Текст книги "Вне сценария: Чужой канон (СИ)"

Автор книги: Kanon_Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Kanon_Off
«Вне сценария: Чужой канон»

Глава 1. Сыворотка Z

– Двигай, Владос, сука, двигай! – Макс хрипел, захлебываясь матом и кашлем.

Он тащил меня за лямку разгрузки, рывками, упираясь сапогами в размокшие стенки траншеи. Его лицо было серой маской из грязи, только зубы скалились в каком-то животном оскале. Сверху накрывало так, что воздух казался твердым – прилёт за прилётом, 120-е мины долбили в шахматном порядке. Земля не просто дрожала, она ходила ходуном под нами.

– Макс, нога… – выдохнул я, пытаясь зацепиться здоровой рукой за выступ. – Не идет, сука…

– Заткнись! Переставляй, вторую! – он дернул меня так, что шея хрустнула. – Еще немного. Давай, Владос, еще чуть-чуть…

Раскатистый, сухой «выход» совсем рядом, а через секунду прилет… мир просто вывернуло наизнанку. Нас подкинуло, перекрутило в воздухе и впечатало в борт сгоревшей «коробочки». В ушах встал сплошной, плотный звон.

Я открыл глаза и увидел его. Макс лежал прямо на мне, придавив своей массой. Каска слетела, обнажив бритый затылок. Из распоротого горла густая, почти черная кровь хлестала мне прямо в лицо, заливая глаза, затекая в рот. Она была соленой, липкой и невыносимо горячей.

– Братан, ээй… – я попытался оттолкнуть его, но руки были как ватные.

Он смотрел на меня. Взгляд был уже не безумный, а какой-то пустой, остекленевший. Он пытался вдохнуть, губы шевелились, выталкивая кровавую пену, но вместо слов был только жуткий, свистящий хрип – осколок прошил гортань насквозь. Макс дернулся в последний раз, его пальцы судорожно впились в мой рукав и обмякли. Он просто затих, завалившись всем мертвым весом мне на грудь.

И именно в этот момент я почувствовал её.

Боль была единственным, что имело смысл. Честная. Пульсирующая. Она держала меня в реальности крепче любого паспорта. Пока она была – я понимал, что я еще здесь, а не растворился в этой проклятой серой жиже из грязи, пороха и говна.

Пуля, дура – рыскучая, подлая сука – вошла в колено и превратила сустав в крошево. Эта тупая резь не давала мне окончательно отъехать. Моё личное доказательство, что я ещё живой.

Вокруг – липкий запах чернозёма, мазута и соляры. Дождь месил глину с кровью. Я до сих пор помню свои пальцы: чёрные от копоти, скользкие от юшки Макса и от какой-то упрямой, дебильной надежды, когда я пытался заткнуть дыру в штанах штатным жгутом, который дубел на холоде.

Кровь уходила в землю толчками, горячая, почти черная в свете ракет. Земля жрала её охотно, причмокивая. Вместе с этой жижей из меня по капле уходил свет.

Последняя мысль была простой и тупой, как удар прикладом в зубы: только бы не в плен. Хоть на куски, хоть в фарш – только не туда. Лучше сдохнуть здесь, в этом чернозёме, пока он еще теплый от моей крови.

А потом мир просто выключился. Без предупреждения. Без титров. Щёлк – и всё. Абсолютный ноль.

Очнулся я уже в другом режиме.

Ни мата санитаров, ни вони немытых тел в госпитале, ни привычного скрипа ржавой каталки. Стояла такая стерильная, мать её, тишина, что в ушах начало звенеть от избыточного давления. Свет был везде – не из ламп, не из окон, он шел отовсюду сразу. Ровный, дорогой, «мертвый» белый свет, от которого глазные яблоки начинали зудеть внутри орбит.

В затылке сверлил тонкий, высокочастотный гул, будто мне в череп засунули стоматологический бор и начали медленно, со смаком, вскрывать кость.

– Да что за… – я попытался дёрнуться, чтобы сбросить этот морок.

Тело ответило такой тяжестью, будто меня живьем закатали в асфальт. Каждое микродвижение – словно я лежал на дне океана под слоем жидкого свинца. Колено… я же четко помню, как оно лопнуло там, в грязи. Хрустнуло, как сухая ветка на морозе. Я физически ощущал, как обломки костей трутся друг о друга.

А сейчас под бинтами вместо боли было движение.

Это не было заживлением в привычном смысле. Организм не латал себя – он перестраивался. Я чувствовал, как внутри раздробленного сустава что-то живое и холодное перемалывает осколки костей, превращая их в пыль, а на их месте выстраивает новую, неестественно плотную структуру. Это был звук мелкого гравия, перетираемого в жерновах, только этот звук шел изнутри моей собственной ноги. Казалось, если я сейчас вскрою бинты, то увижу там не мясо, а шевелящийся клубок белесых червей или нано-нитей, которые сшивают меня заново, игнорируя биологию. Каждая клетка орала от этого чужеродного вторжения, а я мог только лежать и слушать, как мой собственный скелет становится мне чужим.

Возникло мерзкое, тошнотворное ощущение, что я перестал быть органикой. Что я теперь – запчасть на стенде, которую какой-то криворукий мастер решил проапгрейдить.

– He’s awake. Check the vitals.

Голос прозвучал как удар хлыстом. Сухой, наждачный. Английский.

Я дёрнулся, и в висках словно взорвались петарды. Цвета поплыли, а звук стал таким громким, что я услышал, как шуршит халат этого врача о его же штаны.

– Чё?.. Эй! Вы кто нахер такие?! – я попытался заорать, но из горла вылетел какой-то нечеловеческий хрип, похожий на скрежет металла по стеклу.

В палату зашёл седой тип. Лицо лощеное, холеное, морщины глубокие, как траншеи, но идеально симметричные. Белый халат резал глаза своей чистотой. На груди эмблема: Presbyterian Hospital of NY.

– Нью-Йорк?.. – я выдавил это слово, и оно показалось мне самым абсурдным сочетанием звуков во вселенной. – Вы издеваетесь? Какой, нахер, Нью-Йорк?!

Я рванулся приподняться, забыв про всё. Мышцы отозвались странным, пугающим гулом, как трансформаторная будка. Но тело осталось лежать. Я был заперт в собственном мясе.

– Where am I?! – рявкнул я так, что у девки-ассистентки за его спиной планшет едва не вылетел из рук.

Врач улыбнулся. Аккуратно так, профессионально. Как улыбаются неизлечимо больным или породистым собакам перед уколом. Начал что-то втирать, быстро, глотая слова. Я ловил только куски, которые не лезли в голову: battlefield rescue, experimental surgery, unidentified donor.

– Донор? – я хрипло заржал, чувствуя, как по подбородку течет липкая слюна. – Вы меня на разборку пустили, суки? Прямо с передка вывезли, чтобы органы продать?

Он молча поднял пустой пакет из-под плазмы. На нем не было ни одной официальной печати. Только корявая наклейка с какими-то зубодробительными формулами и жирная чёрная метка в углу. Символ смерти или знак качества для тех, кто закупается в «тёмной» сети.

Врач повернулся к девке и, явно решив, что я в бреду и ничего не соображаю, быстро бросил:

– The Z-serum worked. That General… his DNA is stable in the subject. We used the Zod-derived sample.

– Что за Зод?! – Вы чё, совсем там ахирели сссуки в своем Нью-Йорке?!

Слово «Зод» упало в память, как раскаленный кусок урана. Я не знал, кто это, но у меня волосы на загривке дыбом встали. Так произносят имена демонов или химического оружия массового поражения. Но что то в голове отдавало тем что имя мне все же знакомо.

Ночь стала филиалом ада на земле.

Когда свет в коридоре притушили, Тишина исчезла первой. Она не просто ушла, она взорвалась. Я слышал, как в соседнем крыле, за тремя слоями бетона, капает кран – каждый удар капли о фаянс отзывался в моем мозгу выстрелом из «мелкашки». Звуки не наслаивались друг на друга, они шли отдельными, четкими потоками. Я различал шелест вентиляции, гул лифтовых шахт, которые вибрировали, как гигантские камертоны, и даже шорох чешуек кожи, когда спящий в другом конце коридора пациент ворочался во сне. Город снаружи не просто гудел – он выл. Я слышал треск неоновых вывесок, который ощущался как электрические разряды прямо на кончике языка. Мой слух превратился в радар, который забыли откалибровать, и теперь он транслировал мне весь мусор этого грёбаного мегаполиса прямо в центр принятия решений.

Но хуже всего были сердца. Этот ритмичный, влажный стук превратил мою голову в камеру пыток. Я слышал пульсацию сотен людей в этом здании: быстрые, дробные удары испуганных, тяжелые и редкие – умирающих, ровные – равнодушных. Это было похоже на то, как если бы я стоял в центре огромного магазина часов, где все маятники сошли с ума. Я чувствовал, как расширяются их аорты, как кровь с шипением проталкивается через клапаны. Один старик этажом выше умирал – его сердце запиналось, пропускало удар, судорожно дергалось и снова затихало. Я задыхался вместе с ним, потому что не мог «развидеть» этот звук. Я был подключен к каждому из них невидимыми проводами, и их жизнь текла через меня, выжигая остатки моего собственного «я».

– Да заткнитесь вы! – я до хруста вжал ладони в уши, пытаясь выдавить барабанные перепонки. – ЗАТКНИТЕСЬ!

Бесполезно. Звук шел не снаружи. Он шел отовсюду. Я слышал, как у медсестры на посту шуршат колготки, когда она перекладывает ногу на ногу. Я слышал, как в подвале здания, в фундаменте, работают гигантские насосы – их низкочастотная вибрация заставляла мои коренные зубы ныть так, что хотелось вырвать их плоскогубцами.

Я сполз с койки на пол, путаясь в трубках. Вцепился пальцами в волосы, пытаясь просто не сойти с ума, не дать реальности окончательно развалиться на куски.

– Это не может быть правдой… – выдохнул я в холодный линолеум. – Это бред. Контузия. Я сейчас проснусь в воронке под дождем.

Я содрал бинты с колена.

Там, где пуля должна была оставить рваную дыру и изуродованную плоть, была кожа. Идеально гладкая, розовая, новая. Без единого шрама. Без единого волоска.

Я напряг ногу, ожидая привычной боли, от которой темнеет в глазах.

Вместо боли внутри сустава что-то звякнуло. Не хрустнуло, как кость, а издало чистый, металлический звук натянутого троса. Будто мои связки заменили на кевларовые нити.

Я дополз до окна и рванул тяжелую штору. И вот тут реальность просто рассыпалась в щепки..

За стеклом не было ни терриконов, ни разбитых пятиэтажек, ни обугленных деревьев. Там был грёбаный Вавилон. Лес из стали и стекла, уходящий в черное небо. Огни – миллионы огней, которые резали мои обострившиеся глаза, как лезвия.

Над крышами небоскребов медленно, как кит в океане, плыл огромный дирижабль. На его боку горела яркая реклама какого-то банка, и я видел каждую отдельную лампочку в этой панели, видел пыль на обшивке этого монстра.

А еще выше, почти в зените, я увидел золотистую точку. Она не летела – она зависла, игнорируя физику. А потом точка рванула. Пространство вокруг нее исказилось, и через секунду до меня докатился двойной хлопок – звуковой барьер. Окна в палате жалобно звякнули, а у меня из носа брызнула горячая кровь. Этот парень в небе только что преодолел сверхзвук прямо над жилыми кварталами.

Я вытер кровь и опустил взгляд на тумбочку. Там лежал журнал Time. На обложке – скуластый мужик в синем костюме с какой-то нелепой буквой на груди и в ярко-красном плаще. Он смотрел в камеру так, будто видел меня сквозь бумагу. Заголовок кричал:

SUPERMAN: PROTECTOR OR THREAT?

– Да ну нахер… – я сел прямо на холодную плитку, прислонившись спиной к батарее. Она была горячей, но я чувствовал ее тепло как легкое покалывание, не более.

Я вспомнил… Зод. Генерал Зод. Пришелец, который хотел перепахать Землю под свои нужды. И теперь его гребаная ДНК текла во мне. Эти ублюдки в белых халатах вкачали инопланетную сыворотку в меня, чтобы просто посмотреть, не сдохнет ли подопытный. Починили солдата, как старый ржавый «жигуль», вставив в него движок от истребителя.

– Пздц… Буркнул я

Сон не кончался.

Даже сквозь толстое стекло и завесу облаков я чувствовал его. Солнце больше не было просто светилом. Оно стало источником питания, к которому меня подключили без моего согласия. Каждый фотон, касавшийся моей кожи, отзывался внутри тяжелым, густым теплом. Энергия не просто впитывалась – она впрессовывалась в мои мышцы, делая их плотными, как вольфрамовые слитки. Я чувствовал, как мои клетки жадно пьют этот свет, раздуваясь от мощи, которую я не просил. Это было похоже на то, как если бы в бак старой «Лады» залили ракетное топливо: внутри всё гудело от избыточного давления, и я знал, что если не найду выход этой силе, она просто разорвет меня изнутри, превратив в сверхновую посреди этого пластикового города.

Этот мир получил нового жильца. И, судя по тому, что я слышал за окном – крики, сирены, скрежет металла – я вообще не уверен, что Нью-Йорку понравится то, что получится, когда я окончательно встану на ноги….

Глава 2. «Город и подвал Барни»

Нью-Йорк вонял гарью, пережаренным дешёвым фастфудом и чем-то специфически электрическим, отчего в горле постоянно першило, а на языке оставался странный привкус. Город не просто давил на меня своей массой, как бетонная плита, он делал нечто куда более мерзкое: он беспардонно лез прямо в голову, пробиваясь сквозь закрытые веки неоновым светом, навязчивыми вывесками и бесконечным, хаотичным движением. Всё вокруг блестело, мигало и ежесекундно отражалось в витринах, и в этом не было привычной мне серости – наоборот, мир казался пугающе ярким и стерильно чистым, словно мне насильно промыли память мощным антисептиком и включили новый канал, не спросив разрешения.

Я осел в Квинсе, понимая, что это ненадолго, потому что здесь было слишком много людей на квадратный метр и слишком тонкие, будто картонные, стены. Моим убежищем стал подвал старого кирпичного дома, где я снимал комнату размером с хорошую кладовку, в которой потолок висел так низко, что, вытягиваясь во весь рост, я макушкой чувствовал холодную шероховатость плиты, давящую на шею. Трубы в этом склепе текли почти постоянно, капая размеренно и тяжело, будто кто-то специально настроил этот таймер, чтобы не давать мне провалиться в глубокий сон. Обои цвета выцветшей горчицы, вздувшиеся по углам от вечной сырости, создавали атмосферу полного неуюта, но в этой обшарпанности была какая-то честность, которой мне не хватало.

Здесь было слышно абсолютно всё, и не потому, что я хотел шпионить за соседями – просто мои чувства теперь работали в режиме максимального усиления. Дом жил своей хаотичной жизнью: я слышал тяжелые, шаркающие шаги мужика сверху, чей-то надсадный храп через стену, дребезжание старого радио, которое вечно забывали выключить на общей кухне. Я не пытался бороться с этим шумом, а просто принимал его как неизбежный белый шум, пока город разговаривал со мной на своём языке, а я медленно учился фильтровать эти потоки, чтобы не залипать на каждом случайном шорохе.

Для всех местных я стал просто Ником – очередным нелюдимым типом с тяжёлым восточноевропейским акцентом, который предпочитает молча кивнуть, а не вступать в пустые споры. Моего английского хватало ровно на тот рабочий минимум, который позволял не выглядеть идиотом: «Enough», «Work», «Thanks» – большего от меня и не требовали, ведь в этом муравейнике людям плевать на твою историю, пока ты не лезешь в их тарелку.

Деньги таяли с пугающей скоростью, этот город жрал наличку жадно, без пауз и выходных – аренда, скудная еда, транспорт, всё здесь было настроено так, чтобы ты не смел задерживаться без дела ни на секунду. Уже через пару дней стало ясно: или я нахожу любой способ заработать, или начинаю делать те самые глупости, от которых пытался уйти.

Сначала я нашёл стройку – старое промышленное здание переделывали под какой-то очередной торговый центр. Прораб, коренастый латинос с тяжёлым, свинцовым взглядом и огромными ладонями, которые помнили фактуру бетона лучше, чем лица людей, сразу всё считал по моей позе. Я просто молча показал на груду строительного мусора и стальных балок, и он всё понял без лишних слов, хотя деньгами не баловал, но зато платил честно, сразу в руки в конце смены. Работа была примитивной, грязной и изматывающей: бесконечные мешки с цементом, острые обломки кирпича, едкая пыль, от которой к вечеру кашель становился сухим и болезненным. Я делал всё ровно, без лишней спешки и показухи, стараясь не выделяться на фоне остальных работяг, хотя внутри меня постоянно пульсировало странное ощущение невероятной плотности и собранности, будто тело наконец-то вспомнило, для чего оно на самом деле было сконструировано. Сила не рвалась наружу диким зверем, она сидела глубоко внутри, спокойная и непоколебимая, как стальной трос под огромным напряжением, и, признаться честно, это осознание было чертовски приятным – не эйфория, не пьяный угар от мощи, а просто чистая, холодная уверенность: я могу.

На следующий день я оказался на складе в ночную смену, где под тусклым светом ламп разгружал фуры. Грязный бетон под ногами, вонь дизельного выхлопа, бесконечные ящики и паллеты – всё это сливалось в один бесконечный конвейер. Я таскал грузы больше остальных, но не старался делать это быстрее, я просто работал дольше, методично закрывая смену, чтобы в конце засунуть мятые купюры в карман.

Потом была автомойка, где облака пара и агрессивная химия въедались в поры кожи, а ледяная вода заставляла пальцы неметь. Я мыл эти глянцевые машины молча, слушая, как с характерным щелканьем остывают мощные моторы и как их владельцы разговаривают друг с другом, даже не удостаивая меня взглядом. Именно там я окончательно усвоил простую истину Нью-Йорка: здесь всем абсолютно плевать, кто ты такой, пока ты исправно крутишь свою гайку в этом механизме и не создаёшь лишних проблем.

Конечно, в голове иногда всплывали глупые, быстрые мысли – этот город лежал передо мной как плохо запертый, ржавый сейф. Я отчетливо видел течки в безопасности, видел, где можно взять куш легко и без риска, где никто не успеет даже вскрикнуть, где хватит одного короткого, выверенного движения. Я прокручивал эти сценарии в уме, как учебные задачи, и тут же отправлял их в мусор, потому что понимал: криминал – это прежде всего шум, а шум был последним, что мне сейчас требовалось. Пока я здесь – я должен оставаться абсолютным никем, тенью с грязными ногтями и отсутствующим взглядом, ведь любая вспышка внимания могла стать фатальной.

Заработанные деньги я тратил только на самое необходимое, не строя планов и не делая запасов. Еда, аренда и, наконец, новая обувь. Свои старые берцы, пропитанные пылью и кровью другой жизни, я выкинул в мусорный бак без тени сожаления – они честно сделали своё дело, и таскать их за собой дальше было бы похоже на осознанное враньё самому себе. В пыльном секонд-хенде я нашёл серые кроссовки, слегка кривые, уставшие, с разными шнурками и подошвой, которая уже начала желтеть от времени. Такие вещи носят не от хорошей жизни, а потому, что они просто есть под рукой. Продавец что-то лениво бубнил себе под нос, а я просто отдал наличку, даже не пытаясь торговаться за эти копейки.

На улице в этой обуви всё ощущалось иначе. Не было никакой «воздушности», просто асфальт стал чувствоваться куда чётче: каждая трещина, каждый стык плит, мелкий гравий. Я шёл по тротуару и ловил себя на мысли, что под моим весом ничего не крошится и не лопается, город стоял крепко, и я стоял на нем так же уверенно, и это ощущение стабильности почему-то успокаивало меня больше всего на свете.

Бар «У Барни» я нашел совершенно случайно, когда просто бродил по кварталу в поисках тишины. Тусклая вывеска с мигающей неоновой буквой, засиженная мухами витрина, заляпанная отпечатками рук многих поколений неудачников – место выглядело именно так, как нужно. Внутри пахло правильно: застарелым деревом, дешевым пивом, хлоркой и тем специфическим металлическим ароматом, который бывает только там, где много пьют и редко извиняются. Такие заведения не задают лишних вопросов, потому что их владельцы сами не горят желанием слушать правдивые ответы.

За стойкой стоял старик, жилистый и сухой, с лицом, которое будто десятилетиями коптили на холодном ветру. Его левая нога была заменена на старый железный протез с потертыми шарнирами, который издавал отчетливый металлический щелчок при каждом его движении.

– We’re closed, – бросил он, даже не потрудившись поднять взгляд от стакана, который он методично протирал серым полотенцем.

Я всё понял, кивнул и уже собрался уходить, но мой взгляд зацепился за объявление на двери. Я вернулся и просто ткнул пальцем в бумажку:

– Job. Work. Help.

Старик наконец-то посмотрел на меня. Долго, оценивающе, как смотрят на старый инструмент, проверяя, не лопнет ли сталь под нагрузкой. Когда выяснилось, что я из России, он лишь криво усмехнулся, назвав меня «очередным приветом от войны», но в его голосе не было злости, скорее усталая констатация факта. Он предложил триста баксов в неделю наличными и жильё здесь же, в подвале. Это было именно то, что мне требовалось.

Он провел меня за стойку, откинул крышку люка в полу и зажег тусклую, пыльную лампу. Мы спустились по узкой, крутой лестнице в старое бомбоубежище – голый бетон, массивные стены и тяжелая стальная дверь, которая закрывалась с глухим, окончательным звуком. Когда она захлопнулась, весь Нью-Йорк наверху просто перестал существовать. Здесь царила настоящая, абсолютная тишина, без вибраций метро, без чужих сердцебиений и шума машин. Я почувствовал, как напряжение в плечах наконец-то отпускает, и я впервые за всё время по-настоящему выдохнул.

– Quiet, – сказал я сам себе, пробуя тишину на вкус.

– Ага, – кивнул Барни, – тут даже если мир снаружи полыхнет синим пламенем, ты узнаешь об этом последним.

Работа в баре началась сразу же и без лишних предисловий. Кеги, ящики с алкоголем, бесконечная уборка липких полов – я делал всё спокойно, методично, не совершая лишних движений. Барни наблюдал за мной из-за стойки, изредка бросая короткие фразы, которые я понимал через раз, но нам обоим хватало этого сурового молчания. Иногда я ловил себя на том, что на моем лице появляется подобие улыбки – не потому, что мне было весело, а от того глубокого ощущения контроля, которое я наконец-то обрел. Мое тело работало идеально, без осечек и паники, я поднимал тяжести так, словно они ничего не весили, но делал это аккуратно, чувствуя колоссальную силу под кожей как огромный запас хода, который я не собирался тратить на ерунду.

Но однажды днём ритм города сломался. Воздух внезапно стал густым и вязким, птицы на деревьях разом замолкли, словно их выключили из розетки. Шум машин не исчез, но стал каким-то ватным, приглушенным, будто я внезапно оказался глубоко под водой. Я почувствовал это странное давление в ушах раньше, чем увидел причину – огромную тень, накрывшую улицу.

Потом в поле зрения появился он. Синий костюм, развевающийся красный плащ – всё было настолько ярким и картинно правильным, что казалось нереальным. Он спускался медленно, беззвучно, игнорируя гравитацию и законы физики, а его плащ лениво ловил потоки ветра между небоскребами. Толпа внизу мгновенно взорвалась диким восторгом, люди вскидывали телефоны, кто-то плакал, кто-то смеялся, а мужик у такси прижал кепку к груди, как перед алтарем.

А я просто сидел на ящике в переулке, с пластиковой вилкой в руке, и смотрел на это зрелище без всякого пафоса. Во мне не было ни ненависти, ни фанатского восторга – только холодный, профессиональный интерес. Я подмечал детали: как он закладывает вираж, как держит равновесие в пустоте, как пространство вокруг него будто само расступается. Это было эффективно. В мире, где такие существа могут безнаказанно зависать над твоим домом, нельзя позволять себе быть слабым или наивным. Я доел свою лапшу, вытер руки и встал, понимая, что шоу продолжается, но я в нем участвовать не собираюсь.

Вечером, когда асфальт всё ещё отдавал накопленный за день жар, а фонари зажигались один за другим, он появился рядом со мной. Просто возник из ниоткуда – шаг в шаг, будто шел за мной уже несколько километров, а я, со всеми своими новыми чувствами, этого не засёк.

Слепой в безупречном тёмном костюме и красных очках. Его трость касалась асфальта с пугающе ровным, метрономическим ритмом, не ища дорогу, а подтверждая её.

Я замедлился, и он синхронно сбросил темп. Мы остановились в безлюдном переулке.

– У тебя слишком тяжёлый шаг, – сказал он негромко, но его голос прорезал шум вечернего города. – Слишком плотный для человека, который хочет просто раствориться в толпе.

Я молчал, глядя на его красные линзы. Трость замерла ровно в паре сантиметров от моего носка. Это было за гранью обычного человеческого навыка.

– Асфальт под тобой не просто скрипит, он вибрирует иначе, – продолжал он, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к моему пульсу. – Обычные люди этого не слышат. Но я слышу.

Я почувствовал, как мышцы непроизвольно напряглись.

– Проблем не ищу, – ответил я максимально коротко.

– Я тоже, – он едва заметно усмехнулся. – Поэтому и говорю тебе это сейчас. В Нью-Йорке у многих слишком острый слух, и далеко не все они носят плащи. Постарайся не шуметь лишний раз. Этот район не любит громких звуков.

Он обошел меня одним плавным движением и пошел дальше. Трость снова застучала по бетону, возвращаясь к своему ритму.

– Мэтт, – бросил он мне через плечо, – если вдруг когда-нибудь понадобится имя..

Ночью в подвале за стальной дверью было абсолютно тихо. Я сидел за колченогим столом под тусклым светом лампы, глядя на кривой кактус в ведре. Этот сорняк выживал вопреки всему, и в этом было что-то родственное. Я достал тетрадь, которую купил в лавке за углом, и написал на первой странице два слова, которые стали моим манифестом: Я НАБЛЮДАЮ.

Утро наступило как всегда: серое небо, знакомый запах кофе из пекарни напротив, Барни, гремящий пустыми бутылками в глубине заведения. На улице было по-утреннему свежо, мимо спешили школьники, таксисты лениво сигналили зазевавшимся пешеходам, женщины катили коляски… Обычный, бесконечный человеческий муравейник. Я присел на скамейку в небольшом сквере, глядя на наглого голубя, который застыл передо мной в ожидании крошек. Я просто дышал, наслаждаясь тем, что в этом огромном, безумном городе я наконец-то стал просто невидимой точкой на карте.

Город жил, не зная обо мне.

А я учился жить так, чтобы он и дальше не знал.