Текст книги "Приватный танец (СИ)"

Автор книги: Eiya Ell

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Глава 39

– Самир? – полными глазами слез я смотрю на родного человечка, так повзрослевшего и сильно изменившегося, возмужавшего брата. Ему сейчас восемнадцать лет. Кудрявые русые волосы развеваются на ветру, он ходит без шапки, никогда не любил шапки. Темно-серые глаза, полные боли смотрят, не моргают.

Когда я ушла из их жизни, ему было четырнадцать. Каждый его день рожденья, я покупала подарок и дарила случайному прохожему подростку. Мысленно поздравляла Самира, желая только здоровья, остальное прибудет.

Я заставляла не вспоминать о них, о жизни в селе. Но это невозможно. Это часть моей жизни, они моя жизнь.

Дя, я понимаю Самир и отец не должны нести ответственность за поступок матери, но я же не знаю, как бы повели они себя, узнав о случившемся? Самир воспитанный теми устоями, правилами и обычаями, смог понять меня? Нет.

Сейчас я смотрю на полные слез глаза брата, на дрожащие губы и руки и понимаю, что не должна была лишить его сестры. Но… и мать не должна была так поступить с моим ребенком. Тогда мое решение лишить их себя, для меня было самым правильным. Сейчас я понимаю, что нет.

Но поздно что-либо менять, прошло достаточно времени, его не вернуть и не исправить.

Сейчас я другая, я изменилась, а тогда я была маленькой глупой девочкой, которая не знала, как себя вести. Как защитить своего ребенка. Как настоять на своем, не бояться и не ехать с мамой. Тогда я, глупая, зависела от них. Они меня содержали, они имели полную власть надо мной. Я не смела им перечить. Их слово, слово матери и отца – закон в нашей семье.

Сейчас я сильная, самостоятельная женщина, потерявшая своего ребенка. С трудом восстановившаяся от того горя, и сейчас я встретила брата. Который вернул, напомнил мне всю боль, которую я тщательно прятала столько лет в груди.

Я кулаком стучу по своей груди, хочу чтобы провалилась боль, которая сейчас застряла в горле, давит, сковывает грудь и не дает мне сказать хоть слово.

Я раскрываю объятия, хочу чтобы Самир сам обнял меня и жду… что он отстранится. Потому что слабо верю, что он обнимет меня, воспитанный теми правилами и устоями, вряд ли примет меня такую, столь изменившуюся.

Но он обнимает. И громко плачет, не сдерживая себя.

Слезы прорываются и льются из глаз рекой. Я отстраняюсь, чтобы лучше рассмотреть его. Глажу по волосам и отросшей щетине, опять обнимаю. И снова отстраняюсь, потому как Самир отстраняется, чтобы рассмотреть меня.

– Асият, родная моя! Ты живая?

– Живая, Самир.

– Неужели это ты? Ущипни меня, – просит с болью в голосе, – ущипни, чтобы я понимал, что это не сон, что это действительно ты.

– Нет, – я плачу, сердце разрывается, причиняя тупую боль горлу, – не хочу причинять тебе боль…

– О всевышний, это она! Это точно моя сестра, – он крепко обнимает и прижимает к себе.

Мой Самир, теперь такой большой, выше меня ростом, с крепкими стальными мышцами, кажется сейчас задушит.

– Ты такой большой стал, совсем взрослый. А помнишь когда ты был маленьким, и спорил, всегда, что вырастешь и станешь больше меня? Помнишь? – плачем оба навзрыд, – я обижалась, – слова с трудом удается выговорить. Он кивает, вытирает мое лицо, своей заледеневшей ладонью.

– Ты такая красивая стала. Очень красивая. А когда я был маленьким, я завидовал, что все тебе говорили, что ты красивая. Я на зло тебе говорил, что ты не красивая. Потом, я каждый день плакал, когда ты пропала, я просил Аллаха, чтобы я смог найти тебя и сказать, что врал, – он задыхается, с трудом произносит слова, – хотел сказать, что ты красивая.

– Глупый мой… Господи! – я сейчас понимаю, какую большую ошибку совершила, когда ушла от них, когда обиделась на них на всех, когда для меня рухнул мир, я ни о ком не думала, кроме себя. Кроме своего горя.

– Я столько искал тебя. Сначала вместе с папой, а потом, когда чуть вырос и сам, хоть мне и было шестнадцать лет тогда, я расковырял весь интернет, я давал объявления о пропаже сестры во все поисковые сайты. Я клеил на остановках объявления с твоим фото. Но все тщетно. Никакого результат. Я опустил руки и перестал на что-то надеяться и искать тебя.

– П-папа искал меня?

– Пойдем, – он тянет меня за руку, – здесь неподалеку есть кафешка. Выпьем чаю, ты заледенела.

Мы заходим в уютное и теплое кафе, только тогда я понимаю, как замерзла на улице.

Самир сам заказывает нам чай, просит чтобы принесли в больших кружках, с малиновым вареньем. Он помогает мне снять верхнюю одежду, ложит на соседний стул, потом сам снимает свою куртку. Мы молча рассматриваем друг друга, то и дело улыбаемся, не верим своим глазам. И только после нескольких глотков он начинает.

– После того, как мы несколько дней не смогли дозвонится, папа решил, что с тобой случилось что-то плохое и решил срочно выехать к тебе. Только мама не смогла поехать с нами, она после того как вернулась от тебя – заболела, – он делает еще один глоток, я же прячу глаза, стыдно теперь смотреть брату в глаза, – мы не нашли тебя. Вахтер, та злая тетка, сказала, что девушки часто пропадают или с ними что-то случаются, если они занимаются плохим делом. На вопрос каким делом вы занимались, она ожидаемо не ответила, только вернула твой телефон. Сказала, что нашла его в твоей комнате. Он кстати до сих пор дома, им никто не пользуется, папа запретил всем к нему прикасаться, – я опять плачу, понимаю какую боль причинила самым родным людям, – мы остались тогда в городе на неделю. Искали тебя. Сами, пешком ходили во все инстанции, где что-либо могли узнать о тебе. Но твоя история закончилась для нас в январе того года. Нигде никакой информации нет о тебе. Единственное что мы узнали, это то, что ты выписалась из нашего дома. Папа тогда вообще растерялся, с ума сходил и я вместе с ним, только мама каждый плакала, и ничего не говорила. Потом папа продал половину нашего хозяйства, нанял человека, чтобы найти тебя. Потому что не верил, что ты занималась каким-то плохим делом, как нам сказала вахтер. Типа, что вы ночью поздно возвращались и сто процентов куда-то влипли, мы не верили. Ни я ни папа, а вот мама и плакала и говорила, что нам не узнать, каких мы вырастили и воспитали детей.

– Господи… а ты веришь? Что я занималась плохим делом? – и спрашиваю и боюсь услышать ответ. Ком застрял в горле, я плачу и теряю дар речи, пока жду ответа.

– У меня даже мыслей таких не было, – только после этого я облегченно вздыхаю, делаю глоток чая, чтобы ком не задушил меня.

– Ну даже человек, нанятый папой, не смог найти о тебе ничего. Будто ты испарилась, исчезла. Просто так, с лица земли. О тебе нигде нет никакой информации. Как так Асият?

– Я… – отворачиваюсь от него, смотрю в окно, на проходящих людей, все куда-то спешат. Только лишь мы с Самиром сидим, никуда не спешим. Но мне так кажется, что не спешим, пока Самиру не звонит папа.

– Асият, папа звонил. Нам нужно возвращаться домой. Поедешь с нами? – я отрицательно мотаю головой и горько плачу, – там мама. Она болеет. У нее… она когда тогда вернулась от тебя, заболела, и до сих пор болеет.

– Как так? – я вытираю салфеткой сопли и слезы.

– У нее онкология Асият. Последняя стадия. Ей осталась недолго.

– Что? – я вздрагиваю, будто меня ошпарили кипятком, – Чем она тогда заболела? Чем? Господи, что за болезнь такая?

– Папа продал все оставшееся хозяйство, чтобы вылечить маму. Но эту болезнь не победить. Поедешь, с нами? Мама только и мечтала в последнее время, чтобы увидеть тебя перед смертью. Иногда мне кажеться, что она не умирает только лишь для того, чтобы увидеть тебя. Ждет. Может я и не прав.

– Господи! – я прикрываю рот ладонью, не верю во все происходящее, мама умирает?

– Это последнее ее посещение онкологии. Врач сегодня увеличил дозу обезболивающих. Она уже давно на наркотиках, чтобы терпеть боль.

– Нет, не может быть! Скажи, что это неправда! – я реву, не могу остановиться.

– Если ты надумаешь приехать, ты знаешь где мы живем, – произносит Самир обиженно. Видимо понимает, что сейчас я не готова встретиться с мамой. Встает, забирает куртку и шагает на выход.

Я долго еще не могу прийти в себя. Просто сижу и плачу. Пока мне не звонит Злата.

– Только не говори, что ты который час подряд проходишь собеседование! – возмущенным голосом говорит Злата, не дожидаясь моего але, – папа разжег костер и пригласил гостей, всех наших родных и любимых людей в честь Жени, хочет познакомить с ними и тебя. И да, Женя сказала, что ничего есть не будет, если мама Майя не приедет! Вот так! Так что поднимай свои булки и едь домой! – на одном дыхании говорит Злата, не давая мне возможности вставить хоть слово.

– З-злата, – говорю прорезанным голосом и еще сильней и громче плачу, – Злата, ты мне так нужна!

– Боже Майя, ты где?

– Я… я в каком-то кафе.

– Скинь геолокацию, я приеду.

– Не надо милая, займись дочкой и отцом, – я всхлипываю, – я сейчас вызову такси.

– Скажи мне что случилось? Почему ты плачешь?

– Я скоро приеду, расскажу.

Такси останавливается у входа в дом Петра Михайловича. Я расплачиваюсь, выхожу. Так холодно, ужасно холодно, мороз и ветер пронизывает тело насквозь. Я дрожу и стучу зубами, пока шагаю ко входу в дом. Злата видит меня через большое окно и выходит встречать меня.

– Боже Майя! – она тянет за руку меня внутрь. Пока мы сидели в кафе, моя потная одежда успела высохнуть, но меня знобит и я ничего с этим не могу поделать, – что случилось, девочка моя? – она помогает мне снять куртку и платок.

– Я встретила Самира. То есть он меня узнал… и.

– Твоего брата? – она прикрывает рот ладонью.

– Мама, – меня разрывает, слезы начинают литься из глаз. – Мне нужно домой! – осознание приходит внезапно и спешно начинаю собираться обратно в дорогу, – вызови мне такси, пожалуйста.

– Что с мамой? Подожди. Ты вся горишь! Я никуда тебя не отпущу.

– Мама тяжело больна… Злата, она ждет меня!

– Ура! Ура! Ты приехала? – Петр Михайлович идет к нам прихожую с Женей на руках, видимо не дождался, чтобы я прошла в гостиную, Женя тянет руки, проситься ко мне. Я забираю ее, целую и крепко обнимаю, – мама ты плачешь?

– Нет, – опережает меня Злата, – мама Майя просто сильно замерзла, да Майя?

– Да, моя куколка, так что ты беги, поиграй со своими пупсами, ты их уже выложила из чемодана?

– Конечно! – она весело хлопает в ладошки, – сейчас я пойду их накормлю, – она, слава Богу, убегает в гостину.

– Что случилось дочка?

– Мне нужно домой, к маме.

– К маме? – с удивлением спрашивает Петр Михайлович.

– Она тяжело больна, ее дни сочтены. Мне нужно ее увидеть. Она моя мать, как бы там ни было..

– Конечно-конечно, поезжай.

– Папа, она вся горит! Потрогай ее.

– Я… вызову такси.

– Господи! Ну куда ты в таком состоянии?

– Я должна поехать, иначе я никогда не прощу себя.

– Я отвезу тебя.

– Не стоит, у вас гости, пожалуйста, ничего не отменяйте из-за меня.

– Как это? Я так не могу! – упрямо спорит Петр Михайлович, – тебя отвезет мой водитель.

– Я буду волноваться, – говорит Злата и тянет меня за руку наверх по лестнице, – ты примешь горячий душ, переоденешься, я тебе сделаю терафлю, потом отпущу.

– Злат..

– Никаких Злат. И не стой подолгу на улице! Простынешь, если уже не простыла!

После горячего душа озноб покидает мое тело. Я надеваю теплые джинсы с начесом и теплый вязанный свитер, спускаюсь вниз, где меня уже ждет Злата с кружкой лекарства.

Всю дорогу я плачу, маленькими солеными слезами. В горле першит, боль давит на грудную клетку, я не могу успокоится. Водитель то и дело смотрит в заднее зеркало и спрашивает все ли со мной в порядке?

Злата и Петр Михайлович периодически звонят водителю, спрашивают обо мне. Потом на телефон мне приходит смс от Златы:

Все таки, мне надо было не слушаться тебя и поехать с тобой!!!

Когда она ставит восклицательные знаки в конце предложения, тем более три, это значит она кричит.

Я долго стою перед воротами в когда-то родной дом и не смею шагать вперед.

– Я подожду вас здесь, – говорит вдруг появившийся ниоткуда водитель.

– Не стоит, спасибо вам большое.

– У меня приказ не оставлять вас здесь. Я подожду вас, когда закончите, отвезу обратно.

– Не стоит меня ждать, правда, – отвожу от него взгляд, смотрю на знакомую калитку, такого же цвета, как три года назад, – Я не знаю, как скоро освобожусь, – отвечаю и открываю скрипучую калитку.

Глава 40

Родной двор возвращает меня в прошлое.

Старые качели, осыпанные снегом, качаются и скрипят, висят там же. И велосипед Самира, все стоит на своем месте. Правда сейчас он навряд ли сможет прокатиться на велосипеде, потому что вырос с них. Наш с ним волейбольный мячик, сдутый, лежит под снегом. Ничего не изменилось, даже старая лавочка на своем месте.

Слезы текут по лицу ледяной дорожкой. Мороз и ветер усилился, вечерами становится еще холоднее. Я осматриваю двор, наш с Самиром детский смех, наши детские шуточки, споры и обиды звоном отдаются в ушах. Боже, как же хочется вернутся в детство! Такое беззаботное, безобидное.

Но увы…

Самир выходит в одной футболке и бежит в мою сторону:

– Ты приехала? – обнимает, – я знал, что ты приедешь. Не зря ждал.

– Я не смогла бы не приехать.

– Отец ждет. А вот мама…

– Мама не ждет?

– Я не сказал ей, что встретил тебя. Боялся расстроить ее, если бы вдруг ты не приехала. Пошли, зайдем внутрь.

– Мне так страшно…

– Не бойся… ты чего, – Самир дрожит от холода, это и заставляет меня шагнуть в дом, – это твой дом тоже! Ничего не изменилось, – дрожащим голосом говорит брат, помогая мне снять куртку и платок, – только ты изменилась, – смотрит с восхищением, чем придает мне уверенности шагать вперед.

В гостиной узнаю нашу вредную соседку, так по-хозяйски расиживающую на диване с чашечкой чая на руках.

– Она каждый вечер приходит навещать маму, – шепчет на ушко брат. Я киваю и здороваюсь.

– Оо! – отзывается тетя Самира, – явилась распутная девица! – смотрит с презрением, – да еще и в таком виде, – ставит чашку на стол, открывает рот, чтобы еще съязвить, да только не успевает.

– Вы на свой вид посмотрите, а ее не трогайте! – Самир крепче сжимает мою руку.

– Где ты видела мою распущенность? – я смелею после слов брата, – аа??? Отвечай, где ты видела мою распущенность?

– Еще и язык остренький появился! Руку подай – откусит по локоть! – все не угомонится тетя Самира.

– Не смей трогать мою дочь! – тело покрывается мурашками, когда за спиной слышу голос отца. Слезы застывают на глазах, мне страшно перевернуться назад, – Асият? – произносит дрожащим голосом, а потом уверенным, – Дочка!

– Я лучше пойду, – говорит тетя Самири встает с места, – завтра приду.

– Не стоит себя утруждать, – отвечает отец, – больше, чтобы ноги твоей не было в моем доме! – тетя Самира ворча под нос, чтобы мы неблагодарные уходит, – обнимешь?

Конечно, обниму! Разворачиваюсь и кутаюсь в любимых объятиях.

– Дочка! – голос отца становится мягким и любящим, – как же я скучал!

– Я тоже очень скучала… правда думала, вы меня никогда не примете… не простите, – голос все также дрожит, я вся дрожу.

– Тебе холодно? Замерзла? Покушаешь? – спрашивает папа.

– Нет, – смотрю на Самира, потом на отца, – не голодна. Я хотела бы увидеть маму.

– Мама спит, – говорит папа, грустно опуская глаза, – пойдем, присядем, думаю нам есть о чем поговорить.

– Я все-таки сделаю нам чай, – говорит Самир и идет на кухню, я порываюсь следом, но отец задерживает.

– Он справится.

Только сейчас я отсматриваю нашу гостиную. Ничего не изменилось, все та же мебель, занавески и ковры на полу. Только как-то не людно стало, тускло.

– Я знаю, вы ждете от меня очень многого..

– Нет. Только то, за что ты так с нами поступила? Почему исчезла ничего не объяснив?

– Я…

– А вот и чай, – громко говорит Самир и ставит поднос на стол, – с твоим любимым малиновым вареньем. Я сам его варил! – я улыбаюсь и опускаю глаза.

– Мы ждем Асият…

– А разве мама вам ничего не рассказала? – хоть я и знаю, что ничего не рассказывала, но я должна знать точно.

– Самир… – я вздрагиваю, когда слышу мамин тихий голос.

– Мама проснулась… – говорит Самир и встает со своего места. Я иду с ним, следом и папа.

– Асият? Дочка? – мама лежит на кровати, укрытая белоснежным одеялом, только вот в комнате пахнет лекарствами.

Я смотрю на маму и не знаю. Лицо стало желтого цвета, губы посинели, глаза углубились и потускнели. Она очень похудела и постарела. Морщин стало больше и глаза… печальные.

Боже! Что сделала с мамой болезнь, страшно смотреть!

Но мне ни капли не больно. Почему?

Господи, почему мне не больно, она ведь моя мать?

– Здравствуй, мама, – отвечаю черствым голосом, Самир подталкивает со спины, чтобы я подошла поближе. Мама тянет мне руку, я поворачиваюсь, смотрю на брата, который кивает, чтобы я подошла.

– Я так ждала тебя, ты не представляешь, – говорит мама, когда я беру ее руку в свою, нежно сжимаю, боюсь причинить боль, потому как и без того вся рука в синяках от уколов.

Я молчу. Присаживаюсь на край кровати, смотрю под ноги.

Я всегда знала, что придет время и мы с ней встретимся. Только совсем не так себе все представляла. Я думала, репетировала свою речь в уме, планировала, что я ей скажу, когда мы встретимся. Но вот сейчас, полная растерянность. Я будто заледенела, не знаю как себя вести с ней, с женщиной, которая лишила меня ребенка.

– Прости меня, Асият, – она подносит мою руку к своим губам, я одергиваю и встаю с места. Мама всхлипывает и тихо плачет.

Мне становится плохо. Вдруг не хватает воздуха.

Этот день полный сюрпризов, плохих сюрпризов, дается мне с трудом. Я молю про себя, чтобы скорее наступила ночь и я оказалась в своей постели. В теплом уютном доме Златы с Женечкой под рукой, тихо посапывающей. Там мое все, там меня ждут и любят. А здесь нет.

Нет меня для них. Они давно отвыкли от меня и научились жить дальше.

Только когда я смотрю в глаза брата и отца, понимаю – нет. Они любят. А мама?

– За что, мама, тебя просить? – вдруг ниоткуда прорезается голос, – за мою сломанную душу или за убитого ребенка, которому ты не дала возможности появится на свет? – она мотает в стороны головой и прикрывает глаза.

– Что ты такое говоришь? – спрашивает изумленный отец.

– Почему, мама, ты не рассказала им, причину моего исчезновения? Ты ведь знала почему, поэтому не искала меня с ними! – я на удивление не кричу, говорю спокойно, стараюсь не нагнетать обстановку и не грубить маме, хотя когда репетировала свою речь перед ней, там было все по-другому. В этой ситуации я не могу, я должна сдерживаться, говорить спокойно, – Папа, – я смотрю на его печальные и злые глаза, – почему ты не спрашивал свою жену, что случилось тогда, что после ее посещения, я исчезла? Почему, папа?

– Я спрашивал…

– Асият, – тихо спрашивает брат, – что случилось?

– Папа, мама! – смотрю поочередно на обоих, – вы воспитывали меня? Вы. Лучше, чем вы никто не знает нас с Самиром, я говорю про себя, три года назад, какая я была. Правда ведь, никто кроме вас не знал, какие мы, ваши дети, на что способны?

– Конечно, дочка, при чем тут это?

– Папа, вы воспитывали нас строго. С детства учили вашим обычаям, устоям, вашим законам. Мы выросли правильными и послушными детьми. Как ты, мама, – смотрю на нее, – смогла так поступить со мной?

– Что она сделала?

– Что ты сделала, Залина?

– Разве ты не знала меня, свою дочь, мама? Ты даже ничего не спросила, как и почему, тихо, молча решила все за меня. Лишь бы я не опозорила вас. Только бы люди не сплетничали о вас, ради своей порядочности и чести ты убила моего ребенка! Не выслушав меня. Ты даже ничего не спросила, молча записала в ряды распутных девиц.

– Что ты такое говоришь, Асият? – спрашивает Самир, в то время как отец молча сглатывает, – какого ребенка?

– Моего ребенка, Самир!

– Прости меня, дочка. Я пожалела о содеянном еще в больнице. Просила, умоляла врача сохранить ребенка. Но она сказала, что процесс не обратимый.

– Конечно, мама! А ты не знала? Что на таком большом сроке, сначала делают укол, убивают ребенка, а потом вызывают искусственные роды. Мама, я всю ночь спала с мертвым ребенком в утробе! Как меня тебя простить, скажи? – слезы вырываются из глаз. Я всхлипываю и громко плачу, – то, что тогда я пережила, искусственные роды, ничто с тем, что творилось здесь, – я стучу себя по груди, – ты не потрудилась, мама, спросить, как так получилось, почему я оказалась беременной? – я вижу, как у Самира руки сжимаются в кулак, он громко и часто дышит, наверное ненавидит меня, папа молчит, только вижу застывшие слезы на глазах.

– Как, Асият? – спрашивает окаменевшей отец, – как так получилось? В твоей порядочности я не сомневаюсь ни на минуту! – есть ли слова важнее в этом мире для меня, чем то, что говорит отец? Нет!

– Меня обесчестили отец! Перед самым отъездом! Я испугалась, не сказала, – мать прикрывает рот ладонью, – я бы в жизни не подумала, что забеременею. Но мама решила все за меня. Она просто убила моего ребенка. Чтобы не опозорить честь семьи.

– Почему не сказала мне, Асият? – требует разъяренный Самир, – почему?

– Тебе было четырнадцать лет! Четырнадцать! – я смотрю на мать, – прости меня, мама, за то, что сейчас вместо того, чтобы утешить и ухаживать, я говорю ужасные вещи. Я тебя люблю, – смотрю в родные глаза, – я очень тебя люблю! Ты моя мать, родила и воспитала меня, вырастила. Я буду благодарна тебе всю жизнь, но за то, что ты убила моего ребенка – я никогда не прощу тебя, – я разворачиваюсь и шагаю вон из комнаты. Самир в один шаг догоняет, хватает за локоть и говорит приказным тоном:

– ИМЯ!

– Я не могу Самир.

– Скажи мне его имя, Асият! – я мотаю головой.

– Оставь ее сынок. Не сейчас, – слышу разочарованный голос отца.

– Спасибо, – Самир ослабляет хватку.

– Ты опять исчезнешь? – спрашивает дрожащим голосом.

– Я приеду завтра. Успокоюсь и приеду.

– Пошли проводим, – говорит папа и шагает в мою сторону.

– Не надо, – смотрю полными глазами слез, на брата и отца, – пожалуйста.

– Оставь хотя бы номер телефона, – просит отец.

Мы обмениваемся телефонами, я надеваю куртку и платок, на улице темно, но мне не страшно. Слава Богу, никто не увидит меня и моих слез. Не прощаюсь с родными, лишь прошу, чтобы не оставляли маму одну и выхожу во двор. Еще раз осматриваю двор и шагаю к калитке. Только я шагаю за калитку, упираюсь в сильную крепкую мужскую грудь. Знакомый аромат забивается в ноздри, вызывая во мне табун мурашек. Медленно поднимаю глаза вверх, пока не впадаю в омут любимых глаз.

– Это вы? Ты?

– Да, это я, Майя, Марк. Рад знакомству, – улыбается своей нахальной улыбкой.