Текст книги "Вне сценария: Чужой канон (СИ)"

Автор книги: Kanon_Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3. «Тень в первом ряду»

Если бы мне сказали, что я буду собирать липкие стаканы в баре Адской Кухни, пока по телику парень в доспехах рассуждает об этике, – я бы решил, что у кого-то из нас поехала крыша. Скорее всего, у того, кто это говорил. Но реальность, как обычно, оказалась циничнее и ленивее любой фантазии, превратив мою жизнь в бесконечный день сурка.

Дни сливались в серую кашу. Нью-Йорк наверху жил на ускоренной перемотке – клаксоны, сирены, новости, скандалы, – а для меня время в подвале тянулось вязко, как горячий гудрон на солнце. Утром – разгрузка, днем – бар, ночью – тишина под бетоном. Английский буксовал безбожно, я понимал каждое пятое слово, а остальное достраивал по интонации, мимике и тем кислым рожам, которые люди корчили, когда думали, что я тупой. Без языка ты здесь не человек, а предмет интерьера, стоишь, киваешь, смотришь на шевелящиеся губы и чувствуешь себя мебелью, хотя еще недавно по одному звуку мог понять, откуда летит и куда упадет.

– Hey, Nick! Sweep faster! – орал Барни из-за стойки, перекрывая гул старого кондиционера, который дребезжал так, будто внутри него застряла горсть болтов.

Я молча кивал и вел швабру по полу, держа ее самыми кончиками пальцев. Вся моя жизнь превратилась в бесконечную тренировку по самоконтролю. Не сжать кулак, когда пьяный боров толкает в плечо, обливая тебя пойлом. Не наступить слишком жестко, чтобы старая доска не заскрипела подозрительно под неестественным весом. Не ускориться, даже если мышцы зудят от желания закончить всю работу за одну минуту.

Самое паршивое – я был самым сильным человеком в этом вонючем кабаке, а может и во всем квартале, но одновременно оставался самым бесправным. Без документов, без истории, без имени. Самое простое действие превращалось в испытание.

Как-то раз я тащил из подвала тяжелую стальную кегу, набитую под завязку пивом. Работа привычная, тупая, руки сами делают всё на автомате. И тут прямо над баром, где-то в стратосфере, прогремел звуковой хлопок. Кто-то из «небожителей» опять решил поиграть со скоростью звука. Весь бар вздрогнул, стаканы на полках звякнули, а у меня внутри инстинктивно сработала пружина. Пальцы непроизвольно сжались, и я почувствовал, как толстая сталь кеги поддалась, сминаясь с тихим, влажным хрустом, будто это была жестянка из-под колы. Я вовремя спохватился, разжал ладони, но на боку бочонка остались глубокие вмятины от моих пальцев. Пришлось разворачивать кегу помятым боком к стене, чтобы Барни не возникло лишних вопросов. Глупо. Опасно. Но тело иногда реагировало быстрее, чем я успевал дать команду «отставить».

Вечером, когда народ рассасывался и в баре оставались только запах пролитого пива да липкие столы, я залипал на телевизор под потолком. Там Тони Старк на очередной пресс-конференции светил улыбкой, которая стоила дороже всего этого квартала вместе с его жильцами. Он говорил что-то про ответственность, новые протоколы безопасности и баланс сил. Мир сходил с ума по своим богам, платя им обожанием за то, что те иногда спускались с небес, чтобы разнести пару улиц в погоне за очередным психом, а потом исчезали, оставляя после себя счета, мемы и красивые слова.

Я смотрел на это и думал об одном: в моем мире за такие речи в окопах просто били в челюсть, без всяких пресс-релизов. Здесь даже героику умудрились превратить в товар – глянцевый, брендированный, с хештегами.

Ночной Нью-Йорк – это отдельный сорт безумия. Неон, вонь мусорных баков, пар из люков и сирены, которые не выключаются никогда. Как-то после смены я вышел пройтись, просто размять ноги, и наткнулся на толпу за полицейскими лентами в паре кварталов от бара. В центре, в ярком свете прожекторов, стояла она.

Чудо-Женщина. Диана.

Античная бронза кожи, идеальная осанка, лицо без единой лишней эмоции. Она выглядела так, будто её вырезали из цельного куска благородного мрамора и по ошибке поставили посреди этого грязного, заблёванного переулка. Слишком чистая, слишком настоящая для этого места. Мой слух, ставший моим персональным проклятием, уловил тихий скрип её кожаного доспеха о металл и мерный, пугающе тяжелый стук сердца. Это не был человеческий пульс. Скорее – огромный бронзовый колокол, отбивающий ровный, уверенный ритм где-то в глубине её грудной клетки. От этого звука у меня в затылке заныло.

И вдруг она замолчала. Перестала отвечать на вопросы репортеров и медленно, очень плавно повернула голову точно в мою сторону.

Мир вокруг будто на секунду замер, звуки толпы отошли на второй план, превратившись в невнятное шипение. Внутри меня что-то глухо рыкнуло – древний, животный инстинкт, который не умеет думать словами. Либо равная, либо угроза. Третьего не дано. Я перестал дышать, замер камнем, стараясь слиться с кирпичной стеной за спиной.

Она почувствовала? Поняла, что в помятом, грязном мужике у мусорного бака вибрирует та же самая чужая, нечеловеческая тяжесть, что и в её дружке из Метрополиса? Её ноздри едва заметно дрогнули, брови сошлись к переносице. Она явно пыталась что-то считать из этой тени, вычленить меня из толпы обывателей. В её взгляде не было жалости, только острое, как бритва, внимание хищника, заметившего другого хищника на своей территории. На мгновение мне показалось, что воздух между нами наэлектризовался.

Но тут её окликнул какой-то коп, и магия рассыпалась. Она отвернулась, возвращаясь к своей роли богини на земле.

Я развернулся и ушел, почти сбежал, растворяясь в толпе так быстро, как только мог, не привлекая внимания.

– Уходи, – приказал я себе, вжимая голову в плечи. – Ты призрак. Пыль на обочине их скоростного шоссе. Если они тебя заметят – спокойная жизнь под бетоном закончится в ту же секунду.

Вернувшись, я захлопнул за собой тяжелую стальную дверь подвала. Под бетоном было идеально. Ни рекламы «Stark Industries», ни криков толпы, ни этих сияющих богов. Только гул труб и редкие щелчки старой, доживающей свой век проводки. Сила внутри требовала движения, она хотела рвануть вверх, к свету, сорвать эти чертовы плиты и выйти наружу, заявить о себе. А я заставлял её мыть полы и чинить трубы в сортире. Греть чайник ядерным реактором – дури на целую страну, а толку ноль.

Я завалился на койку, уставившись в серый потолок, по которому ползла длинная трещина. В этом городе всё казалось пластмассовым, даже трава в Центральном парке выглядела ненастоящей, декоративной.

– Ник! – неожиданно заорал сверху Барни, топая протезом по полу. – Вставай, твою мать! Трубы в сортире опять рванули, ты мне нужен сейчас же!

Обычный вторник. Еще один день, чтобы притворяться, что меня не существует. Я натянул кроссовки и пошел наверх.

Трубы в «Адской Кухне» – это не просто железо, это гнилые вены старого города, которые забиты ржавчиной, жиром и грехами прошлых десятилетий. Когда в сортире у Барни рвануло, вонь поднялась такая, что даже у привычных ко всему завсегдатаев слезились глаза.

Я стоял по щиколотку в мутной, вонючей жиже, освещая этот филиал ада старым фонариком. Проблема была в главном стояке: старый чугунный хомут лопнул, и теперь оттуда хлестало так, будто дом решил опорожнить свой кишечник прямо мне в лицо.

– Ну что там, Ник? – Барни стоял на верхней ступеньке лестницы, прикрывая нос платком. – Сделаешь или мне вызывать этих грабителей из городской службы, которые сдерут с меня как за новый «Кадиллак»?

– Сделаю, – буркнул я.

Нужно было наложить заплатку и стянуть её новым хомутом, но резьбу на трубе повело, а сам металл превратился в труху. В обычном состоянии здесь потребовалась бы сварка, бригада слесарей и пара часов мата. Я посмотрел на массивный разводной ключ, который весил добрых пять килограммов, и понял, что если буду работать как человек, мы утонем.

Я обхватил трубу ладонью. Чугун под пальцами ощущался мягким, как мокрый картон. Я не просто тянул – я чувствовал, как сила внутри рук стабилизирует металл, заставляя его подчиниться. Осторожно, на миллиметр, я начал выравнивать деформированный участок, сдавливая его так, чтобы края сошлись. Металл жалобно скрипнул, сопротивляясь. Я затянул болты на новом хомуте пальцами, просто имитируя работу ключом, но на самом деле я впрессовывал сталь в сталь. Когда я закончил, течь прекратилась. Труба в месте зажима стала чуть тоньше – я переборщил с давлением, – но держала намертво.

Выбравшись наверх, я вытирал руки ветошью, чувствуя, как от меня несет сточной канавой и старой медью. Барни посмотрел на результат, потом на мой невозмутимый вид, и подозрительно прищурился.

– Быстро ты. У тебя там что, гидравлика в руках спрятана?

– Просто техника, – ответил я, не глядя ему в глаза.

Барни хмыкнул, достал из кармана фартука тугую пачку купюр и отсчитал несколько двадцаток. Положил их на липкую стойку, но не спешил убирать руку.

– Слушай, Ник. Ты парень работящий, претензий нет. Но ты выглядишь так, будто тебя только что выкопали из братской могилы. Твоя футболка скоро сама пойдет сдаваться в прачечную, а кроссовки… – он брезгливо кивнул на мои секонд-хендовские обноски, пропитанные канализационной водой. – В таком виде ты пугаешь последних приличных алкашей.

Я посмотрел на себя в мутное зеркало за стойкой. Обрывок серой ткани вместо майки, штаны в пятнах мазута и лицо человека, который забыл, как выглядит солнечный свет. Барни был прав – я выглядел не как «тихий сосед», а как подозрительный бродяга, на которого первый же встречный коп захочет нацепить наручники просто для профилактики.

– На, возьми, – он добавил к стопке еще сотню. – Это аванс. Сходи в «Мэйсис» или куда там сейчас ходят люди, у которых есть лишняя хромосома. Купи себе нормальные шмотки. Джинсы, куртку, что-то человеческое. Чтобы я не ждал проверки от санэпидемстанции каждый раз, когда ты выходишь в зал.

– Спасибо, – я взял деньги. Они были влажными от его потных рук, но это были первые деньги, которые я планировал потратить не на выживание, а на маскировку.

Нью-Йорк встретил меня привычным шумом. Я шел по Бродвею, стараясь держаться в тени, но даже здесь мой вид заставлял людей инстинктивно обходить меня по широкой дуге.

Магазин, который я выбрал, был обычным стоком – шумным, набитым вешалками и запахом нового трикотажа. Я быстро накидал в корзину то, что не бросалось в глаза: пара черных худи с глубокими капюшонами (лучший способ спрятать лицо от камер), плотные темно-синие джинсы и кожаная куртка, простая, как кирпич.

Настоящая проблема возникла у полки с обувью. Я взял в руки тяжелые кожаные ботинки – не берцы, но что-то крепкое, с толстой подошвой. Надавил на носок, проверяя прочность, и едва не проткнул кожу большим пальцем. Пришлось напомнить себе: аккуратно, Влад. Всё здесь сделано из бумаги. Всё здесь – хрупкое.

В примерочной, стаскивая с себя вонючую стройкой одежду, я на секунду замер перед зеркалом. Тело под тусклым светом ламп выглядело чужим. Мышцы стали какими-то слишком четкими, рельефными, кожа казалась плотной, почти сияющей изнутри. Ни одного шрама от осколков. Ни одного следа от той жизни, где я был просто мясом в траншее.

Я натянул новые джинсы – они сидели идеально, но я чувствовал, как ткань натягивается на бедрах, угрожая лопнуть при любом резком движении. Худи скрыло торс, а куртка добавила веса и привычной жесткости в плечах.

Выйдя из магазина, я закинул пакет со старым шмотьем в ближайший мусорный бак. Теперь я выглядел как типичный житель большого города – хмурый парень в черном, один из миллионов. Пыль на обочине стала чуть чище, но осталась пылью.

Я шел обратно в сторону Адской Кухни, чувствуя, как новые ботинки уверенно вгрызаются в асфальт. В кармане куртки лежали остатки денег и та самая тетрадь.

Проходя мимо очередной витрины с телевизорами, я увидел экстренный выпуск новостей. Очередной заголовок про Лигу Справедливости, очередные кадры с летящими фигурами. Я даже не замедлил шаг.

Моя война с трубами была выиграна. Теперь оставалось понять, сколько еще я смогу притворяться деталью, прежде чем механизм пойдет вразнос.

Глава 4. «Диана и бытовые проблемы»

Нью-Йорк – город, который никогда не затыкается. Он постоянно орёт, гремит металлом по металлу, мигает неоном прямо в зрачки и лезет под кожу своим липким воздухом. Он как старый сосед-алкаш за стеной: вечно живой, вечно мешающий, вонючий, но если вдруг он на секунду замолкнет – станет по-настоящему страшно. Здесь даже тишина звучит подозрительно, как затянувшаяся пауза перед дракой в тёмной подворотне.

Прошла неделя после той истории с трубами. Неделя без катастроф, без чудес и без пафосных богов в дверях. Я всё ещё работал у Барни. Драил стойку до состояния «зеркало для неудачников», пока тряпка не начинала скрипеть по дереву, выносил тяжелые баки с битым стеклом и мусором, таскал ящики с пивом, которые почему-то всегда казались тяжелее именно под конец смены, когда в баре становилось дымно. Ничего героического. Обычная грязная рутина, от которой к вечеру приятно ноют плечи, а мысли превращаются в вязкую, спокойную кашу.

Капюшон худи я почти не снимал – старая привычка прятать лицо стала второй натурой. Новые джинсы быстро потеряли свой магазинный лоск, обросли парой пятен от машинного масла и начали выглядеть так, будто у них тоже есть какое-то прошлое. Ботинки окончательно притёрлись к асфальту, и это было чертовски приятно: они не скользили на пролитом пиве, не скрипели и вообще не привлекали лишнего внимания. Именно так и было нужно. Я выглядел как человек, которого никто не запомнит через пять минут после встречи. В Нью-Йорке это почти суперспособность – быть фоновым шумом.

Барни бурчал за стойкой с утра до самого закрытия. Иногда мне казалось, что он бурчит даже тогда, когда в баре никого не было и свет уже был притушен – просто чтобы не забыть, как это делается, или чтобы разогнать застоявшийся воздух.

– Если этот комитет в телевизоре ещё раз скажет слово «этика», – ворчал он, свирепо тыкая пальцем в экран старого «Зенита», – я начну брать с них налог за каждое умное слово. Разорились бы за один вечер, умники хреновы.

Телевизор под потолком вечно бормотал что-то про моральную ответственность людей в броне и новые санкции для тех, кто летает без разрешения. Эксперты с холеными, сытыми рожами всерьез спорили, кто должен платить по счетам, когда полквартала превращается в щебень во имя спасения человечества. Я слушал это всё вполуха, ориентируясь больше по интонациям, чем по словам. Гнев, оправдания, ложь – эти звуки везде одинаковые, на любом языке.

Иногда в бар заходили странные типы, которых раньше я бы и не заметил. Курьеры на велосипедах, которые выглядели так, будто живут в своих рюкзаках и спят на ходу. Один парень в очках стабильно заказывал воду с лимоном, сидел час над одной книгой и оставлял ровно доллар чаевых – Барни его за это почти уважал, мол, «предсказуемый малый». Один раз забрел какой-то хипстер с ухоженной бородой, долго разглядывал наше меню, заказал крафтовое пиво, которого у нас сроду не было, и в конце спросил, есть ли Wi-Fi. Барни посмотрел на него так, будто тот предложил вызвать дух его покойной бабушки прямо на стойке, и хипстер, почуяв неладное, очень быстро ретировался.

Я методично возил шваброй по полу, стараясь не задевать ножки столов, пока один из наших «якорей» – добродушный толстяк по имени Майк – пытался доказать своему собутыльнику, что раньше Нью-Йорк был лучше.

– Сейчас все стали мягкими, как зефир, – заявил Майк, размахивая пустой кружкой и едва не задевая соседа по носу. – Раньше в Адской Кухне тебя могли ограбить в любой подворотне, а сейчас они сначала поинтересуются твоим самочувствием и, если что, еще и извинятся за беспокойство. Тьфу.

– Раньше тебя грабили те же самые люди, Майк, – меланхолично отозвался кто-то из темного угла. – Просто тогда они не носили масок и не называли это «борьбой за справедливость».

Я слушал этот треп и ловил себя на том, что иногда даже улыбаюсь. Совсем чуть-чуть, одним уголком рта, почти незаметно. Не потому что их шутки были какими-то запредельно смешными, а потому что всё это было… нормально. Глупо, шумно, мелко, иногда противно – но это была жизнь. Настоящая, без пафоса и взрывов.

Иногда Барни кидал мне через плечо короткие фразы, половину из которых я не понимал из-за его специфического акцента и сленга, но по тону всегда было ясно: он либо жалуется на налоги, либо в сотый раз пересказывает историю про то, как он потерял ногу.

– …and then the bastard says it’s my fault, can you believe that? – ворчал он, яростно натирая кран.

Я кивал, стараясь попадать в ритм его речи.

– Yeah. Hard.

– You listening at all, Nick?

– Yes. Listening.

Он хмыкал, успокаиваясь, и продолжал дальше. Ему, кажется, просто не хватало самого факта, что кто-то находится рядом, делает свою работу и не пытается его перебить своими советами.

В такие моменты бар перестал быть для меня просто местом, где платят наличкой. Он становился чем-то вроде бетонного блиндажа. Грязного, прокуренного, с вечно липкими столами и запахом прокисшего солода – но убежища. Здесь никто не ждал от тебя спасения мира. Здесь было достаточно просто вовремя вытереть лужу и не лезть в чужую душу.

И это, чёрт возьми, расслабляло сильнее, чем любая выпивка. Тело привыкало к мирным нагрузкам, мышцы больше не были в вечном спазме ожидания прилета, и я потихоньку начинал верить, что смогу просто… быть.

– Эй, – рявкнул Барни. – Хватит тереть одно место. Оно уже чище, чем мои воспоминания о восьмидесятых. Иди лучше к заднему выходу, глянь, чтоб там без сюрпризов.

Я кивнул. Кивать – самый универсальный язык на планете.

И тут колокольчик над дверью звякнул. Не резко, не громко – просто иначе, чем обычно. Этот звук не вписался в привычный хаос бара, он прорезал его, как чистая нота прорезает кашель курильщика. Воздух в помещении будто в одно мгновение сгустился, стал плотным, и дело было не в холоде с улицы, а в каком-то невидимом давлении, которое я почувствовал кожей еще до того, как осознал. Барни замолчал на полуслове, хотя до этого вдохновенно крыл матом налоговую службу, пара завсегдатаев за столиками выпрямились, как по команде «смирно», и даже телевизор на секунду перестал иметь значение, превратившись в немую мигающую коробку.

Она вошла спокойно, без театральных эффектов и сияющих доспехов. На ней было простое бежевое пальто, темные очки и волосы, собранные так, чтобы не мешать. Любая другая женщина в таком наряде мгновенно потерялась бы на фоне облупленных, прокуренных стен и густого запаха кислого пива, но эта – нет.

Диана.

Я сразу понял, кто это, и не потому, что её лицо крутили по всем каналам, а потому, что мое тело отреагировало раньше головы. Инстинкты взвились на дыбы, как на встречу с чем-то абсолютно равным по уровню опасности и скрытой мощи. Мой слух, который я так старательно пытался заглушить последнюю неделю, взбесился. Я слышал, как работает её тело – не образно, а буквально. Это был звук идеально собранного механизма, который не скрипит, не суетится и не дает осечек. Её сердце било не быстро, но с такой силой, что каждый удар ощущался в моих ушах как мерный рокот тяжелого бронзового колокола, отбивающего ритм самой вечности.

Она подошла к стойке уверенно, не глядя по сторонам.

– Water, please.

Голос был ровный, без заискивания и без приказа, но от него по бару прошла такая волна, что Барни заметно засуетился. Его протез громко щёлкнул о пол, а пальцы дрогнули так, что стеклянная бутылка едва не выскользнула из рук. Я тут же опустил взгляд в пол, натянул капюшон пониже и принялся с утроенной силой тереть и без того чистую стойку. В этот момент мне отчаянно, до зубного скрежета хотелось стать частью этого старого дерева, просто исчезнуть, раствориться в тенях Адской Кухни.

Но она не уходила. Я кожей почувствовал её взгляд. Это не было просто «смотреть на кого-то», это было глубже – словно кто-то аккуратно коснулся внутренней поверхности моей грудной клетки и прислушался к тому, что там происходит.

– Ты, – сказала она. Тихая реплика, но в наступившей тишине бара она прозвучала как гром.

Я поднял голову. Медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать её внутреннюю воительницу. Вблизи она казалась какой-то «неправильной» для этого мира – не просто красивой, а пугающе цельной. Было ощущение, что пространство вокруг неё подстраивается, уступает ей дорогу, боясь задеть.

– Sorry, – выдавил я, стараясь сделать свой акцент максимально тупым и тяжелым. – English… not good.

Я играл роль простого рабочего, косая сажень в плечах, пустой взгляд, минимум извилин. Но она сняла очки, и её глаза – темные, бездонные и чертовски внимательные – смотрели прямо сквозь мою маску. В них не было агрессии, только какое-то странное узнавание, от которого некуда было бежать.

– Твой ритм, – произнесла она, продолжая изучать меня. – Он не человеческий. Но в нем нет той чуждой пустоты, которую я встречала раньше. Ты… другой.

Внутри меня что-то отозвалось на эти слова. Глухое, теплое чувство, не ярость и не страх, а именно узнаваемость, будто два зверя одной породы встретились в лесу, где им обоим нет места. Я сжал тряпку в руке чуть сильнее, чем собирался, и старое дерево стойки под моими пальцами издало тихий, надрывный скрип. Я тут же разжал ладонь, гася порыв.

– I work, – сказал я, глядя ей в глаза. – No trouble. I just work.

Диана смотрела на меня еще секунду, которая показалась мне часом. В её взгляде не было иллюзий – она видела всё. И мою силу, запертую под дешевым худи, и мое желание остаться в тени. Наконец она едва заметно кивнула, принимая мои правила игры.

– Береги себя, парень. В этом мире становится слишком опасно для тех, кто пытается быть тихим.

Она оставила на стойке деньги, взяла воду и вышла так же спокойно, как вошла. Бар ожил мгновенно – зашумели голоса, вернулись запахи, Майк снова начал что-то доказывать соседу. Барни выдохнул так громко, будто всё это время не решался дышать.

– Ты это видел?.. – пробормотал он, вытирая пот со лба. – Она же… Это же была она, Ник! Чудо-женщина в моем баре!

– Просто воду заказывала, – отрезал я, не желая продолжать этот разговор. Барни посмотрел на меня как на умалишенного, но спорить не стал.

Через десять минут я не выдержал и вышел на улицу. Дождь только начинался, мелкий и холодный. Капюшон спасал плохо, капли стекали по лицу, но это было даже к лучшему – вода немного остужала тот шум, который поднялся в голове после встречи.

Я дошел до метро и спустился вниз. Мне не нужно было никуда ехать, я просто сел в вагон, чтобы прочувствовать этот ритм – грохот колес, лязг железа, вибрацию старого туннеля. Здесь, среди сотен усталых, серых людей, было проще всего потеряться. Никто не смотрел тебе в душу, никто не вслушивался в твой пульс. Все просто ехали из точки А в точку Б, уткнувшись в телефоны.

«Береги себя», – всплыли её слова в голове.

Легко советовать, когда ты богиня и умеешь летать, когда мир любит тебя и ждет твоих подвигов. А каково быть «запчастью»? Каково это – каждый день бороться с желанием просто ударить по этой стене так, чтобы она разлетелась в пыль, просто потому что ты можешь? Она узнала меня. Она видела ту же «тяжесть», что и в её друзьях в плащах, и теперь я больше не был невидимкой. Мои прятки закончились не потому, что за мной пришла полиция, а потому, что те, кто действительно смотрит, теперь знают: в Адской Кухне за стойкой бара прячется кто-то, кто не вписывается в общую картину.

Я ехал обратно и смотрел на своё отражение в тёмном стекле вагона. Лицо дергалось от света, отражалось кусками – то глаза, то капюшон, то чья-то реклама поверх.

Ник – это просто имя для работы. Для Барни, для чеков, для людей, которым не нужно знать больше. Удобное, короткое, без прошлого.

А Влад – это тот, кто сидит сейчас в этом грохочущем поезде и понимает: так долго не выйдет. Не потому что плохо, а потому что внутри всё время что-то копится, даже если стараться не обращать внимания.

Никаких откровений не было. Просто ощущение, что однажды придётся решить, куда всё это девать. Не сегодня. Не сейчас.

Завтра я всё равно приду в бар. Подлатаю Барни крышу над складом – она опять начала течь. Возьму инструменты, полезу наверх, выругаюсь, когда сорвётся гайка. Обычный день.

Потому что если вообще что-то и имеет смысл делать, то начинать стоит с простого. С людей, которые дали тебе работу, место поспать и не лезут с вопросами. С мелких вещей, которые держат жизнь в куче и не дают ей рассыпаться.

А всё остальное… подождёт.

Даже если внутри иногда что-то негромко звякает при ходьбе и напоминает о себе.