Текст книги "Вне сценария: Чужой канон (СИ)"

Автор книги: Kanon_Off

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5. «Обучение Контролю»

Нью-Йорк в октябре – мерзкий город. Не красивый, не «атмосферный», а именно мерзкий. Сырой, серый, липкий. Небо висит так низко, что кажется – ещё немного, и оно продавит крыши, как гнилой картон. Асфальт не высыхает даже днём, подошвы ботинок постоянно чавкают по лужам, а воздух забивает горло гарью и сыростью, будто ты всё время стоишь вплотную к работающему дизелю.

В баре у Барни пахло так, как пахнет в любом месте, где долго живут и редко убирают: закисшее пиво, старый фритюр, тряпки, которые моют, но никогда не стирают. И ещё – что-то неприятное, оставшееся после встречи с Дианой неделю назад. Не запах, а ощущение. Как после сильного испуга, когда всё вроде прошло, а внутри всё равно зудит.

Я возил шваброй по линолеуму. Осторожно. Уже знал: если сжать палку чуть сильнее, дерево не выдержит. В прошлый раз на ручке остались четкие вмятины от пальцев – пришлось врать Барни, что швабра бракованная, китайская труха.

– Эй, Ник! – крикнул Барни от входа. Голос у него сорвался.

У дверей стояли трое. Одеты дёшево, но с претензией: синтетические куртки, фальшивое золото на шеях, наглые рожи. Такие обычно уверены, что мир принадлежит им, пока кто-нибудь не докажет обратное.

Один, с сальными волосами и жиденькой бородкой, сразу навалился на стойку, отодвинув стакан Барни.

– Слышь, дед, время вышло, – просипел он, выуживая из кармана зубочистку. – Твой долг вырос, а наше терпение – наоборот. Либо ты отстегиваешь сейчас пятерку, либо завтра мы здесь устроим перепланировку. Вместе с твоей головой.

Барни напрягся, его железный протез издал сухой щелчок. Второй отморозок, квадратный, с бычьей шеей, уже потянулся к полке с дорогим виски, а третий – мелкий, дерганый – достал выкидной нож и начал ковырять им столешницу.

Я оставил швабру и подошел. Не бежал, не прыгал – просто встал рядом.

– No… do this, – сказал я медленно, глядя в глаза главарю.

Квадратный хмыкнул, развернулся и со всей силы толкнул меня в грудь.

– Проваливай, официантка, пока руки целы.

Я не шелохнулся. Даже не качнулся. Бык отлетел назад сам, будто врезался в бетонную сваю, и на его лице промелькнуло недоумение. Я перехватил его запястье. Без рывка. Просто сжал. Раздался отчетливый хруст – я сломал ему лучевую кость так легко, будто это была сухая ветка. Он взвыл, заваливаясь на бок.

Главарь кинулся на меня, пытаясь ударить в челюсть, но я просто подставил плечо под его замах и коротко ткнул локтем в грудь. Раздался сухой треск ломающихся ребер, и парень сложился пополам, хватая ртом воздух.

Третий, тот, что с ножом, оказался самым быстрым. Он полоснул в сторону моего горла, но я перехватил его руку и нанес один прямой удар в лицо. Кулак вошел в его нос с влажным звуком. Кровь брызнула на стойку, парень отлетел к дверям, впечатавшись в косяк.

– Go, – сказал я спокойно. – Now.

Они не стали спорить. Квадратный выл, прижимая сломанную руку к животу, главарь хрипел, пытаясь вдохнуть, а мелкий просто полз к выходу, оставляя красный след на полу.

– Уйдёте сейчас – будете жить, – добавил я тихо, по-русски, глядя им в затылки. – Вернётесь – сделаю фарш.

Когда дверь за ними закрылась, Барни долго молчал, глядя на разбитую стойку. Потом посмотрел на меня. В глазах был не страх, а тяжелое понимание.

– Ты… – начал он, но махнул рукой. – Убери тут всё, Ник. И крови не оставь.

Этой ночью я понял: стены подвала на меня давят. Это не была клаустрофобия в обычном смысле – скорее ощущение, что я постоянно живу, сдерживая себя, стараясь не задеть лишнего и не оставить следов. Мне нужно было место, где можно не считать каждый вдох и не притворяться чем-то меньшим, чем я есть.

Я взял старую куртку, натянул капюшон и поехал в заброшенные доки Нью-Джерси. Там, среди ржавых ангаров, брошенных контейнеров и гнилых барж, было пусто. Идеально. Только ветер свистел в дырах профнастила да плескалась маслянистая вода Гудзона.

Я подошел к остову старого портового крана. Из его основания торчала стальная балка, толщиной в мою ногу. Я обхватил её пальцами, просто проверяя, насколько можно позволить себе лишнее. Металл был холодным, честным. Я потянул. Сначала медленно, будто разминаясь после долгого перерыва. Балка заскрипела, сопротивляясь, а под ладонями начала поддаваться, теряя форму. Я скрутил этот швеллер в тугой узел, не торопясь, позволяя усилию разойтись по телу. Железо визжало, прощаясь со своей прямотой, а я просто делал то, что давно нельзя было делать в городе.

Рядом лежала гора строительного мусора. Я выбрал массивный бетонный блок – килограмм на сто пятьдесят, не меньше. Поднял его на вытянутых руках, чувствуя не вес, а инерцию. Потом начал сжимать. Камень сначала дрогнул, пошёл трещинами, посыпалась сухая крошка, а через секунду блок развалился у меня в руках, рассыпавшись в пыль и щебень. Я стоял в облаке извести, глядя на ладони. Ни пореза, ни крови. Только ботинки стали серыми.

Захотелось проверить скорость. Я встал на краю длинного пустого ангара.

Оттолкнулся.

Это был не бег – скорее резкое движение вперёд, когда тело перестаёт тормозить себя. Воздух бил в лицо так, что дыхание сбилось, всё вокруг слилось в серую полосу. Когда я попытался остановиться, меня протащило по щербатому бетону добрых десять метров. Джинсы на коленях стерлись в клочья, но кожа осталась целой, холодной.

Потом – прыжок. Я присел, собрался и выпрямился. Под ногами хрустнул бетон – плита пошла трещинами. Я взлетел к потолку, ухватился за стальную рейку, чтобы не влететь в крышу. Рейка прогнулась, я дёрнул её на себя – и она вырвалась из креплений, обрушив вниз пыль и заклёпки.

Я не остановился. Нашёл кусок арматуры и начал ломать его об колено. Раз. Два. Три. Сталь трескалась коротко и сухо. Я гнул листы металла, крошил камни, оставляя после себя кучу искорёженного хлама. Нужно было дойти до состояния, когда руки перестанут дрожать сами по себе.

Под утро я сидел на краю крыши склада, свесив ноги над тёмной водой. Когда тело наконец перестало требовать движения, накрыл голод – резкий, злой. Я достал банку арахисового масла и ел прямо пальцами, не чувствуя вкуса.

Я смотрел на свои руки. Они слегка подрагивали – не от усталости, а от того, что я всё ещё не привык к себе такому. Будто что-то внутри давно просилось наружу, а я всё время закрывал дверь.

Горизонт начал светлеть, Гудзон окрасился в грязно-розовый цвет. Я вытер пальцы о остатки джинсов и понял: рано или поздно мне придётся делать это не в доках и не в одиночку. И лучше к тому моменту научиться держать себя так же уверенно, как я держу швабру в баре.

Вечером у Барни было непривычно пусто. Дождь перешёл в мелкую изморось, посетители сидели по углам. Я протирал стойку, чувствуя, как кожа под одеждой ещё помнит прошлую ночь.

Дверь открылась, и в бар вошёл Мэтт. Тот самый слепой из переулка. Он двигался так, будто знал этот зал наизусть, и сел за крайний столик.

Я принёс пиво, поставил перед ним.

– В Джерси сегодня шумно, – сказал он, не поворачивая головы.

– Говорят, в порту кран в узел свернуло. И бетон в ангаре рассыпался, как печенье.

Я молчал.

– Знаешь, Ник… или как тебя там, – он прислушался. – Ты всё время себя держишь. В этом баре куча звуков, но ты выделяешься тем, как стараешься быть тише, чем нужно. Долго так не живут.

Он повернулся ко мне.

– Это опасно, – сказал он спокойно. – Когда человек всё время сдерживается и делает вид, что ничего не происходит, однажды он срывается. И страдают не железки, а люди вокруг. Тебе это нужно?

Я посмотрел на его затылок.

– Я просто работаю, Мэтт. Не ищу проблем.

– Проблемы сами находят тех, кто затаился, – усмехнулся он. – Бегут многие. Но ты не бежишь. Ты стоишь и ждёшь.

Он положил визитку.

– Fogwell’s Gym. Четверг. Поздно. Просто поговорим.

– I am not a hero.

– И слава богу, – ответил он. – Герои плохо кончают.

Он ушёл. Я убрал карточку, вылил пиво и вернулся к работе.

Стаканы сами себя не вымоют.

Воспоминания о прошлой жизни

Мне был всего годик. Я не помню лиц, но я помню ощущения. Запах хлорки, который впитывался в кожу, и холод железных кроваток. Окраина Донецка, 24-я больница. В коридорах – вечный полумрак и эхо шагов медсестер, которые разносили не лекарства, а приговоры.

Я был для родителей всем. Долгожданный, вымоленный, запланированный до каждой мелочи. Отец вкалывал на двух работах, чтобы у нас дома было «не хуже, чем у людей», чтобы мать могла позволить себе лучшие витамины. Она вынашивала меня, берегла каждый толчок внутри. Когда я родился, они светились. А потом… потом мир треснул.

ДЦП. Моё тело стало моим персональным адом еще до того, как я научился произносить слово «мама». Мышцы скручивало в тугие, каменные узлы. И врачи… боже, как же они «лечили».

Я чувствую это даже сейчас, сквозь новую кожу – фантомную боль от тех сотен уколов. Они тыкали иголками в мои сведенные судорогой ноги, беспощадно, раз за разом. Я помню этот звук: сухой хруст протыкаемой кожи и мой собственный крик, от которого садилось горло. Они думали, что стимулируют мышцы, а на деле просто превращали мои ноги в кровавое решето.

– Послушайте, голубушка, – донесся из коридора голос завотделением. Он говорил так буднично, будто обсуждал прогноз погоды, а не мою жизнь. – Ну что вы убиваетесь? Вы молодая, красивая. Зачем вам эта гиря на шее?

– О чем вы говорите? Это мой сын! – голос матери дрожал, в нем слышались слезы и сталь.

– Это не сын. Это набор органических сбоев, – отрезал врач. Я слышал, как он чиркнул ручкой по бумаге. – Он не жилец. Инфекция в таком состоянии – это финал. А если чудом и вытянем – будет «овощем». До конца дней будете подгузники менять и кашу в него заталкивать. Напишите отказ, государство позаботится. Родите себе нового, здорового. А этот… этот просто неудачная попытка природы.

В тот момент в палате пахло смертью и безнадегой. Я лежал в жару, в бреду, брошенный в инфекционку «доходить», пока врачи списывали меня со счетов. Для них я был статистикой, ошибкой в журнале регистрации.

Но они не знали моего отца. И не знали моего дядю. У тех был свой взгляд на «неудачные попытки».

В ту ночь в коридорах 24-й больницы было особенно тихо, пахло пролитым йодом и безнадегой. Система уже списала меня, я был просто «койко-местом», которое скоро освободится. Но у моей семьи был другой план. План, за который в те годы можно было реально уехать за решетку.

Я помню это как вспышку: сильные, пахнущие морозом и крепким табаком руки. Дядя действовал молча, с той армейской четкостью, которая не терпит возражений.

– Заводи. Живо! – приглушенный рык в сторону отца.

Тот стоял у входа в отделение, сжимая в кулаке ключи так, что костяшки побелели. Его лицо было серым, осунувшимся от бессонных недель. Мать прижимала ладони к губам, чтобы не закричать, когда меня буквально вырвали из-под капельниц, обрывая пластыри. Мы были ворами в собственной стране, кравшими собственного сына у смерти.

– А если поймают? Нас же посадят… – прошептала она, глядя на пустую кровать, где я только что лежал.

– Пусть садят! – отец обернулся, и в его глазах была такая ярость вперемешку с болью, что она замолчала. – Здесь он сгниет через два дня. Они его уже похоронили. А я своего сына хоронить не дам. Уходим!

Возле входа, рыча и выбрасывая клубы дыма в ледяной донецкий воздух, ждала старая красная «Нива». Машина, на которую копили годами, отказывая себе во всём. Она стояла в сугробах как маленькое багровое пятно надежды. Мы втиснулись в тесный салон, и он рванул с места так, что гравий из-под колес забарабанил по днищу.

– Куда теперь? – мать прижала меня к себе, пытаясь согреть своим дыханием.

– К тому частнику, про которого Володя говорил. Деньги есть. Я дом наш выставил на продажу. Аванс уже в бардачке.

– Дом? – она ахнула. – А жить где?

– В палатке будем жить! На вокзале! Мне плевать! Главное, чтобы малый встал. Я всё продам, и машину эту продам, и почки свои, если надо будет. Ты только держи его… держи крепче.

Тот врач не имел золотых табличек на дверях. Следующий месяц превратился в марафон боли. Это была не реабилитация, это была пытка ради спасения.

Меня растирали маслами докрасна, до того состояния, когда кожа горела. Мужики по очереди держали мои ноги, когда доктор разминал мертвые, каменные узлы мышц. Мой детский крик разрывал стены маленького кабинета, и мать каждый раз выбегала на улицу, захлебываясь слезами, не в силах это слышать.

– Еще раз, малый, давай… – шептал отец, вытирая пот со лба, пока я заходился в плаче от очередной судороги. – Терпи, сынок. Будешь ходить. Будешь бегать, клянусь тебе.

А потом в ход пошла та самая «синяя сыворотка». Врач набирал её в огромный шприц, и отец замирал, глядя, как лекарство уходит в мои истерзанные иголками мышцы.

– Это восстановит связи, – говорил врач, забирая пачку купюр – всё, что осталось от их семейного гнезда. – Но кости начнут расти слишком быстро. Он будет чувствовать, как его буквально распирает изнутри. Это адская боль для годовалого ребенка.

Это не сделало меня суперменом тогда. Нет. Это просто позволило мне быть. Я рос обычным парнем, и только шрамы на бедрах напоминали о том аду. Те точки от игл из 24-й больницы навсегда остались глубокими оспинами – память о том, как меня пытались «лечить» равнодушием.

Но именно та сыворотка, купленная ценой проданного дома, вколотая в мышцы, которые отец разминал своими огрубевшими руками, подготовила почву. Она сделала мой скелет стальной арматурой, а нервы – проводами, которые наконец начали работать как надо.

Фундамент был заложен. Красная «Нива», слезы матери и железная воля отца – вот из чего на самом деле ковалась моя суперсила. И ни один придурок в костюме из Нью-Йорка никогда этого не поймет.

После процедур я проваливался в тяжелый, липкий сон, больше похожий на обморок. Тело горело, кости гудели от вколотой химии, но в эти часы в комнате становилось непривычно тихо. Родители сидели рядом, боясь пошевелиться, вглядываясь в моё лицо в поисках хоть малейшего признака того, что судорога отступила.

В один из таких вечеров, когда за окном донецкий ветер выл в голых ветках акаций, отец осторожно накрыл мои ноги старым одеялом. Его руки, огрубевшие от работы и замасленные в гараже, дрожали.

– Пойдет он, Света. Вот увидишь, пойдет, – прошептал он, глядя в одну точку. – Не просто пойдет – бегать будет. Я его на секцию отдам, на борьбу или бокс. Чтобы крепким рос, чтобы никто и никогда не посмел его «овощем» назвать. Будет чемпионом, еще медали в этот дом принесет.

Мать слабо улыбнулась, поправляя мне подушку. В её глазах, покрасневших от вечного недосыпа, на мгновение вспыхнул свет.

– Какой бокс, Коля? – тихо возразила она. – Хватит с него боли. Пусть лучше учится. На повара пойдет… Будет в белом колпаке ходить, кормить людей вкусным, руки в тепле. Найдет себе жену хорошую, тихую. Внуков нам родит. Главное ведь – чтобы счастлив был. Обычного счастья ему хочу, понимаешь? Без больниц, без иголок этих проклятых.

– Поваром – тоже хорошо, – вздохнул отец, и я почувствовал, как он на мгновение сжал ладонь матери. – Лишь бы человеком стал. Лишь бы жил. Мы ведь для того и дом продали, и Ниву эту мучаем, чтобы у него завтра было. Будет у него всё, Света. И школа, и невеста, и свадьба. Мы костьми ляжем, а он будет как все. Нет… лучше, чем все.

Они сидели в темноте, перешептываясь о моем будущем, которого по мнению официальной медицины не существовало. Они строили планы на руинах прошлого. И в тот момент их вера была сильнее любого лекарства. Она впитывалась в меня вместе с синей сывороткой, создавая броню не только для костей, но и для головы.

Они мечтали о поваре и боксере. Они и представить не могли, что через двадцать лет их сын будет сидеть в подвале на другом конце планеты, слушая, как внутри него ворочается сила, способная стирать города. Но та их вера – простая, домашняя – до сих пор остается единственным, что удерживает меня от того, чтобы не сорваться.

Прыжок во времени. Грохот. Снег, перемешанный с гарью. Ослепительная белая вспышка. Не взрыв – что-то другое, что вывернуло меня наизнанку.

А потом – ад. Стерильный, безжалостный белый ад операционной. Нью-Йорк. Я очнулся, и это было похоже на то, как если бы меня вырвали из липкой черной смолы. Тело горело, но это был не знакомый жар контузии. Это был новый вид боли – каждая клетка вибрировала, словно меня били изнутри.

Я орал. Не просто стонал – мой крик рикошетил от кафельных стен, вырываясь из легких на хриплом русском. Я звал мать, я материл врачей, я не понимал, где я. В голове пульсировало: «Донецк… 24-я… Мама… Папа…».

Вокруг мелькали маски. Размытые пятна в зеленых халатах. Я видел их ужас. Слышал их голоса – иностранные, резкие, похожие на треск.

– Что это за форма?! – голос молодого врача сорвался на фальцет. – Откуда он взялся? На нем шеврон, которого нет в базе! «ДНР»?! Что это за чертовщина?!

– Тихо! – рявкнул старший. – Посмотри на мониторы. У него контузия такой силы, что органы должны были превратиться в кашу. Но он живет! И посмотри на его кости на рентгене… они светятся, черт возьми!

Меня нашли в промзоне, среди битого кирпича. Солдат из другого мира, с ранениями, которые не оставляли шансов. Но мой организм, закаленный еще в 2000-х той неизвестной донецкой химией, вцепился в жизнь зубами.

– Мы не можем его оформить! – кричал молодой, отскакивая от стола, когда я в очередной раз дернулся в конвульсии. – У него нет документов! Каждое лекарство под отчетом, каждая ампула морфия! Если мы потратим ресурсы на «невидимку», нас завтра же вышвырнут!

Паника. Я был для них аномалией. Подарком судьбы, за который можно получить срок. Старший врач подошел к моему столу, сорвал остатки грязного камуфляжа и замер. Его пальцы в латексе коснулись моих бедер.

Он увидел их. Старые шрамы от уколов. Глубокие, неровные оспины – те самые, из 24-й больницы.

– Смотрите… – прошептал он, и в его голосе страх смешался с азартом. – Это не просто рубцы. Его уже ломали и перестраивали. Кем бы ни был тот врач в его прошлом, он оставил нам готовую основу. Фундамент уже заложен.

Он обернулся к сейфу в углу, где в стальном контейнере лежало то, что они не имели права трогать.

– У нас есть образец Сыворотки Зода, – его голос стал ровным. – Девять подопытных до него сгорели. Девять трупов, чьи тела не выдержали темпа. Но у этого парня… у него есть пустые места в клетках. Мы не можем спасти его официально. Но если мы введем сыворотку прямо в эти старые шрамы…

Я почувствовал холод иглы. Очередной укол в моей жизни. Но на этот раз жидкость была густой и обжигающей. Она пошла по венам, и боль поднялась так, что меня вывернуло бы, если бы я мог. Она ломала кости, перекраивала мышцы, сшивала меня заново.

Последнее, что я помнил – лицо старшего врача, склонившегося надо мной:

– Десятый… Он впитывает её.

Я кричал. Не просто стонал – мой крик рикошетил от кафельных стен, вырываясь из легких на хриплом русском. Я звал мать, я материл этих уродов в масках, требуя сказать, где я. Но в ответ летел только холодный, непонятный лай их речи.

– (…Но плотность костей… это невозможно.) – голос завотделением сорвался на шепот. – (…Смотрите на датчики. Сыворотка Зода не просто латает раны. Она будто нашла старый, забытый проект внутри его клеток и начала его доделывать.)

Я чувствовал, как сознание барахтается на поверхности этой боли. Я не был овощем, нет. Я слышал их, но каждое слово давалось с трудом, как сквозь толщу воды. Я не понимал их языка, но само звучание «сыворотка Зода» врезалось в память как название яда. Внутри меня шло сражение. Старая донецкая закалка, те самые связи из детства, жадно принимали американскую химию. Но я инстинктивно сжимался. В окопах приучают: не высовывайся, если не хочешь получить пулю. Моё тело само начало гасить выбросы, прятать мощь в глубине мышц, маскируясь под обычного, пусть и очень крепкого человека.

– (…Пульс выравнивается.) – молодой врач тяжело выдохнул, вытирая пот со лба. – (…Мы… мы сделали это? Он выжил?)

– (…Выжил. Но он улика, которая ходит и дышит.) – старший подошел ближе, и я почувствовал запах стерильных перчаток. – (…Мы не можем оставить его как есть. Если он выйдет отсюда и пробежит стометровку за три секунды, нас вычислят по биологическому следу за полчаса.)

Я ощутил резкий укол под коленом. Холодный, механический.

– (…Что это?) – спросил молодой.

– (…Микротрекер W-7. Последняя разработка Wayne Industries.) – интонация была спокойной, но от неё становилось мерзко. – (…По документам он списан после тестов в Готэме. Если этот парень – биологическая бомба, я хочу знать, где он рванет. Засунь его глубже, под фасцию. Даже обычный рентген примет его за старый осколок или медицинский штифт.)

Металлическое инородное тело вошло в плоть, устраиваясь рядом с моими старыми шрамами от детских процедур. Ирония судьбы: сначала меня спасали от инвалидности в Донецке, теперь меня метили как племенной скот в Нью-Йорке.

– (…Он выглядит… обычно.) – засомневался молодой, глядя на мои прикрытые простыней ноги. – (…Сыворотка должна была нарастить мышечную массу вдвое. А он просто подтянутый. Может, состав был бракованный?)

– (…Или его тело поглотило всё без остатка, спрятав изменения внутри.) – отрезал завотделением. – (…Тем лучше для нас. Выглядит как обычный ветеран, переживший ад. Если он просто быстро заживает – мы герои. Если он начнет гнуть броню – у нас есть кнопка на мониторе, которая покажет его местоположение.)

Я лежал, скованный параличом, не понимая их лая, но всем нутром впитывая правду: они не хотели спасать Влада. Они хотели спасти свои задницы, превратив меня в подопытную крысу на поводке у технологий этого «Уэйна».

В голове всплыл образ отца. Его мозолистые руки, которые растирали мне ноги в Донецке. Он продал дом не для того, чтобы какой-то холеный американец засунул мне иглу по самое не хочу.

«Терпи, сынок», – эхом отозвалось в мозгу. – «Терпи. Будешь ходить».

Я буду ходить. Но сейчас… сейчас я должен играть роль «счастливчика». Простого парня в рваном камуфляже, который чудом не сдох и ни черта не понимает.

– (…Готовьте бумаги на выписку.) – скомандовал старший. – (…Статус – бродяга, посттравматический синдром, частичная амнезия. Выбросьте его в Адской Кухне. Там никто не обратит внимания на еще одного хмурого русского.)

Я почувствовал, как сознание снова уходит в темноту. Боль в венах начала стихать, уходя глубже. Я спрятал свою силу так глубоко, что даже их датчики видели лишь «чуть выше нормы».