Текст книги "Приватный танец (СИ)"

Автор книги: Eiya Ell

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава 15

Обнимаю.

Крепко прижимаю, когда она начинает громко плакать,

Падает на колени, я следом.

Асият задыхается, издает какие-то звуки.

Отпускаю, чтобы она набрала кислород в легкие.

– Злата…

– Девочка моя.

– Где ты была? – глажу ее волосы, убираю за ушки, чтобы не лезли в глаза, окно до сих пор открыто, ветер дует, пронизывает кожу, – я была совсем одна, – плачет, словно задыхается, – мне было так больно, – стучит себе по груди, – вот тут, я думала, что умираю.

– Ты что такое говоришь?!

– Почему я не умерла? Зачем я осталась жить?

– Асият, – смотрю в ее глаза, не узнаю. Взгляд потухший, глаза непонятного цвета, еще больше пугают черные круги под глазами и бледное, практически белое лицо. Она, дрожащими руками, берет мои руки в свои, подносит к своему лицу:

– Мне так тебя не хватало.

– Перестань плакать, пожалуйста. Асият.

– Если бы ты была рядом, ничего бы не произошло, – мотает головой в стороны, – я уверена, ты не бы не дала случится тому, что случилось.

– Что случилось? – она закрывает глаза, – Асият.

– Я боюсь Злата, мне очень страшно, – ее начинает сильнее колотить, она стучит зубами, без того холодные руки леденеют и синеют, – мне страшно трогать свой живот. Там пусто Злата..

Только после этого смотрю на ее плоский живот, слёзы большими каплями срываются с моих глаз. У меня пропадает дар речи, во рту пересыхает, сердце начинает бешено колотиться, дыхание учащается, когда понимаю, почему она боится. В глазах темнеет, меня начинает знобить. Я вою, кусаю свой кулак до крови, не сдерживаясь, громко плачу.

– Как так? Как, Асият? – она пожимает плечами и теряет сознание.

Я кричу так, как не кричала никогда в жизни. Наверное, мои крики слышит все гинекологическое отделение, потому что в следующую секунду в палату заходят все. От врача с медсестрой, до пациентов с других палат. Я бью Асият по щекам, и кричу, чтобы она открывала глаза, положив другую руку под голову. Меня оттаскивают от нее.

Врач опускается на колени, а медсестра выбегает из палаты, что вернутся через минуту с дежурной аптечкой.

Я плачу и кричу, чтобы они вернули мне подругу, трясусь так, что девочки, которые держат меня под локоть, трясутся вместе со мной.

Асият открывает глаза, ищет и слегка улыбается, когда находит меня взглядом. Я с облегчением вздыхаю, помогаю медсестре переместить ее на кровать. Дрожь не отпускает мое тело, я чувствую слабую боль внизу живота, ноги трясутся, меня пошатывает, поэтому я опускаюсь на кровать, к ногам Асият. Малыша нет? Мозг один за одним подает сигналы, что у Асият не малыша, ребенка нет. Я вздрагиваю каждый раз, при каждой мысли об этом, мне дурно. Сознание не может принять подобные новости, я сама себя успокаиваю: может я не так все поняла?

– Ты как не ела, так и не ешь? – спрашивает врач, на что Асият просто опускает глаза, – сейчас я распоряжусь, тебе поставят капельницу, но, – она смотрит на меня, – тебе плохо, девочка?

– Нет, все в порядке.

– Ты тоже побледнела, не хватало еще, чтобы и ты потеряла сознание, – я мотаю головой, мол все в порядке, она перевод взгляд на Асият, – так, если ты есть не будешь, прости, – разводит руками, – не выпишу!

Она просит всех покинуть палату, и сама выходит следом.

Я перемещаюсь ближе к подруге, укрываю.

– Почему ты не кушаешь? – спрашиваю дрожащим голосом.

– Не могу, – Асият виновато смотрит на меня, – у меня не будет ребенка, Злата.

– Асият.

– Он убила его, моя мать. МОЯ МАТЬ УБИЛА МОЕГО РЕБЕНКА, – я подношу ладонь к лицу, не сдерживаюсь, плачу, – зачем мне есть, для кого? – она указывает пальцем на свой живот, – я больше не колобок, – плачет.

Мне не понятны причины, почему эта женщина так поступила? За что? Как можно убить ребенка, пусть еще в утробе матери? Какие должны быть мотивы у такого поступка? Сколько бы я не думала, не могу придумать хотя бы одно оправдание этой женщине.

Асият мне искренне жаль, я не понимаю, как можно с этим жить? Хочется положить руку на свой живот, защитить своего малыша и сказать, что с ним подобное не случится, но боюсь. Боюсь реакции Асият.

Я боюсь трогать свой живот, у меня там пусто..

– Я не знала, для чего мы тут, – дрожащим голосом рассказывает Асият, – я дура, что не понимала, зачем она привезла меня сюда? Все произошло так быстро, я опомнится не успела, как опустошилась… у меня теперь черная дыра, – тычет себе в грудь, – вот здесь, ничем ее не заполнить. Мой ребенок не увидит белого света, я не смогу взять его на руки, приложить к груди, я не смогу почувствовать его теплое дыхание, он не дышит… зачем мне жить и дышать?

– Так, – в палату заходит медсестра со штативом для капельниц, – вы что плачете? Обе? Это не конец света, понимаете? Слышишь? – смотрит на Асият, которая в свою очередь еще громче плачет, я с ней, – ты молодая еще, вся жизнь впереди!

– Я не знала, зачем она привезла меня сюда… о всевышний, прости меня.

Медсестра вдоволь наговорившись, ставит капельницу и просит успокоится.

– А вы можете привезти ей что-нибудь покушать? Может она нашу больничную еду не хочет?

– Да, да, конечно! Сейчас, – поднимаюсь на дрожащие ноги, – я сейчас попрошу, папа привезет что-нибудь.

– Папа? – спрашивает Асият, – он все знает?

– Он ничего не знает, просто когда ты пропала, я позвонила ему.

– Петр Михайлович здесь?

– Он внизу, его не пустили сюда.

– Я останусь с ней, пока вы не придете, – говорит медсестра, присаживаясь на стул, возле кровати Асият.

Я бегу к лифту, делаю все в спешке. Нахожу отца возле машины, прикуривающим очередную сигарету.

– Злата, ты видела Асият? – он бросает сигарету и идет на встречу ко мне.

– Папа, – я запыхалась, пока бежала от лифта на улицу, – нужно купить что-нибудь покушать, Асият слабая, ее не выпишут… – дышу глубоко, чтобы не задохнутся, папа берет меня под локоть и тянет к клинике.

– Еще не хватало, чтобы ты простыла. А с выпиской я сам разберусь! Поднимись к ней, я сейчас привезу покушать.

– Нет, я подожду. Нельзя, чтобы ты поднимался к ней.

– Почему нельзя?

– Нельзя папа. Пожалуйста, – прошу, когда он стоит и не собирается уходить, – езжай.

– А..что купить?

– Не знаю… я подожду здесь.

Через полчаса я уговариваю Асият съесть хотя бы кусочек курочки гриль, которую папа купил, и попить гранатового сока.

– Вроде гранатовый сок полезен всем, – говорил папа, когда вручал пакет с едой.

– А ты, ела?

– А я. я не ела с того дня, как ты пропала.

– Покушай со мной? – просит обреченным голосом Асият.

– Я не хочу, – меня трясет до сих пор, – не смогу проглотить. Ты поешь и поедем домой, пожалуйста.

Асият плачет, мотает головой, тогда я отрываю кусок белого мяса и кормлю ее, как маленького ребенка. Она жует и глотает сквозь слезы.

Ее выписывают, только под роспись отца, который все же поднимается к нам и поднимает шум, потому что Асият не хотят выписывать из-за плохих анализов крови.

– Под вашу личную ответственность! – строго говорит врач, подписывая выписку.

Всю дорогу Асият спит, свернувшись на заднем сидении, положив голову мне на колени. Мы едем молча, папа отчего-то ничего не спрашивает, рулит, строго следя за дорогой. Я мысленно благодарю его, потому как у меня нет ответов на его вопросы. Я потрясена случившимся, мой мозг отказывается принять это. Я глажу Асият волосы, смотрю на мирно и крепко спящую девушку, не понимаю, как себя вести, как помочь, чтобы облегчить ее боль.

Три недели Асият лежит в постели. Иногда разговаривает, отвечает, если я что-то спрашиваю. И все.

Встает только, чтобы сходить в душ. Я как великая паникерша следую за ней, тайно наблюдаю, боюсь оставлять одну, даже не надолго. В институт не ходим, ни я, ни она. Не без помощи отца нам обоим открыли больничный.

Новогоднюю ночь мы просидели перед телевизором, молча пили сок и смотрели праздничный концерт.

Для меня главное, чтобы подруга улыбалась, как раньше навряд ли, но хотя бы чуть-чуть. Хочу, чтобы ожил ее потухший взгляд, чтобы на щеках появился прежний румянец, чтобы она разговаривала, как раньше. Только вот не знаю, как помочь ей вернутся к жизни. Она, как потухший цветок, смотрю на нее и украдкой вытираю слезы. В женскую консультацию не хожу, когда звонят сразу сбрасываю, боюсь, не знаю еще, как отреагирует Асият. Свой телефон она выключила и убрала в шкаф. Давая понять, что ни с кем разговаривать не хочет.

Папа приезжает почти каждый день, привозит разные вкусности от фруктов до тортиков. Проведывает Асият, пытается разговарить, но та лишь отвечает кивком, и в глаза папе не смотрит. Слава Богу он вопросов не задает, лишь требует, чтобы Асият поехала к врачу.

– Может ей нужно обследование? Не может человек быть здоровым и лежать целыми днями! – это он кричит на меня, когда я выхожу провожать его.

– Ей просто нужно время!

– Клянусь, если до конца этой недели она не встанет на ноги, я силком потащу ее в больницу! – осматривает меня, – и тебя тоже, ты мне не нравишься! Бледная и с черными кругами под глазами! – это меня уже пугает, но я уверяю его, что со мной все в порядке, просто из-за переживаний.

– Надеюсь, – и как обычно целует в лоб и уходит.

В понедельник Асият будит меня с утра.

Открываю глаза и удивляюсь, она стоит одетая и причесанная передо мной. Как я могла так крепко уснуть, чтобы не услышать шум? Я подрываюсь с места.

– Что случилось? Мы куда-то идем? – тру глаза, думаю, может я все-таки во сне? Но нет, она по прежнему стоит, красивая, передо мной. Немного похудела, щеки по прежнему бледные, взгляд тусклый, но я верю, все пройдет и она вернется к жизни. Я никаких вопросов не задаю, стараюсь обходить эту тему.

– Я ухожу.

– Что значит – я ухожу? – я наспех натягиваю джинсы, которые висят на спинке стула и натягиваю свитер, – я иду с тобой.

– Зачем? Спи, я просто тебя разбудила, чтобы ты не волновалась.

– Я и так буду волноваться, поэтому иду с тобой.

– Ладно, собирайся тогда, выпей чаю. Не хочу, чтобы шла голодная.

– Со мной ничего не случится.

– Малыш голодный, поэтому выпей чаю с бутербродами, – она смотрит пустым взглядом, – я подожду.

– А ты… ты пила? – мне становится не по себе, и в то же время грустно. Она впервые заговорила о ребенке.

Я большими глотками пью горячий чай, обжигаю язык. Тороплюсь, вдруг Асият передумает и пойдет одна? Тогда мне мучатся и волноваться до ее прихода? Нет уж! Бутерброд хватаю с собой, доедаю в такси, которое вызвала Асият.

– В многофункциональный центр, – просит Асият у водителя, мы пристегиваемся и едем молча.

В МФЦ снимаем верхнюю одежду и проходим к стойке администратора.

– Здравствуйте, я хотела бы выписаться с места прописки.

– Выписаться? – я смотрю ошарашенным глазами на Асият, которая спокойно забирает талон и шагает в зал ожидания.

Мы сдаем документы на выписку. Девушка предупреждает, что без регистрации можно пребывать лишь три месяца, потом обязательно нужно обратиться в паспортный стол, чтобы зарегистрироваться.

По возвращению домой, Асият достает из холодильника вчерашний ужин, греет и мы садимся за стол. Меня немного поражают изменения в Асият, но я радуюсь, когда она кушает с аппетитом и заставляет меня есть больше обычного. Ругается и просит, чтобы я сходила в женскую консультацию, потом и вовсе добавляет, что пойдет со мной. Все бы ничего, только вот боюсь за ее психику. Там очень много беременных, а она уже нет. Когда мы раньше с ней ходили на прием, она часто говорила, что скоро у нас тоже вырастут огромные животы, и мы станем такие же неуклюжие, неповоротливые, как все беременные девушки на больших сроках.

– Злата, а у нас есть огромные пакеты?

– Огромные?

– Ладно, подойдут и мусорные мешки.

– Для чего?

– Поможешь? – она открывает шкаф и вытаскивает все свои вещи. Мы вместе собираем ее вещи, потом я не сдерживаюсь и срываюсь на плач.

– Ты уезжаешь куда-то?

– Нет, ты что? – она обнимает меня, – Что за мысли?

Глава 16

АСИЯТ

Я дышала, пока во мне билось сердечко моего малыша.

Я жила, пока ощущала толчки, маленьких ножек и ручек.

Всегда представляла, какие они, на разных стадиях беременности.

Я купила книжку “Беременность от зачатия до родов”.

Мы раз в неделю вместе со Златой читали и смотрели таблицу, где прописано на каких сроках сколько весит ребенок. И я знала примерно вес моего малыша. И малыша Златы.

Кто сказал, что чудес на свете нет? Ощущать в себе толчки ребенка-настоящее чудо! Кажется больше в жизни ничего не надо, лишь бы твой ребенок был жив и здоров. Я каждый раз благодарила всевышнего, когда все анализы приходили в норме. Радовалась, ждала появления на свет своего малыша. Я так хотела поскорей его обнять, уткнутся носом в шею и вдыхать запах ангела. Знать, как пахнут ангелы. Всегда слышала от старших, что младенцы пахнут ангелами. Знаю, что рожать больно, но никогда не задумывалась об этом.

– Все рожают и мы родим! – всегда подбадривала трусишку Злату, которая твердила, что родит только под эпидуральной анестезией или при помощи кесарева сечения. Она жутко боялась, когда смотрела всякие ролики, где женщины кричат, что умирают. Паниковала и впадала в депрессию, пока я не попросила, требовательно, не смотреть подобные ролики.

– У меня будут совместные роды! – шутила Злата, смеялась, держась за живот.

– С кем? – когда она впервые мне об этом заявила, я было подумала, что Валера вернулся.

– С тобой, с кем еще.

– Со мной? – я, как наивная дурочка, повелась на эту шутку.

– А что? Ты уже будешь с опытом, подскажешь, поможешь, если я сделаю что-то не так.

– Я же буду с малышом, как я поеду с тобой? Я бы поехала, честно, но малыш..

– Да шучу я, успокойся.

– Укушу!

А теперь…

Меня будто нет. Тело ходит, без души.

В животе пусто.

Я боюсь, ужасно боюсь трогать свой живот, где недавно жил мой малыш.

Иногда до дрожи, до сильной острой боли, боюсь своего пустого живота. Особенно по ночам. Меня передергивает и в животе стреляет острой режущей болью, когда приходит осознание, что малыша нет.

Боюсь пошевелиться, когда ложусь на бок, чаще всего лицом к стенке, так и остаюсь лежать. Руки держу поперек груди, не дай всевышний, во сне опустить руку к животу, все. Паника накрывает с головой и я просыпаюсь в холодном поту.

Не могу никак объяснить свой страх. Страх трогать пустой живот. Я пустая и в душе большая дыра, которую ничем уж не наполнить. Там грусть, тоска, боль… нескончаемая.

Это невозможно забыть, с этим нельзя смириться и ничего уже не сделать, не вернуть. Злата говорит, что время лечит. Сомневаюсь.

Боль давит, душит большим комом в горле. Во сне я захлебываюсь слезами, задыхаюсь, просыпаюсь, потому что не могу дышать. Сажусь на кровати и делаю глубокий вдох и выдох, словно заново учусь дышать. Сквозь слезы и боль в груди мне все же удается набрать в легкие кислорода, чтобы не умереть. Это очень сложно, заставить себя снова дышать. Потом меня разрывает и чтобы не будить мирно спящую Злату, выхожу в коридор, чтобы тихо выть, как волк на луну.

Сколько это будет продолжаться? Без понятия.

Сколько я так пролежала в кровати – тоже без понятия.

Только в одну из таких кошмарных ночей, я принимаю решение, которое изменит мою жизнь.

Благодаря Злате. Да, она так заботится обо мне, ухаживает, переживает, я вижу как она льет слезы, отворачивается, чтобы я не видела. И я понимаю, что не имею права ломать ее тоже. Тем более в ее положении. Она считает себя виновной, что беременна. Дурочка, я хоть и убитая горем, но еще не потеряла человеческие качества и понимаю, почему она избегает всяких разговоров о малыше. Раньше ее трудно было остановить, когда она начинала вслух мечтать, как мы будем растить малышей. Что найдем работу, на которую будем ходить очереди. Будем, одинаково любя, растить детей, не делая разницы между ними. А сейчас она молчит, больше интересуется о моем состоянии душевном и физическом, напрочь забыв о себе и малыше. Чего я не могу допустить из-за своей эгоистичности. То что я потом делаю – это вполне осознанно, в здравом уме и твердой памяти.

– Зачем тогда мы собираем твои вещи? – спрашивает Злата шмыгая носом.

– Ты же одолжишь мне пару своих, пока я не куплю новые? – она кивает.

– Ты не ответила на вопрос.

– Зачем мне они? Зачем мне, что-то от них?

– От кого? От родителей? – я киваю, с трудом сдерживаюсь. Думала, приняв решение, отпущу проблему, смогу справиться с чувствами и эмоциями, а нет. Обида по прежнему давит, обещая когда-нибудь раздавить пустую грудную клетку.

– Для них важны обычаи, традиции, мнение окружающих. “А что подумают люди?” Люди понимаешь?? Им глубоко наплевать на меня, на мои чувства, на мое сердце! Им важно, что подумают люди! Им важно быть не опозоренными мною! Которая принесла в подоле ребенка неизвестно от кого!

– Не плачь, пожалуйста! – а я уже не могу, эмоции рвут душу, – выговорись, но не плачь, – ее маленькие худенькие ручки дрожат, держат мои руки в своих.

– Мама, – делаю глубокий вдох, – она же знает меня, лучше, чем кто-либо! Как, скажи мне, как она может мне говорить “нагуляла”? Я же ей сказала срок, она может посчитать, когда примерно зачат ребенок! Когда я еще была там, в селе, – я опускаюсь на свою кровать, Злата садится рядом, – вообще не понимаю, как она может подумать обо мне такое, вместо того, чтобы спросить, дочка, что случилось? Как так получилось? Она лишь спрашивала, кто отец, с кем я нагуляла? Нагуляла! Она что не знает меня? Сама же воспитывала, сама! – слезы ручьем льются с моих глаз, но я заставляю себя успокоится, вытираю лицо, – она решила проблему по-другому. Для нее мой ребенок – проблема, а не ее внук. А не маленький человечек! О всевышний! – поднимаю голову к потолку, – как я могла такое допустить? Как повелась? Не понимаю! Какая же я дура!!!!!!! Доверчивая, наивная, глупая дура!

– Успокойся, прошу тебя.

– Теперь … раз им не нужен мой ребенок, они мне тоже не нужны! Ничего мне от них не нужно! И вера их… – это самое важное решение для меня, – вера, в которой можно запросто убить ребенка, чтобы не быть опороченной для народа, вера в которой ты должен быть чист, убив ребенка – мне не нужна! Ничего не нужно! Я… она убила моего ребенка, я заберу у нее ее ребенка. Себя. Меня не будет у них. Нет. Мне не нужно ничего … Только Самир… мне будет трудно, но я справлюсь. Я верю, что я справлюсь.

– Боже, Асият. Что значит ты заберешь себя у них? Что ты собралась сделать?

– Ничего особенного. Для них я перестану существовать. Надеюсь в этом вопросе мне поможет Петр Михайлович.

– В каком?

– Помоги мне с вещами, позже позвоним твоему отцу.

Все вещи отправляются в мусор, даже то, что на мне. Злата открывает шкаф, показывает мне на свои вещи.

– Бери все, что хочешь!

Я беру джинсы и свитер, оставляю себе только нижнее белье. Злата рвется помогать мне выносить мусор из моих вещей, но я категорически запрещаю. Справляюсь сама, в три похода.

Дальше звонок Петру Михайловичу, который обещает до вечера заехать, а пока…

– Как думаешь деканат еще работает или все уже ушли? – интересуюсь по возвращению.

– Думаю работают, они же до пяти.

– Пошли прогуляемся в институт?

– Асият..

– Если не хочешь, жди меня дома, но я еще хотела сходить за продуктами.

– У нас продуктов полный холодильник, папа привозил, пока ты… – запинается, но потом быстро справляется, – спала.

– Ладно, тогда может за обновками? У нас еще есть немного денег, я потом восстановлюсь на работе, в клубе. Только на полный день, чтобы больше платили.

– На полный день? А учеба?

– А учеба… подождет! Давай одевайся, пойдем в институт.

Отчислится не составило особого труда. Заявление уже написано, немного формальностей и времени и мне вернут документы. А вот вопрос с общежитием я должна буду решать, поэтому когда мы идем после института в самый дешевый магазин одежды и обуви я решаю поговорить со Златой.

– Я хотела попросить у тебя…

– Все что хочешь душа моя! – когда я писала заявление об отчислении Злата выглядела озадаченной и взволнованной, сейчас улыбается, когда я сказала, что восстановлюсь в сентябре, поступлю заново, только уже на то направление, в которое я хотела изначально. А эти полгода я отдохну, постараюсь справится с обидами и потерей, чтобы вернутся к жизни.

– У тебя же есть квартира?

– Есть, – она поворачивается ко мне, – что ты надумала?

– А ты не хочешь переехать туда?

– Переехать?

– Вместе со мной, мне теперь негде жить.

– Ты правда переедешь ко мне?

– Я потом съеду, как только заработаю столько, чтобы снимать.

– Боже! Асият! Куда ты съедешь? Как я одна буду воспитать ма… – она замолкает и опускает глаза.

– Все в порядке. Я буду помогать тебе с малышом!

– Переедем, когда скажешь. Проблем нет, только институт далековато.

– Это не проблема, для меня, а ты…

– И для меня тоже!

До вечера мы проходимся по магазину. Я покупаю пару комплектов нижнего белья, джинсы и домашние штаны, никаких платьев, теплый свитер, зимние сапоги и зимнюю куртку, самые дешевые, зимнюю шапку, у меня никогда не было шапки, разве что в детстве, потом теплые платки. Сейчас все будет по-другому. Носки и колготки.

На обратном пути Злата покупает маринованные грибы и до дома облизывает губы. Я смотрю и улыбаюсь, искренне радуюсь за разыгравшийся аппетит подруги. А то из-за меня у нее не было аппетита и желаний.

Петр Михайлович приезжает как раз к столу. Уговарить поужинать с нами не составило труда.

– Я чертовски рад видеть тебя в таком расположении духа, – говорит с набитым ртом.

– Я тоже рада вас видеть. У меня к вам небольшая просьба.

– Говори дочка, все что хочешь!

– Мне нужно сменить имя, отчество и фамилию! Чтобы никто и никогда не узнал мои прежние данные, как бы не искал, – выдыхаю, – я знаю вы можете, – Желательно в течение девяносто дней, чтобы успеть зарегистрироваться. Я в долгу не останусь. Имя, отчество и фамилию выберите сами, какую хотите.

Две пары глаз смотрят не моргая, открыв рты. Злата прокашливается:

– Можешь прописаться в моей квартире, – говорит и глотает очередную порцию грибов.

– А беременным можно грибы? – спрашиваю я не подумавши, смотрю и прикрываю рот ладонью.

У Петра Михайловича отвисает челюсть, в прямом смысле этого слова. Он давится, извиняется, встает.

***

Через два месяца я держу в руках свой паспорт:

Новикова Майя Леонидовна.

За это время я успела обустроится на прежней работе, на полный рабочий день. После получения нового паспорта меня оформили.

Успела перекраситься в другой цвет и привыкла не носить платья и головные платки.

Мы со Златой переехали в ее квартиру уже как два месяца. Злата взяла академический отпуск и теперь сидит дома, изредка ходит со мной на работу, просто потому что ей скучно. Девочки-танцовщицы с нетерпением ждут появления ее малыша.

Петр Михайлов оборвал все связи со Златой в тот день, как узнал о ее беременности.

Я чувствую себя виноватой, но Злата меня успокаивает:

– Это должно было случится рано или поздно, ты не при чем.