Текст книги "Вне сценария: Чужой канон (СИ)"

Автор книги: Kanon_Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6. Нас топчут, а мы всё равно растем

Барни встретил меня так, будто я пришёл не смену закрывать, а объявить войну. Кофе он налил бесплатно – впервые за всё время, – но стакан поставил на стойку аккуратно, как мину. Пальцы у него дрожали, и он тут же спрятал руки под барную тряпку, будто стыдился.

– Николай… – он запнулся, попробовал на вкус имя, будто чужое. – Ник. Давай так. Ник.

Я молча взял стакан. Кофе был пережжённый, горький, но горячий – самое то.

– Слушай внимательно, – продолжил Барни, понизив голос. – То, что ты вчера сделал… это не «подрался». Это когда люди начинают говорить шёпотом и менять маршруты. Те трое больше не сунутся, но вместе с ними могут прийти другие. Уже с жетонами. А у тебя, – он кивнул куда-то мне в грудь, – пусто. Ни бумажки.

Он наклонился ближе.

– Есть у меня человек в доках. Делает ID. Такие, что даже федералы не сразу нюхнут. Не идеальные, но живые. Недёшево, сразу говорю. Но это лучше, чем ночевать в камере и объяснять, почему у тебя руки как пресс.

Я кивнул. Ждать я умел. Ждать и не высовываться.

– А пока… – Барни выпрямился и снова стал барменом. – Ходи как тень. Не светись. Не геройствуй. И, Ник… – он наконец посмотрел мне прямо в глаза. – Постарайся больше ничего здесь не ломать. Мне этот бар ещё нужен.

Я допил кофе и вышел.

Утро Манхэттена было другим. Не тем, что в фильмах – без пафоса. Просто город, который проснулся раньше тебя и уже устал. Я вышел из метро и пошёл пешком, не включая наушники, слушая всё подряд: шаги, автобусы, обрывки разговоров, сирены где-то далеко.

Таймс-сквер я обошёл стороной. Не хотелось, чтобы на тебя орали экраны. Я свернул туда, где витрины ещё не сменили ночные отражения, где пекарни только открывались, и в воздухе мешались запах кофе и мокрого асфальта.

Я купил бублик и ел его на ходу, не торопясь. Продавец что-то спросил – я не понял, просто кивнул. Он улыбнулся. Здесь так часто: если выглядишь потерянным, тебя либо игнорируют, либо жалеют. Сегодня был второй вариант.

Я дошёл до Центрального парка. Сел на скамью ближе к дорожке, подальше от туристов. Солнце было слабым, октябрьским, но я всё равно закрыл глаза и подставил лицо. Тепло доходило медленно, будто проверяло, можно ли мне доверять.

– Вы так сидите, будто боитесь пошевелиться, – раздался голос сбоку.

Я открыл глаза. Женщина лет шестидесяти. Пальто старое, но чистое, шарф аккуратно завязан. Она кормила голубей, высыпая крошки из бумажного пакета. Птицы суетились у её ног, как мелкие воришки.

– Просто отдыхаю, – сказал я.

– В этом городе так не отдыхают, – усмехнулась она. – Тут либо бегут, либо прячутся. Вы – из тех, кто прячется.

Я промолчал.

– Ничего, – добавила она мягче. – Деревья не задают вопросов. Мой муж после Вьетнама тоже любил здесь сидеть. Говорил, что листья – единственные, кто не требует рассказов.

Она поднялась, стряхнула крошки с ладоней и ушла, не прощаясь.

Я посидел ещё немного, потом встал и просто пошёл дальше. Без цели. Зашёл в книжный – полистал, ничего не купил. Спустился к воде, постоял, глядя, как лодки режут серую гладь. Город перестал давить. На пару часов.

К вечеру я поехал обратно, в Адскую Кухню. Зал Фогвелла встретил меня привычным запахом старого железа и пота. Здесь было честнее. Мэтт уже ждал. Босиком, в простых штанах, спокойный, как человек, которому нечего доказывать.

– Опоздал на три минуты, – сказал он. – Но для человека, который боится раздавить тротуар, это нормально.

Я снял куртку и перелез через канаты.

– Я ломаю всё, – предупредил я. – Не хочу…

– Хочешь, – перебил он. – Просто боишься. Давай.

Я ударил. Осторожно. Он ушёл. Снова и снова. Мои движения были тяжелыми, я словно тащил за собой невидимый груз собственной мощи.

– Быстрее.

Я добавил темпа. Кулак прорезал воздух в сантиметре от его лица. Мэтт снова исчез с линии атаки, будто его и не было.

– Ты извиняешься каждым движением, – сказал он, уже у меня за спиной. – Перестань.

Я замер на секунду, а потом злость, та самая, что копилась неделями в подвале Барни, наконец прорвалась наружу. Хватит извиняться. Я – это я. Танк, так танк. Если я создан ломать, то глупо притворяться фарфоровой куклой.

Я вложился сильнее. Воздух свистнул, ринг заскрипел под моими ногами так, будто под настилом лопались доски. Каждый мой шаг отзывался гулкой вибрацией по всему залу. Я перестал сдерживать инерцию. Если раньше я бил, боясь сломать здание, то теперь я бил, желая достать цель.

Он снова был не там. Я видел его тень, слышал его дыхание, но он двигался в другом измерении.

– Слышно, Ник, – спокойно сказал он, уклоняясь от размашистого хука, который мог бы снести стальной столб. – Ты кричишь телом раньше, чем дерёшься. Ты весь – один сплошной сигнал тревоги.

Я развернулся, сокращая дистанцию, и попытался зажать его в углу. Мои движения стали злее, четче. Я перестал «щупать» воздух – я начал его резать. Но Мэтт словно читал мои мысли.

Потом был удар под дых. Короткий, сухой. Не больно – физически я этого почти не почувствовал, – но удар был настолько точным, что меня сложило, как пустую коробку. Воздух вышел весь, диафрагму свело.

– Контроль, – сказал он, отходя к середине ринга. – Это не отрицание силы. Это тишина внутри. Ты принимаешь свою мощь, но не даешь ей орать на каждом шагу.

Мы работали долго. Очень долго. Я перестал думать о том, как бы не сломать ринг, и начал думать о том, как заставить силу подчиняться. Я бил, промахивался, падал, вставал. Каждый мой выпад заставлял брезент ринга стонать. Мэтт не давал спуску. Он заставлял меня двигаться быстрее, бить точнее, превращая грубую мощь пресса в хлесткость кнута.

К концу я стоял босиком, кроссовки окончательно сдохли – подошвы просто отвалились, не выдержав нагрузки. Руки дрожали, но не от усталости, а от того, как сильно я был сосредоточен. Я чувствовал свою силу в каждой мышце, но теперь она не давила на меня изнутри – она ждала команды.

– На сегодня всё, – сказал Мэтт, вытирая пот со лба. – И запомни: в этом городе выживают не те, кто сильнее. А те, кто умеет быть незаметным, имея в руках ядерную бомбу.

Я вышел под дождь. Вода стекала по лицу, смывая пыль и остатки напряжения. Я смотрел на свои убитые тапки и думал, что впервые за долгое время я не боюсь того, что внутри. Я просто принимаю это.

Я – не обычный человек. Я – Влад. И если мне нужно быть танком, я им буду. Но сейчас мне нужно научиться быть тенью. Не из страха, а ради цели.

Я зашагал к метро босиком, чувствуя мокрый холодный асфальт каждым сантиметром ступни. Теперь это был мой город. Потому что теперь я знал, на что способен, и знал, что смогу это скрыть. До поры до времени.

Я притормозил у старого фургона с хот-догами прямо возле входа в метро. Пахло дешевой горчицей, пережаренным маслом и жареным луком так сильно, что желудок выдал руладу, похожую на рык голодного зверя. После ночных забегов по докам и спарринга с Мэттом внутри была черная дыра, которую нужно было срочно чем-то заткнуть.

– Один, – сказал я продавцу, выуживая из кармана мятые доллары. – One… this. Hot-dog.

Продавец, мужик лет пятидесяти с лицом, похожим на сушеный инжир, и руками, которые, казалось, были сделаны из дубленой кожи, окинул меня коротким взглядом. Он не смотрел на мои босые ноги или грязную куртку. Он замер, глядя на мои оббитые костяшки и тот самый «стеклянный» взгляд, который бывает только у тех, кто видел слишком много прилетов и чей дом когда-то превратился в строительную пыль.

– Подрался, юнак? – вдруг выдал он на странном, но абсолютно понятном языке. – Или это тебя жизнь так пожевала?

Я замер с протянутой купюрой. Это был не русский, слова были жестче, гортаннее, но корни впивались в мозг как родные. Серб. Настоящий, старой закалки.

– Ты… понимаешь? – я перешел на русский, чувствуя, как с плеч внезапно спадает тонна веса. Просто от звука знакомых букв.

Мужик усмехнулся, ловко подцепил сосиску щипцами и бросил её на булку.

– Брат брата поймет, – ответил он, мешая сербский с русским. – Я тут тридцать лет сосисками торгую, навидался всяких. Но у тебя на лбу написано: «Ищу, куда приткнуться». Из наших? Из бывших?

– Вроде того, – я взял хот-дог. Он был обжигающе горячим. – Давно здесь?

– С девяностых. Когда у нас там всё полыхнуло, я сюда и приплыл. Думал, тут рай, а тут – Адская Кухня. Иронично, да? – он плеснул мне горчицы сверх меры. – Ешь, парень. Тебе масса нужна, а то вон – одни жилы да злость остались. Как звать-то?

– Влад.

– Драган, – он протянул мне огромную, жесткую ладонь. – Слушай, Влад. Если надо будет где просто посидеть, чтобы в спину не смотрели – заходи. У меня тут по вечерам иногда свои собираются. Без пафоса, без копов. Просто подышать.

Я пожал ему руку. Его ладонь была как дерево, но он не отпрянул, почувствовав мою силу. Наоборот, кивнул, будто подтвердил свою догадку.

– Драган, – я откусил добрую половину хот-дога. – Спасибо. За булку и за слова.

– Пустяки. Мы, славяне, в этом городе как сорняки между плит. Нас топчут, а мы всё равно растем. Главное – не давать им себя выкорчевать.

Я отошел от фургона, чувствуя, как горячая еда падает в желудок, возвращая ясность мыслей. В этом огромном, мерзком октябрьском Нью-Йорке внезапно стало на одну точку тепла больше. Мэтт учил меня быть тенью, Барни учил меня прятаться, а этот старый серб просто напомнил, что я не единственный, кто принес сюда обломки своей старой жизни.

Я жевал этот чертов хот-дог, шел к метро и впервые за долгое время не чувствовал себя чужаком..

Глава 7. НеСупергерой

Подвал встретил привычной сыростью. Потолок висел низко, лампочка под ним моргала, будто тоже была с похмелья. Матрас на полу, пара ящиков вместо стола, старый армейский плед – вот и весь мой люкс. Дом, черт возьми. Единственное место, где я мог не дышать в полсилы.

Я сел на край матраса и опустил ноги на бетон. Пол был ледяной, и это было отлично. Хоть что-то сегодня работало как надо, остужая гудящие ступни. Встал, подошел к раковине с треснувшим зеркалом. Плеснул в лицо холодной водой. Из отражения на меня смотрел тип с красными глазами и лицом человека, который слишком много видел, но так нихрена и не понял.

Сверху донесся грохот – Барни уже открыл заведение и вовсю орал, призывая меня к порядку. Пора идти драить этот мир, пока он не решил додраить меня.

– Влаааад! – голос старика пробивал бетонное перекрытие без всякой суперсилы. – Ты где там, мать твою?! Кеги! Пивные кеги!

Я вздохнул и поморщился. Опять эти железные бочки. Всегда, блин, эти кеги.

Поднимаясь по лестнице, я в который раз пытался по звукам угадать, чего именно он от меня хочет на этот раз. Английский до сих пор был для меня как густая каша: отдельные слова вылавливаешь, а смысл достраиваешь по интонации и жестам, как сапер, идущий по чужим следам.

– Иду… иду… – пробормотал я под нос, надеясь, что произношение не совсем позорное.

Барни стоял за стойкой и размахивал руками, будто дирижировал оркестром из пустых бутылок. Вид у него был такой, словно у него в баре только что объявили сухой закон.

– В подвал. Два кега наверх. Осторожно! Только не как в прошлый раз, понял?!

«Прошлый раз» – это когда я один кег случайно выронил, и он ушел в пол на полметра, а второй, пытаясь поймать, приложил об стену так, что из дырки потом неделю дуло. Мелочи, на мой взгляд, но Барни тогда чуть инфаркт не схватил.

Я просто кивнул. Кивок – это вообще универсальный язык любого мигранта. Сэкономил слова – сохранил энергию.

Вообще, Барни был мужик правильный. Орал, ругался на чем свет стоит, но злой он был только на этот гребаный мир, а не на людей. По вечерам, когда последние забулдыги расползались по домам, он доставал гитару – старую, поцарапанную, с облезлым лаком. Играл блюз: медленный, грязный, такой, от которого внутри что-то скрипит и тянет.

Иногда я смотрел на него и думал, что ему бы наш русский рок. Вот прямо поставить ему ДДТ – пусть Юра Шевчук орет про осень и войну, Барни бы оценил этот надрыв. Или «Короля и Шута» – зашло бы на ура, особенно вся эта их кладбищенская романтика, под местный-то контингент. «Кино», «Алиса»… Да даже «Гражданская Оборона», чтоб окончательно добить остатки здравого смысла.

Но здесь был только блюз. И он тоже работал. В нем была та же безнадега и та же попытка из этой безнадеги выкарабкаться.

Я спустился в погреб. Темно, пахнет плесенью и холодным металлом. Два полных кега стояли в углу. Для нормального человека – грыжа и сорванная спина. Для меня сейчас, когда заряд на нуле – просто неприятная тяжесть.

Барни мазнул пальцем в сторону двери.

– Влад. В подсобку. Живо.

Интонация была не та. Не «тащи кеги», не «пол помой» и даже не привычное «кто опять забил унитаз». Голос был сухим и деловым.

Подсобка у Барни напоминала кладбище вещей, которые когда-то «могли пригодиться». Пирамиды ящиков с треснутыми бутылками, мешки с какой-то крупой, старый сейф, переживший пару рейдов и один развод. Пахло пылью, старой бумагой и пережаренным маслом – время здесь застряло где-то в восьмидесятых.

Старик закрыл дверь, присел на шаткий ящик и выудил конверт. Помятый, коричневый, с жирным пятном – то ли от бургера, то ли от самой жизни. Он положил его на край стола, но руку не убрал. Посмотрел на меня в упор.

– Слушай, пацан. У меня есть один знакомый. Серьезный тип из правительства. Мы вместе служили, и он задолжал мне. Крепко задолжал.

Я понял едва ли треть слов, но сочетания «серьезный» и «правительство» хватило, чтобы внутри всё подобралось.

– Оказалось, – Барни хмыкнул, – иметь человека в должниках куда полезнее, чем пачку баксов на счету.

Он наконец подтолкнул конверт ко мне.

– Это ты. На бумаге.

Я смотрел на коричневую бумагу как на неразорвавшуюся мину. В мире, где я видел, как рушатся целые города, всё решала вот эта хрень. Бумажка – пропуск в мир живых. Без нее ты просто системная ошибка.

– Документы? – тупо переспросил я.

– Они самые. ID, номер соцстраха… Добро пожаловать в Америку, придурок, – он усмехнулся, но как-то по-отечески, без злобы.

Я взял конверт. Он был почти невесомым, но в руках ощущался как пудовая гиря.

– Есть одна проблема, – добавил Барни, и я сразу напрягся. – Твое имя. Владислав – это слишком длинно. Копы здесь не читают, они угадывают. Им нужно что-то короткое, что влезет в их пустую башку с первого раза.

Он начал загибать пальцы, перебирая варианты:

– Ник – нет, звучит как бармен-неудачник. Виктор – слишком пафосно, плохая примета. Алекс – каждый второй тут Алекс, скука смертная.

Я молчал. Имя – это же не просто звук. Оно либо липнет к тебе, либо нет. Я вспомнил те ночи, когда сидел на ржавой арматуре в доках и просто смотрел на огни города. Не вмешивался, не лез на рожон. Просто наблюдал. Запоминал.

– Уотчер (Наблюдатель), – сказал я тихо. Слово вышло сухим и жестким, как щелчок предохранителя.

Барни прищурился, пробуя слово на языке:

– Уотчер?

– Ви Уотчер. – Я ткнул пальцем в конверт. – Моё имя теперь… Ви Уотчер.

Старик перекатал имя во рту, как порцию дешевого виски.

– Уотчер… Ви Уотчер… Хм. Звучит как название охранной фирмы. «Ви Уотчер – мы видим всё».

Он вдруг расхохотался, ударив себя по колену.

– А мне нравится! Коротко, зло и удобно орать, когда всё полетит к чертям.

Я пожал плечами.

– Лучше, чем «нелегальный никто».

– В точку, – Барни посерьезнел и поднялся с ящика. – Без бумажки ты мусор. С бумажкой – личность. Ну что, готов стать человеком, Уотчер?

Я сжал конверт. В груди стало странно пусто и одновременно… легче.

– Да. Погнали вершить дела.

Документы я изучал уже внизу, сидя на своей продавленной койке под гудящей трубой отопления. Хорошая работа. Даже слишком. Пластик, правда, чуть мягче оригинала, и ламинация будто наносилась в спешке – не для туристов делали, для выживания. Такую липу не проверяют глазами, ее бьют по базе. Надеюсь, «правительственный друг» Барни реально подшаманил в системе.

– Липа… – выдохнул я. Но качественная.

Я поднялся наверх. Барни как раз костерил пустые кеги, обвиняя их во всех грехах Нью-Йорка.

– Барни. Мне нужны деньги.

Он даже не обернулся.

– На кой хрен, балбес?

Слово прилетело внезапно – родное, жесткое, как подзатыльник от старшего брата.

– На фото. В парикмахерскую надо.

Старик обернулся, смерил меня взглядом и закатил глаза.

– Иисусе… Ты выглядишь как бездомный викинг, который проиграл войну и три недели пролежал в канаве.

Я провел рукой по бороде. Она и правда жила своей жизнью, превращая меня в лесного черта. В зеркале за стойкой отражался тип, которому скорее доверят заточку в бок, чем паспорт.

Барни полез под кассу, выгреб горсть мятых купюр и сунул мне в ладонь.

– Хватит на всё. И слушай меня, балбес. Если вздумаешь возвращать – я тебе лично нос сломаю.

Я моргнул, пытаясь возразить:

– Но… долг…

– Никаких долгов. Ты здесь работаешь, и точка. Мне плевать, Терминатор ты на стероидах или чёрт из табакерки. В этом баре ты – семья. А семья за обед не платит. Вали давай, и не пугай мирных граждан своим видом.

Я вышел на улицу с деньгами в кармане и странным жжением в груди. Это не была благодарность. Это было что-то куда опаснее – привязанность.

Барбершоп

Вывеска была, мягко говоря, подозрительной. «IRON & BLADE – Клуб для джентльменов». На витрине красовался череп с лихими усами и скрещенные опасные бритвы. Внизу мелкая приписка: «Виски включен».

Я замер перед дверью. Так, спокойно. Это Нью-Йорк. Здесь даже стрижка – это, видимо, какой-то ритуал с алкоголем и холодным оружием. Я толкнул дверь.

Внутри пахло дорогим табаком, кожей и спиртом. Из колонок негромко тянул какой-то тяжелый гитарный перебор. Парень за стойкой – весь в татуировках, будто его разрисовывали в темноте – поднял взгляд от журнала.

– Желаете привести себя в божеский вид или просто решили спрятаться от дождя? – спросил он, оглядывая мою куртку.

– Стрижка. И бороду… уберите это всё, – я неопределенно махнул рукой у лица.

Он усмехнулся, указывая на массивное кожаное кресло.

– Садись, викинг. Сейчас сделаем из тебя человека. Виски?

Я посмотрел на свои руки. Если я сейчас выпью на пустой желудок со своей скоростью метаболизма, я либо разнесу это кресло, либо засну до следующего года.

– Нет. Просто стриги.

Мастер кивнул и развернул бритву. Сталь блеснула в свете ламп. Я закрыл глаза, чувствуя, как холодное лезвие касается кожи. Контроль. Главное – не дернуться, когда он начнет брить шею. А то барберу придется покупать новые инструменты вместо сломанных об мою шею

Когда всё закончилось, я посмотрел в зеркало.

Чужой.

Но нормальный.

Фотоателье было крошечным, стерильно-белым и насквозь пропахшим химией. Девушка за стойкой оказалась живой, с теми самыми глазами, которые улыбаются раньше, чем губы.

– Фото на документы? – спросила она, поправляя камеру.

– Да. ID.

Она указала на жесткий стул и замерла в ожидании.

– Расслабься. Ты такой напряженный, будто ждешь, что камера сейчас даст по тебе залп в ответ.

Я не выдержал и коротко усмехнулся.

– С камерой… проблем не будет.

Она рассмеялась, настраивая свет.

– Имя?

– Ви Уотчер.

Она на мгновение замерла и вскинула бровь.

– Звучит загадочно. Псевдоним?

– Я просто смотрю (Уотчер), – ответил я, стараясь не моргать.

– Логично, – кивнула она и нажала на спуск.

Фото вышло на удивление человеческим. Я впервые позволил себе не ждать удара в спину и просто застыл в кадре. Когда я забирал снимки, она протянула мне вместе с ними обрывок бумаги.

– Если вдруг захочешь кофе…

Я посмотрел на цифры номера, потом на нее. Внутри что-то кольнуло – старое, почти забытое чувство нормальной жизни.

– У меня… нет телефона.

Она снова рассмеялась, совершенно не смутившись.

– Тогда просто приходи еще раз сфотографироваться.

Я кивнул и вышел на улицу. Без телефона. С липовыми документами и новым именем. Но впервые за чертовски долгое время я чувствовал, что не просто выживаю в бетонных джунглях, а начинаю в них прорастать.

Но в Нью-Йорке от людей не скрыться. Они были везде: потоками, слоями, запахами. Город не просто шел мимо – он давил массой.

Я спустился в метро. Лестница вниз ощущалась как глоток в шахту. С каждым шагом воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь запахом раскаленного металла, тормозной пыли и чем-то кислым, человеческим. Турникеты щелкали, как челюсти голодного зверя, перемалывающего толпу.

Я купил жетон на автомате. Руки делали привычные движения, пока мозг пытался переварить новую реальность. Платформа встретила гулом. Где-то в тоннеле рычал поезд, как старая больная собака. Люди стояли слишком близко. Я чувствовал их кожей – тепло, чужое дыхание, малейшие шевеления. Мир был перегружен.

И тут… началось.

Сначала это было даже не зрение. Скорее – резкое понимание. Будто кто-то невидимый выкрутил резкость реальности на максимум. Я моргнул. Мир стал… тоньше.

Плитка на стенах перестала быть просто плиткой – я видел микротрещины внутри нее, пустоты в бетоне, ржавые штыри креплений. Рельсы уходили в темноту намного дальше, чем позволял свет ламп.

– Да вы издеваетесь… – выдохнул я, хватаясь за поручень.

Я посмотрел на мужчину напротив. Обычный клерк в костюме, с кофе и печатью усталости на лице. И внезапно я увидел его насквозь. Сначала исчезла куртка. Потом – ребра. А потом я увидел сердце. Оно билось неровно, с натугой. Давление. Стаж курильщика – лет двадцать.

Я отшатнулся и впечатался спиной в колонну.

– Так. Нет. Только не это.

Зажмурился до боли. Открыл глаза – и снова. Скелеты. Девушка рядом со мной превратилась в учебник анатомии: я видел ее череп, позвоночник, тонкие трещины в костях стопы – старая травма от каблуков.

– Иисусе… – прошептал я.

В голове вспыхнуло: я теперь что, ходячий рентген? Это вообще легально – видеть людей без их спроса до самых потрохов?

Я резко отвернулся, уставившись в стену, но выбрал неудачно. Взгляд прошил бетон. Я увидел лабиринт туннелей, кабели, заброшенные ветки, крыс в полостях. Нью-Йорк не был мегаполисом – он был слоеным пирогом из бетона, мусора и костей.

Когда поезд въехал на станцию, мир окончательно взорвался. Люди – прозрачные тени. Поезд – полая консервная банка. Я видел сиденья, болты, скрытые механизмы под полом – всё одновременно. Зрение рвалось вширь и вглубь, больше, чем я мог вывезти.

– Хватит. Хватит. ХВАТИТ!

Я сжал голову руками и рухнул на скамейку. Эта сила не была кнопкой, которую можно нажать. Она была открытым пожарным краном, который хлестал мне в мозг.

– Ладно, Уотчер, – прошипел я себе под нос, пытаясь не сойти с ума. – Ты хотел смотреть? Получай. Теперь ты не можешь не видеть.

Я заставил себя дышать. Медленно. Как Мэтт учил в зале – не словами, а всем телом.

Раз.

Два.

Три.

Я попытался сузить фокус. Прищурился – не веками, а чем-то глубоко внутри черепа. Медленно, неохотно, мир начал возвращать свою привычную толщину. Кости спрятались под кожу. Кабели ушли в стены. Люди снова стали людьми, а не прозрачными манекенами.

Фух.

– Ну хоть не постоянно, – хмыкнул я, вытирая пот со лба. – А то пришлось бы ходить с табличкой: «Извините, я вижу ваши почки».

Я зашел в вагон. Теперь я экспериментировал – осторожно, по чуть-чуть.

Сквозь стекло – легко.

Сквозь металлическую стенку вагона – да.

Дальность? Черт возьми, я видел огни следующей станции сквозь два поворота тоннеля.

Я сел в углу и уставился на свои руки. Металл под кожей теперь казался логичным продолжением этого безумия. Если я могу смотреть сквозь сталь, значит, я и сам из чего-то покрепче мяса.

«Наблюдатель», – подумал я. – «Похоже, имя я выбрал себе слишком точное».

Я посмотрел вперёд по тоннелю и увидел станцию через две остановки. Размыто, но различимо. Свет. Движение.

– Ладно… – я выдохнул. – Это уже нечестно.

Я попытался выключить это полностью. Не получилось. Только приглушить. Как радио, у которого всегда есть фоновый шум.

Старик напротив кашлял. Я видел его лёгкие. Не хотел, но видел.

Я отвернулся.

Выйдя из метро, я впервые за долгое время поднял взгляд на город.

Теперь он был другим.

Я видел пожарные лестницы до самого конца, видел пустые квартиры, застрявшие лифты, людей за стенами. Видел слишком много.

И понял простую вещь:

Эта сила – не подарок.

Это ответственность.

– Учиться, – сказал я вслух. – Придётся учиться.

Прохожий странно на меня посмотрел.

Я улыбнулся.

– Not you. Me.

(«Не тебе. Себе.»)

Я пошёл дальше, вглубь города, который теперь не мог от меня спрятаться.

А я – от него.

Я вышел из метро и сразу понял вторую простую истину Нью-Йорка:

воздух тут тоже платный.

Шум, реклама, люди – всё орёт, мигает, требует внимания. Город не спрашивает, как у тебя дела. Он спрашивает, что ты можешь дать.

Я шёл, сунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри что-то шевелится. Не тревожно – рабоче. Как новый инструмент, который ещё не знаешь, с какой стороны брать.

Зрение включилось само.

Без фанфар.

Просто – щёлк.

Я увидел сквозь витрину магазин электроники. Не стекло – а сразу внутренности. Пыль под полками. Провода. Камеры.

– Ого, – хмыкнул я. – Так вот ты какой, «витринный бизнес».

Я моргнул – зрение приглушилось.

Моргнул ещё раз – почти выключилось.

– Нормально, – пробормотал я. – Значит, ручное управление есть. Уже хорошо.

Я специально посмотрел на прохожего.

Кожа. Куртка. Лицо.

Чуть глубже – и вот они, кости.

– Не-не-не, – я поднял ладонь, будто договаривался с самим собой. – Без этого. Мы не маньяки.

Зрение послушалось. Скелет ушёл обратно под кожу.

Вот тогда я окончательно понял:

это не наказание и не благословение.

Это просто ещё один навык.

А навыки либо работают на тебя, либо ты ими не пользуешься и идёшь разгружать ящики до старости.

Я остановился у перекрёстка, глядя на поток машин.

– Ладно, Ви, – сказал я себе. – План простой. Жить. Есть. Пить. Иногда кайфовать. Для этого нужны деньги.

Бар Барни – хорошо.

Но одного источника – мало.

Я посмотрел на город иначе. Уже не как турист и не как философ.

Как человек, который ищет работу.

Я видел камеры.

Видел слепые зоны.

Видел, где охрана смотрит в телефоны.

Видел, где замки старые, а где новые.

Видел людей, у которых в походке написано: «Я боюсь, но делаю вид, что нет».

На досках объявлений висела куча мусора: пропавшие коты, курсы йоги, продажа старых диванов. Но пара листков светилась для меня иначе – не глазами, а какой-то звериной интуицией. Я выцепил их из общего шума: ночная разгрузка в порту и охрана на каком-то складе в индастриал-зоне.

Я запомнил адреса и время. Всё уложилось в голове на аккуратную полку, четко и ясно. Но тут же возникла проблема. У меня всё ещё не было связи.

– Чёрт, – усмехнулся я, выходя на свежий воздух. – Современный мир. Бог без смартфона.

Ни позвонить, ни карту открыть, ни номер той девушки из ателье набрать. Смешно и глупо. Значит, план на ближайшее время вырисовывался сам собой. Первым делом – раздобыть телефон, пусть самый дешевый, лишь бы работал. Вторым – закрепиться на второй работе, чтобы деньги перестали быть вечной головной болью. Ну и третье, самое важное – научиться включать и выключать это рентгеновское зрение по щелчку, не пугая людей и не выжигая себе мозг перегрузками.

Я пошёл дальше, не оглядываясь назад. Прошлого мира больше не было. Всё, что осталось по ту сторону океана – пепел и чужие воспоминания. И это, честно говоря, охрененно упрощало жизнь.

Теперь всё стало предельно ясно: есть огромный город, есть возможности, которые я теперь вижу буквально насквозь, и есть я. А всё остальное – просто рабочие детали, которые нужно подогнать друг к другу.

Я свернул в переулок к бару Барни, уже прикидывая, сколько мне нужно смен, чтобы купить нормальные ботинки и простенькую «трубку». Больше я не был нелегальным никто. Я был Ви Уотчером. И этот город только-только начал показывать мне свою настоящую изнанку.

Пора было идти туда, где меня будут ломать правильно.

Зал Фогвелла встретил привычно: кислым потом, тертой резиной и старым железом. Здесь не пахло героизмом из телевизора. Здесь пахло пахотой. Мэтт уже стоял на ринге – спокойный, собранный, как человек, который всегда знает, где ты находишься, даже если ты сам в этом не уверен.

– Опоздал, – бросил он, не оборачиваясь.

– Метро, – я пожал плечами, перелезая через канаты. – Город… жрет время.

Мэтт усмехнулся уголком рта.

– Имя?

Я шагнул ближе и выпрямился, чувствуя, как бетонная уверенность заполняет позвоночник.

– Раньше не было. Теперь – Уотчер. Ви Уотчер.

Он помолчал секунду, будто прокручивая слово в голове.

– Уотчер… Звучит как кто-то, кто выживает, потому что умеет смотреть по сторонам.

– Да, – кивнул я. – Я смотрю. Ты бьешь.

– Честная сделка.

Он поднял руки, я зеркально повторил движение. Без команд, без пафосного отсчета – просто в один момент воздух между нами загустел.

Мэтт пошел первым. Резко, коротко – чистая проверка связи. Удар в корпус, не чтобы пробить, а чтобы прощупать реакцию. Я ушел на полшага, пропуская кулак мимо, и тут же ответил. Не силой – скоростью. Просто сухой джеб, чтобы обозначить дистанцию.

Он чуть качнул головой, уклоняясь.

– Лучше.

Спарринг пошел в темп. Мэтт работал на ближней дистанции – вязкой, липкой. Он давил, резал углы, постоянно сбивал мне дыхание короткими тычками. Я же, наоборот, старался держать его на расстоянии вытянутой руки. Шаг – удар – смещение. Экономил каждое движение. Сила внутри больше не рвалась наружу диким зверем, она лежала в мышцах, как сжатая стальная пружина, готовая распрямиться, но только по моей команде.

Мэтт резко ушел вбок – я «увидел» это движение раньше, чем он его закончил. Не глазами, а всем телом. Я успел. Блок. Глухой звук столкновения предплечий. Контрудар снизу.

Мэтт ушел в перекат, пружинисто вскочил на ноги.

– Ты больше не машешь кулаками, как сломанный вентилятор.

– Я учусь, – коротко бросил я. – Медленно. Боль помогает.

Он хмыкнул, снова сокращая дистанцию.

– Да. Боль – лучший учитель в этом районе.

Он ускорился. Теперь это был не просто спарринг, а проверка на излом. Удары посыпались сериями: в челюсть, по ребрам, резкая попытка подсечки. Я поймал момент, когда он открылся для атаки, ушел вверх и выбросил колено – но замер в сантиметре от его груди. Воздух между моим коленом и его телом буквально задрожал от набранной инерции.

Мэтт замер. Мы стояли так секунду, тяжело дыша.

– Ты мог сломать мне ребра, – спокойно сказал он.

– Знаю, – я медленно опустил ногу. – Но я остановился.

– Хорошо. Ты учишься контролю быстрее, чем должен.

– Мир не ждет, – сказал я. – Приходится адаптироваться.

Он молча кивнул. Этого было достаточно. Мы сошли с ринга. Пот заливал глаза, руки приятно гудели – как после тяжелой работы. Мэтт вытер лицо полотенцем и подошел ближе.

– У меня есть кое-что для тебя, – начал он, и тон его голоса заставил меня насторожиться. – Окраина города. Старые доки. Там трется группа, называют себя «Синдикат».