![](/files/books/160/oblozhka-knigi-za-stenoy-iz-dikih-roz-si-372388.jpg)
Текст книги "За стеной из диких роз (СИ)"
Автор книги: Lett Lex
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
Анна не без удовольствия представляла себе её разочарование, когда на следующую ночь ни детей, ни её самой не окажется в замке. Но к этому внутреннему ликованию добавлялась неприятная холодная горечь. Несмотря ни на что девушке было ужасно жаль уезжать.
Время близилось к полудню. Ехать в это время было почти невыносимо: солнце было в зените и даже ветер прятался в тень, сморённый жарой, лошади быстро уставали, а наездникам больше всего хотелось где-нибудь остановиться и переждать хотя бы пару часов. И всё же Аннабелль настояла, зная, что иначе ни за что не покинет замок. Это решение она объяснила пытавшемуся образумить её Клоду тем, что пока они будут ехать по лесу, то будут оставаться в спасительной тени, а когда выедут оттуда, будет уже далеко за полдень. Клод только покачал головой и с вынужденным спокойствием напомнил, что не смеет останавливать девушку. Аннабелль благодарно взглянула на него и сжала его холодную, точно омертвевшую руку. На секунду его ладонь ответно сжала её пальцы и тут же выпустила, но и этой короткой вспышки было достаточно, чтобы Анна обнадёженно улыбнулась. Отблеск той же надежды сверкнул в глазах Клода, когда их взгляды встретились. Он старался не смотреть на девушку, но никак не мог избежать этой как никогда яркой, болезненной радости, смешанной с восхищением, появлявшейся в его душе при взгляде на Анну. Принц предложил проводить их до границы владений. Аннабелль приняла это предложение со странной радостью, холодной и тягучей, ощущающейся только в моменты перед расставанием. В такие минуты новая встреча кажется хрустальным призраком и свет, проходящий сквозь его грани, становится ослепительно-ярким и в его лучах все чувства ощущаются как никогда отчётливо.
Дети словно осознали всю трогательность момента и вели себя крайне тихо. Жак усмирял сестру всякий раз, как та пыталась что-нибудь потрогать или зайти в какую-либо комнату. Со снисходительным видом он давал Аннабелль и Клоду насладиться каждой секундой прощания, про себя поражаясь причудам взрослых, расстававшихся, как ему казалось, на несколько дней. Элена была ещё слишком мала, чтобы хоть как-то понять это даже на уровне догадок, и легкомысленно перебегала от картинки к картинке, корчила рожицы зеркалам, а когда их скромная процессия оказалась в саду, её огромным глазам открылось целое поле возможностей. Столько пространства, цвета, звуков, запахов. Юный ум разрывался от желания объять всё вокруг и самоотверженно бунтовал против всяческих попыток сдержать это здоровое детское любопытство.
Выехали в течение получаса. Анна ехала на одной лошади с Эленой, Клод ехал с Жаком, недоверчиво поглядывая на маленького всадника, утверждавшего, что хорошо держится в седле. Он был настолько небольшого роста, что едва доставал до стремян, как высоко Клод их ни поднимал. Анна пыталась усмирить чересчур заботливого хозяина, но обычное близкое к безразличию спокойствие само периодически накатывало на хозяина замка. Вскоре они оказались на той поляне, где накануне встретили детей. Клод спешился и, в очередной раз подняв стремена для Жака, что было, в общем-то, бессмысленно, его ноги всё ещё не доставали, Клод сказал:
– Вам нужно назвать деревню, из которой вы приехали, и лошади сами отвезут вас, куда нужно.
Анна обернулась, чтобы проститься в последний раз, как вдруг в воздухе прозвенело громкое: «Шамони», и лошади сорвались с места. Девушка вцепилась в поводья и бросила на Клода прощальный взгляд – слишком мало, чтобы выразить всю горечь разлуки. Ей стало невыносимо жаль, но из-за чего – не знала сама Анна; её сердце словно вдруг разорвалось на две части: одна рвалась на волю, точно птица, увидевшая приоткрывшуюся дверцу клетки, другая же хотела как можно дольше оставаться в ставших привычными оковах. Уже за границей владений принца Анна думала, что сделала только хуже и лучше было вовсе не оглядываться, но в душе чувствовала всё ту же слабую радость надежды на новую встречу. О том же думал Клод.
20
С детьми ехать пришлось медленно, к тому же жара не покровительствовала галопу, и Аннабелль беспокоилась, что в пути они проведут куда больше времени, чем она рассчитывала. Её саму не пугала вероятность ночёвки под открытым небом, она уже вполне ощущала себя той путешественницей, которой была ещё в начале весны, но неожиданно пробудившийся материнский инстинкт заставлял девушку беспокоиться о детях, как о своих собственных. Внутренний голос непрестанно твердил: «Они ещё слишком малы, чтобы спать на голой земле. А если будет дождь?», на что голос разума устало отвечал: «Уймись».
Дети смирились с тем, что у них отныне есть спутница. Элена, уже давно испытывавшая к девушке почти родственническое доверие, наконец-то смогла дать волю чувствам. Она самозабвенно рассказывала о Шамони, родном доме, матери, пустой голубятне недалеко от деревни, слепой собаке, которая любит их с Жаком больше всех остальных детей. Анна всё пыталась спросить, далеко ли ехать до их дома, но малышка не давала ей и слова сказать, рассказывая истории одну за другой и получая от этого куда больше удовольствия, чем все её слушатели. Она болтала безостановочно и с упоением, как самая настоящая женщина, разве что её речь пока ещё была по-детски простой. Жак относился к излишней разговорчивости сестры настороженно, точно предчувствуя худшее. Ему явно это не нравилось, тем не менее, он неохотно дополнял истории Элены, всё с тем же выражением недовольства на лице. Он уже не вслушивался в то, что говорила сестра, воспринимал звуки её голоса как простой шум, и негодование на его лице сменялось мученическим смирением. Сложно представить, о чём мог думать столь юный ум, однако, так или иначе, Жак воспринимал болтливость Элены как испытание или бремя, которое рано или поздно перейдёт на плечи страдальца, решившего породниться с их семьёй. Анна почти без труда могла представить себе повзрослевшего Жака: хмурого, молчаливого, способного изъясняться с помощью одной только мимики. Он будет немного диковат, склонен к паранойе, пожалуй, и будет ценить семью ровно настолько, насколько будет считать её своей обузой. Бывают дети, которые рождены быть взрослыми, Жак уже в тот момент был слишком взрослым, и Аннабелль испытывала жалость к нему.
Анна надеялась, что они успеют доехать до Шамони после заката, но до того, как совсем стемнеет. Однако их путь оказался намного короче – солнце только начало клониться к горизонту, когда лес перед путешественниками начал редеть, делая их путь всё свободнее. Вскоре всадники выехали на небольшую равнину, со всех сторон окружённую лесом, точно кольцом. В самом сердце её располагалось поселение. В нём было не больше двадцати домов, издалека казавшихся совсем крошечными и такими аккуратными, словно были нарисованы. Вокруг него раскинулись широкие поля, блестевшие золотом в лучах солнца. В шелестящих золотых волнах появлялись и исчезали люди, оставляя за собой след из срезанных стеблей. Через это огромное поле вела только одна тропа, недостаточно широкая для лошадей. Путники покинули седла и дальше медленно шли вперёд пешком, разминая затёкшие ноги. Кони, почуяв свободу, тут же скрылись в лесу.
Деревня была настолько недалеко от замка, что Анна поражалась, как никто не знал о том, что он существует. Очень странно работало заклятье ведьмы, то пропускавшее чужаков, то скрывавшее замок от любопытных глаз. «Потому что оно слабеет с каждой минутой, что ты сопротивляешься его власти», – пронеслось эхом в её голове. Слышала ли Анна эти слова раньше или это был просто шелест ветра среди золотистых колосьев?
Дети уже убежали далеко вперёд по тропе, ведя руками по стеблям, заставляя их громко шелестеть. Анна пошла следом, высоко поднимая руки, чтобы не колоться о сухие колосья, но тем не менее, все её руки оказались покрыты красными точками, точно она шла по иглам. Колосья были всюду, даже в волосах, и Аннабелль останавливалась, чтобы достать их, а потом снова спешила догнать детей. Об их возвращении уже узнали в деревне, и все жители собрались на том конце тропы, ожидая брата с сестрой. О, Анна знала, что их ждёт: обвинение в жестокости, подробная история долгих поисков и всё в этом роде. Рослый мужчина с начавшей седеть бородой вцепился руками в собственные локти и посмотрел на детей; в его глазах полыхал гнев. Жак остановился перед ним, весёлость исчезла с его лица, он ответил мужчине не менее серьёзным взглядом, но, как правило, такое поведение ребёнка не вызывает ничего кроме умиления или ещё большего бешенства. Мужчина сжал челюсти так, что казалось, будто череп вот-вот не выдержит напряжения. Но данная ситуация вовсе не смутила Элену, радостно заявившую: «Мы нашли фею для мамы!». Сказав это с широченной улыбкой, она указала на Аннабелль, крайне неловко пробиравшуюся через колкие заросли пшеницы. В густой бороде мужчины на секунду появилась улыбка, гнев во взгляде немного унялся, но к нему почти тут же примешалось недоверие, стоило лишь Аннабелль предстать перед жителями Шамони.
Деревенские были совершенно обычным народом, казалось, его так же защищало заклятье, обрушившееся на замок, и жизнь шла своим чередом, обходя Шамони стороной. Это были мирные жители, совершенно не знавшие о революции, республике, умевшие только выращивать хлеб и продавать его в соседнем городке в дне пути от деревни. Казалось, они жили так ещё со средних веков, но жизнь их была настолько размеренной, что казалось невозможным упрекнуть их даже в вопиющей старомодности, и оставалось только позавидовать их неведению.
Аннабелль поздоровалась, несколько смутившись под десятками взглядов, сверливших её в абсолютном молчании. Только поля шумели вокруг, немного разбавляя напряжённую тишину.
– Меня зовут Анна, я лекарь из Имфи, – сказала она.
– Далеко же вы ушли, – произнёс грубым хриплым голосом мужчина, переведя взгляд с Аннабелль на детей. – Как это вы смогли пройти весь лес насквозь? – он недоверчиво посмотрел на них, и в его взгляде сквозила скрытая угроза. Анна вновь попробовала вмешаться.
– Мы встретились в лесу совершенно случайно. Я не смогла отказать им в помощи, когда узнала, в чём дело, – она подошла к детям и встала вплотную к ним, положив руки им на плечи.
– Да? – так же недовольно произнёс он. – Что ж, делайте своё дело, – слова звучали, как насмешка, и ножом полоснули по самолюбию Аннабелль. Она готова была ответить не менее резко, но дети, услышав разрешение, независимо от того, каким тоном оно было произнесено, тут же потащили девушку за собой.
– Как Вас зовут? – спросила она, уходя.
– Фильбер, – ответил за него Жак. – Его здесь все уважают.
Анна только понимающе кивнула. Человек не вызвал у неё ни капли уважения. Возможно, просто не стоило торопиться с выводами, она утешала себя тем, что в таких глухих деревнях сперва однозначно недолюбливают чужаков. Местным нужно время, чтобы привыкнуть к приезжей, а потом они, может, и сами не захотят её отпускать. Особенно, если она покажет себя хорошим целителем, знающим своё дело. Вот в этот момент началось волнение: мысль о том, что что-то может пойти не так, завертелась в сознании, вытесняя все остальные. С каждой секундой уверенность в возможной ошибке крепла, и осознание собственного бессилия, даже с медицинским справочником Морганьи в руках, делалось всё отчётливее, и избавиться от него можно было только взявшись за дело.
Они прошли среди домов, окруженных маленькими садами, не больше семи деревьев. Стены были выкрашены в яркие цвета, на подоконниках стояли горшки с цветами, возле некоторых домов лениво лежали собаки, любопытно поднимавшие головы, когда Анна проходила мимо. Всё было красивым и опрятным, и девушка уже начинала думать о том, что могла бы и полюбить эту симпатичную деревню с её недружелюбными жителями. Тогда время, которое ей предстоит провести здесь, не будет такой уж пыткой, разбавленной тоской и печальными вздохами. Так Анна думала ровно до того момента, как закончились чистые картинные домики. Взгляду девушки предстали три совершенно запущенных дома с плохими крышами, начавшими подгнивать досками. Окружавшие эти дома сады разрослись настолько, что превратились в маленькую почти непроходимую рощу. Рядом с ними стоял ещё один домик: ярко-красная черепица уже начала осыпаться, стены постепенно выцветали, но на подоконниках всё ещё были горшки с цветами, и белоснежные занавески развевались на ветру. Чувствовалось, что траурный плащ постепенно наползал на этот дом с соседних, но маленькое строение сопротивлялось увяданию, точно было живым.
Дети вбежали на крыльцо и забарабанили в дверь. За их голосами не было слышно ничего, что происходило в доме, раздался только лёгкий лязг отодвигающейся щеколды, а в следующую секунду Элена, с оглушительным: «мама», ворвалась внутрь. Вслед за ней вошёл её брат и Аннабелль. На каменном полу, обнимая дочь и сына, сидела маленькая, точно вылепленная из воска, женщина. На её жёлтой, восковой, коже можно было отличить следы рук мастера, сотворившего её: случайные, неровные мазки, но как бы реалистична ни была эта работа, в ней чувствовалась какая-то незавершённость. Она проскальзывала в усталых глазах, грустном рте, опущенных плечах. Будто во всём мире для этой женщины не нашлось крупицы счастья, и она отчаянно трудилась, чтобы заработать его. Возле крыльца и под окнами неторопливо скапливалась публика, постепенно подступая всё ближе, грозясь вот-вот войти в дом. Заметившая это Анна с совершенно невинным видом закрыла дверь перед зрителями, стараясь не прерывать трепетную сцену воссоединения семьи. Дети о чём-то громко говорили наперебой, стараясь перекричать друг друга и самих себя, а мать только сильнее обнимала их, улыбаясь изнурённо, но радостно.
Где-то через минуту объятия расцепились. Оскорблённая наглостью Анны публика вернулась к своим занятиям. Жак и Элена отпустили мать и встали рядом с ней, выжидающе глядя на гостью. Мать семейства медленно, с трудом поднялась на ноги, опираясь на палку, напоминавшую то ли посох, то ли костыль. Женщина была уже далеко не молодой, а измученный, болезненный вид добавлял ей ещё несколько лет, превращая человека в быстро тающую свечу.
– Меня зовут Анна. Я лекарь из Имфи, – представилась девушка.
– Селена, – сиплым голосом сказала женщина. – Мать этих сорванцов. Надеюсь, они не доставили неудобств? Как они себя вели?
– Лучше всех, – улыбнулась Анна, но ответной улыбки не получила. – Я хотела бы узнать, чем могу быть полезна. Расскажите мне о своей болезни: недомогания, обмороки, какие-нибудь другие симптомы..?
Но женщина не слушала её и с невозмутимым видом медленно шагала по коридору, тяжело переставляя ноги, почти не отрывая их от пола.
– Симптомы, болезни… – она усмехнулась. – Ничего страшного, девушка. У нас как бывает: человек заболел, а пару дней дома полежит – и здоров. Зря ты только в такую даль ехала.
– Вовсе не зря, – возмутилась Анна. – Я же вижу, что Вы больны. Вам нужно лечение.
– Какое лечение? – спросила она с такой снисходительностью, словно Аннабелль была маленьким ребёнком, сказавшим откровенную глупость. – Мне нужно детей растить, хлеб собирать, а не лечиться. Лечится пусть тот, у которого на это время есть. Но ты проходи-проходи. Уже вечер, а идти тебе некуда, как я посмотрю.
Сиплый голос резко контрастировал с ещё не старым лицом Селены, и от этого жалость в душе Аннабелль всколыхнулась с новой силой. Она готова была до последнего убеждать женщину в необходимости лечения, даже несмотря на то, что пока не знала, как именно будет делать это. Селена провела её на маленькую, до блеска вычищенную кухню и принялась хлопотать, вешая на очаг тяжелейший чайник. Дети принялись помогать ей, доставали посуду и кое-какую еду совершенно привычными, отточенными до автоматизма движениями. Аннабелль всё рвалась им помочь, но её, на правах гостьи, заставляли сидеть смирно и ждать, когда всё будет готово. У хозяйки тряслись руки, она едва ли не роняла чашки на стол, потом опиралась одной рукой о столешницу, а второй принималась расставлять предметы, извиняясь за свою неловкость. Пальцы не слушались её, Селена нервно улыбалась и пыталась говорить о чём-то: то о соседях, то о погоде. «Вчера пёс вот такую крысу принёс…»– говорила она, и на пять минут её мысли были захвачены этим воспоминанием, которое женщина пыталась описать максимально ярко. Иногда она не находила нужных слов и принималась рьяно жестикулировать, дрожащие руки и пальцы то сгибались, то выпрямлялись, добавляя движению гротеска. Селене и самой становилось не по себе, при виде причуд, которые вытворяют её собственные руки, но она продолжала делать вид, что всё в порядке. То же осознание и спасительный самообман читались в глазах Жака. Он пристально посмотрел на Аннабелль, без слов требуя, чтобы она сделала хоть что-то, в крайнем случае – чудо.
– У Вас такие заботливые дети. Так волновались за Вас, – сказала Анна, готовая болтать, убеждать, упрашивать, используя все доступные ей уловки, лишь бы не оставлять детей сиротами.
– Да, я сперва тоже испугалась, – кивнула Селена, – уж решила, что, никак, помираю, а тут ещё и Фильбер говорит, что дети убежали. Я, по правде сказать, даже думала, что им так лучше будет… не видеть моего конца. Но нет, выкарабкалась, – сказала она совершенно довольная собой. Лицо Аннабелль помрачнело.
– Боюсь, что это лишь временное облегчение, – начала она. – Многие болезни на время утихают, а потом возвращаются с новой силой. Может быть, Вы и правы, и болезнь полностью отступила, но я чувствую себя обязанной помочь Вам всем. Если Вы здоровы, то просто дайте мне убедиться в этом.
Селена явно уставала от нараставшей перепалки. Она опустила руки на стол и посмотрела на Аннабелль тем взглядом, которым обладают женщины, прошедшие через многие трудности и имеющие детей, взглядом, способным развернуть лошадь на полном скаку и остановить конец света, если тот грозится разбудить спящее дитя. Анна почувствовала, что легко сдаст позиции перед этой женщиной.
– За меня уже можно не бояться, не в том я возрасте, чтобы пугаться всякой простуды, – усмехнулась Селена. – У нас ведь как: двум смертям не бывать, одной – не миновать, – она взглянула на часы и покачала головой. – Однако уже поздно.
Анна хмуро посмотрела на часы и нехотя согласилась с хозяйкой. Негодование в ней клокотало, и девушка была готова забрать назад все слова об очаровательной ограниченности местных жителей. «Утро вечера мудренее», – подумала она, уверенная, что к утру женщина образумится, но смирение, написанное на лице Селены, ясно давало понять, что даже если болезнь начнёт сжигать её изнутри, она с должным спокойствием примет это, как испытание. Такая стойкость вызывала у Анны смешанные чувства: восхищение, жалость и злость, вспыхивавшую при виде того, как бедная мать добровольно губит собственную жизнь.
Селена провела её в большую комнату с одной кроватью, на которой спали дети, и парой набитых соломой тюфяков. На один из них она указала девушке и, сипло сказав: «Сейчас принесу одеяло», вышла из комнатки. Анна беглым взглядом окинула более чем скромное убранство комнатки: пару стульев, плетёный ящик, щетинившийся острыми прутьями, торчавшими во все стороны, высушенные цветы, обрывки ткани, бесполезный хлам, который дети хранили за неимением игрушек. Вдруг послышался глухой шум, волной прокатившийся по домику. Анна выскочила из комнаты и громко позвала хозяйку. Та не ответила.
Она лежала в кладовой под грудой обрушившихся на неё корзин и ящиков, волной хлынувших со сломавшейся верхней полки и сваливших хозяйку с ног. Женщина пыталась выбраться, одной рукой сжимая свою палку, а другой – вытащенное из завала одеяло. Подоспевшая Аннабелль быстро вытащила её из-под корзин, но устоять на ногах Селена никак не могла. Невооружённым глазом было видно, что каждое движение даётся ей с трудом и даже болью, но смириться с этим сама Селена не могла и продолжала, вопреки всему, двигаться и преодолевать мучившие её ощущения, ослепительно-яркими вспышками отдававшиеся во всём теле. Девушка подняла хозяйку и помогла ей добраться до постели. Женщина всё силилась встать, но Анна силой заставляла её оставаться в кровати до тех пор, пока Селена наконец не откинулась на подушку. Она отчаянно пыталась оставаться в сознании, пока Аннабелль кружила вокруг неё, определяя температуру и осматривая голову, лицо и руки в поисках каких-либо травм или признаков болезни. Анна панически ощупывала лоб Селены, пыталась говорить с ней, слушала звук её дыхания. Добиться ответа от женщины не удалось, уже через пару минут она провалилась в беспамятство. Аннабелль попросила детей принести кувшин с водой в комнату и приготовилась следить за больной на случай, если той вдруг станет хуже.
Послышался стук в дверь. С пронзительным «я открою» дети наперегонки бросились в коридор. Селена, казалось, слышала всё сквозь сон, она нахмурилась и замотала головой, точно пытаясь вырваться из объятий Морфея. Её лицо стало пунцовым от жара. Анна дала ей немного воды и промокнула лоб влажной тряпицей. Это было меньшее, что она могла сделать, и от этого Аннабелль чувствовала только вину. «Как мне помочь тебе?» – спрашивала она, глядя в измученное лицо очередного человека, нуждавшегося в помощи, но не желавшего её. В коридоре послышались голоса.
– Где мать? – раскатисто спросил Фильбер.
– Спит, – бросил ему Жак, он был уже готов закрыть дверь, когда мужчина вошёл в дом, всем своим видом давая понять, что дело, с которым он пришёл, крайне важное.
– Разбудите, – с невесомой нотой вежливости попросил он. – Будьте добры.
– Ей нездоровится, – нехотя сказал Жак, надеясь, что хотя бы это заставит незваного гостя уйти.
Но Фильбер только пожал плечами и прошёл в дом с видом полноправного хозяина. В общем-то, он им и был, старейшиной, вершившим едва ли не всё, что происходило в его деревеньке. Он вошёл в комнату, где лежала Селена. Присутствие Аннабелль его явно не обрадовало, но, увидев девушку, он с облегчением оставил маску вежливости, радушия и какого-никакого участия. Анна напряглась при взгляде на его преобразившееся, сделавшееся ещё более суровым и холодным, лицо. Идея принять беззащитный вид вспыхнула слишком поздно, в тот самый момент, когда девушка ответила вошедшему не менее воинственным взглядом, чем его собственный. Фильбер снисходительно улыбнулся. Этот человек обладал тем удивительным лицом, на котором любое выражение принимало оттенок оскорбления, и Анну от обиды удерживало только то, что этот мужчина ещё не успел сделать ничего, что могло бы превратить его в её врага.
– Не беспокойтесь, мадемуазель, – произнёс он с обыкновенным деревенским выговором, но при этом чрезвычайно важно, словно был на приёме. – Я пришёл с миром. И, к слову сказать, шёл я как раз поговорить с Вами. Не беспокойтесь, я человек сведущий, так что мы с Вами друг друга поймём.
Анна внимательно, едва ли не с подозрением, оглядела его и, вдруг опомнившись, дружелюбно улыбнулась. Она точно разом забыла все правила приличия, и вновь напоминала себе их вместе с тем, что должна быть несмотря ни на что быть весёлой и доброй. «Доброй»… За день это слово вовсе стёрлось из памяти, но, вспомнив о нём, о том, что это часть её самой, Анна вдруг ощутила спокойствие, о котором мечтала. Исчезли паника и волнение, она вновь стала самой собой, лишь неприятная глухая боль, точно трещинка в глубине души, всё ещё давала знать о себе.
– Я буду рада помочь Вам, – с готовностью сказала Аннабелль и перевела взгляд на Селену. – Я пока не знаю, что с ней. Судя по всему – воспаление, но я не могу определить, где, если она сама мне не скажет. А она, скорее всего, не скажет.
– Конечно, не скажет, – безо всякой жалости или сочувствия усмехнулся Фильбер. – У нас народ простой: умирать – так умирать. Вам бы смириться, да уехать. Если человек решил умирать, то как ты ни старайся – а своего добьётся.
– Она ведь совсем молода, – возразила Анна. – У неё двое детей, которых она любит.
– Ну, дети-то одни не останутся. Здесь всегда есть, кому за ними посмотреть. А Вы, – он сделал ещё один шаг в сторону Аннабелль, – чем Селену запирать, дайте ей дожить свои дни счастливо. Она уже смирилась, поверьте. Она мне как сестра. У неё и отец, и бабка рано умерли, рассыпались на глазах за пару недель. И она рассыплется.
– Как Вы можете так говорить? – громким шёпотом произнесла Аннабелль. – Вы предлагаете мне покинуть больного человека, которому я могу помочь? И после этого Вы называете себя человеком сведущим?
– «Чем труднее жить – тем легче умирать», – всё с тем же безучастным видом произнёс мужчина. – Вот что, мадемуазель, – сказал он. – Сегодня – ночуете, а завтра – уезжаете в свой дорогой город. Там без Вас, наверное, скучают. Не думайте, что я пытаюсь от Вас избавиться, нет. Я просто экономлю Ваше время, Вы и так слишком много на нас потратили.
Он развернулся, давая понять, что не намерен продолжать разговор, и вышел из комнаты. Послышалось, как захлопнулась за ним дверь. Анна хмуро посмотрела в пустой дверной проём. На секунду в нём появились дети, заглянули в комнату и ушли дальше. Во всех их действиях отчётливо читалось желание не мешать целительнице. Аннабелль перевела взгляд на Селену, её лицо даже во сне выглядело уставшим. Девушку пронзило двойственное чувство, она отчётливо понимала, что в чём-то Фильбер был ужасно прав – если Селена не желает помощи Аннабелль, то всякое лечение будет бессмысленно. Но одновременно с этим Анна не могла так просто отказаться от пациентки. Чувство ответственности перед собой, перед детьми, заставляло девушку терпеливо ждать и надеяться, что ей дадут возможность оказать помощь.