Шипы неохотно отпускали своего пленника, и, наконец освободившись, Клод сделал шаг вперёд, покачнулся и опустился на колени в попытке удержать равновесие. Аннабелль упала рядом с ним, задыхаясь от избытка чувств, как и он.
– Я пришла за тобой, – выдавила она, давясь слезами.
– А я за тобой, – ответил Клод, обнимая её. Он осторожно, точно боясь сломать, прижимал к себе её тонкую фигуру, с трудом отказываясь верить, что это не сон и что через мгновение Анна не пропадёт, как мираж. Всё вокруг казалось ненастоящим: и оказавшаяся позади граница, и свет, и радость, но самой волшебной казалась Анна и Клод цеплялся за неё, чтобы она не исчезла вновь, только оказавшись рядом с ним. Казалось, они оставались в объятиях друг друга целую вечность.
Какая-то вспышка заставила его поднять взгляд. Наверное, это усилилось мерцание светлячков, разделявших их радость, или звёзды появились из-за объявшей небо тучи… В следующую секунду принц оттолкнул Анну в сторону и замер, оглушённый грохотом, раздавшимся прямо рядом с ними. Запахло порохом и дымом. Анна обернулась и увидела тень среди деревьев, державшую окутанный дымом пистолет. Светляки разлетелись, перепуганные шумом, и в последней вспышке их света Аннабелль увидела Илария. Не благородного влюблённого, не щедрого короля, а то воплощение жестокости, которое всегда выглядывало из-под каждой его маски. Казалось, он не смотрел на девушку, а только на поражённое им, пусть и случайно, чудовище, зажимавшее рану. Кровь тёмным пятном расползалась по ткани и окрашивала руки в багровый цвет.
Анна взглянула на Клода и отчётливо поняла, что заклятие снято и рана эта для Клода будет последней, словно кто-то невидимый сказал ей это на ухо. Осознав это, девушка стала отчаянно пытаться остановить кровь, не обращая внимания на приказ Клода уйти и на щелчки, с которыми Иларий перезаряжал пистолет. Порох сыпался на землю, а Анна рвала ткань и пыталась закрыть рану, пытаясь выхватить её из темноты полуослепшим взором. Она просила Клода не закрывать глаза и молила кого-то невидимого о помощи, но ничего не менялось, только руки девушки окрашивались от крови, вырывавшейся из раны. Осознавая собственное бессилие, Анна ещё отчаяннее пыталась сделать хоть что-нибудь. Она остановилась, только когда дуло пистолета упёрлось ей в затылок. Иларий ждал мольбы, рыданий, хоть чего-нибудь, но девушка молчала, слёзы замерли на ресницах, как последние капли дождя. Клод протянул руку и неловким движением смахнул одну, успокаивая Анну.
Девушка взглянула в его глаза, сверкавшие в темноте, как ночное небо. Её взор быстро привык к потёмкам и краем глаза Аннабелль уловила бледный лик, мелькнувший между деревьев. Ведьма улыбнулась ей из темноты. Анна напряжённо замерла, вспоминая её слова. Иларий продолжал говорить, требовал от неё ответа на вопрос, которого она не слышала, а он всё повторял слова: «любовь», «люби», «вечно», перемешивая их с угрозами, которые теперь показались Анне ничтожными. И вдруг она вспомнила слова, о которых не хотела и думать раньше. Они огнём вспыхнули перед её глазами, разрывая темноту.
Собрав всю смелость, что была у неё, Анна схватила Илария за руку и, отведя пистолет от себя, громко произнесла: «Я обмениваю человека на чудовище». В следующую секунду раздался выстрел, девушка упала на землю как раз в то мгновение, когда над её головой стрелами пронеслись несколько покрытых шипами ветвей. Аннабелль лежала на земле, закрыв глаза и стараясь не слышать ужасные крики, доносившиеся из трещавшей живой изгороди.
Вскоре всё стихло. Девушка не пошевелилась, только сильнее сжала ладонь Клода. Рядом послышались шаги и довольный тихий смех, что-то с глухим ударом упало на землю. Анна подняла голову, но рядом с ними никого не было, только почти пустой флакон серебрился в свете появившейся на небе луны. Без каких-либо сомнений девушка схватила последний подарок ведьмы и вылила содержимое прямиком в рану Клода, бледневшего и боровшегося за каждый вздох.