Текст книги "Скиталец: Возрождение (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Лифановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Скиталец: Возрождение

Глава 1

Огонь в камине моих покоев в Хлынове, выбранном мной столицей Пограничья, уютно потрескивал, разгоняя вязкую сырость апрельского вечера. Я подвинул кресло ближе к огню и устроился в его мягких объятиях, откинувшись на спинку и глядя, как тени пляшут на потолке. Из подпространства в руках сама по себе возникла гитара. Пальцы пробежали по грифу, струны тихо запели, серебряные звуки закружились по комнате, сплетаясь в причудливую мелодию. Как же давно я не играл вот так – для себя, для души! Уголки моих губ дрогнули от мимолетно набежавшей грустной улыбки. Мысли вернулись к разговору с Великим ханом.

Мы договорились. В чем я был абсолютно уверен. Не без проблем, но довольно быстро. Этот союз был выгоден обеим сторонам. Шероховатости возникли только в деталях. Заинтересованные стороны обозначили свои позиции, поспорили, даже покричали, поругались напоказ, без злобы – скорее отдавая дань степным традициям. Нельзя сразу соглашаться на все условия, даже если они несут тебе выгоду – подумают, что ты слаб. Сначала надо показать свою силу и непоколебимую твердость и лишь потом согласиться, проявив достойную правителя мудрость.

Гораздо интересней оказался разговор с шаманом, состоявшийся потом, когда все договоренности были достигнуты, со всех сторон облизаны и отображены на бумаге.

За несколько месяцев, что мы не виделись, Мункэ-тэнги сдал – постарел, осунулся. Но взгляд оставался все таким же цепким и острым. Старик небрежно кивнул хану, мазнул взглядом по Олегу, слегка склонив голову, и изучающе уставился на меня. Покачав головой каким-то своим мыслям, он молча прошел к достархану и, кряхтя, опустился на мягкие подушки, кинув в очаг какие-то травы. По шатру разнесся ароматный дым. Абылай собственноручно разлил кумыс по чашам и в первую очередь угостил шамана.

Никто не начинал разговор. Все наслаждались кислым напитком, пропитанным запахом степных трав. Кроме, пожалуй, Олега. Княжич едва касался губами края чаши, а взгляд его выражал тоску и толику брезгливости, заметную только хорошо знавшим Лодброка-младшего людям.

– Я знаю, что ты хочешь узнать, Гэсер, – первым нарушил тишину шаман.

– Ты чувствуешь инферно? – Мункэ меня не удивил. Весь перелет я находился рядом с Анастасией, а ее раны все еще сочились темной энергией проклятого заклинания.

– Хара гал, кара жалын, кара от, – зло усмехнулся старик, глядя тяжелым взглядом на огонь, – черное пламя, дыхание проклятого – так называют у нас называют эту дрянь, – лицо старика брезгливо скривилось, – ты сражался со слугами Эрлика, – он посмотрел на меня и покачал головой. – Рано. Ты еще не готов.

– Не я. Мои невесты.

– Скорблю вместе с тобой, – Мункэ с сочувствием посмотрел на меня. Абылай кивнул:

– Присоединяюсь к соболезнованиям…

– Они живы.

Брови Мункэ взметнулись вверх от удивления. Впрочем, он быстро вернул свое обычное самообладание:

– Сильному воину – сильные женщины, – он одобрительно цокнул языком. – Береги их, Гэсер.

Я кивнул. Про раны Насти говорить не стал. Вряд ли старик тут сможет чем-то помочь.

– Так что ты можешь сказать о культе?

Мункэ замер, глядя в огонь, его руки сцепились в замок, а большие пальцы нервно закрутились один вокруг другого. Шаман кашлянул, будто горло пересохло, и неторопливо, нараспев заговорил:

– В степи о культе знают все, но говорить о нём не любят. После катастрофы, когда половина родов погибла, а вторая половина оказалась на грани вымирания от голода и болезней, некоторые шаманы отвернулись от Тэнгри и пошли за Эрликом. Он обещал им жизнь и силу. Цена была одна – человеческие жертвоприношения. Я знаю, что ты хочешь сказать, юноша, – шаман взмахнул рукой, останавливая Олега, – Тэнгри тоже требует жертв. Животных или пленных воинов. Но такие жертвоприношения не носят массовый характер. А эти… Они убивали своих. Проливали реки крови. Там, где появлялся культ, исчезали целые стойбища.

Старческий голос шамана сорвался, он тяжело закашлялся. Отдышавшись, вытер засаленным рукавом халата заслезившиеся глаза, потянулся за кумысом. Приникнув к пиале, он жадно глотал кислый напиток, белые струйки стекали по седой редкой бороде, капая на халат. Напившись, старик повертел чашу в руках, будто искал в ней ответы на заданные вопросы. Огонь в очаге треснул, выбросив искры, лицо шамана дрогнуло:

– Они предали Тэнгри, предали степь. Учение Тэнгри – о жизни, о родстве с духами, с землёй. А они… режут своих ради призрачного величия. В час катастрофы, когда рода гибли, люди теряли всё, дети умирали, стойбища пустели, их еще можно было понять – отчаяние сломает любого. Но сейчас!

– Это не просто шаманы, – Абылай с резким, словно выстрел звуком, стукнул коричневой, перекрученной артритом, как ветка саксаула, ладонью по столу. Он наклонился вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы сжались в кулак. В хищных желтых глазах полыхнул яростный огонь. – Они подстрекают вождей. Обещают силу, власть, если те пойдут против меня. Дают мятежникам оружие и золото. Не наше. Не из степи. Эллины или эребы. Ходят слухи о каком-то неуловимом Ордене Тени. Кто это и что – не спрашивай. Не знаю. Мои юртаджи выяснить не смогли. Многие агенты бесследно пропали, – хан нервно дернул щекой, его глаза полыхнули звериной яростью. В расширившихся зрачках заиграло безумное багровое пламя. То самое, которое позволяло ему держать в страхе и относительном порядке вольную бесшабашную степь. Голос Абылая стал сухим, каркающим:

– Эти шакалы льют масло в огонь, чтобы мы дрались между собой. Последние месяцы культ ожил. Как я вижу не только у нас, но и в Княжестве. Мои нукеры все чаще находят в степи их алтари. Почти всегда рядом человеческие кости и земля, пропитанная кровью. Я издал ярлык – род, замеченный в связях с культом Эрлика, будет уничтожен! Полностью! Вырежу всех! Женщин, детей! Жестоко, но иначе эту заразу не выжечь!

Олег резко вскинул голову, его пальцы сжали край чаши так, что кумыс плеснул на стол. Он поставил её, медленно, будто сдерживая себя.

– Детей? – голос его был тих, но дрожал от едва скрытого гнева. – Это не выход. Найти шаманов и вытрясти кто стоит за ними. Допросить, выследить. Зачем всех под нож?

Абылай посмотрел на Лодброка, нахмурившись, но промолчал, лишь слегка качнул головой, будто взвешивая слова княжича. Напряжение повисло в воздухе, и я решил разрядить его. Отставив свою чашу, я наклонился к Олегу:

– Ты всё ещё ждёшь, что мы найдём злодея со злобным взглядом, чёрной бородой и вывеской «культист» на груди? – я горько усмехнулся. – Жизнь, увы, не сага, где всё решается честным поединком. Ты княжич, тебе пора привыкать: иногда выбор – это не между добром и злом, а между плохим и очень хреновым. И поверь, сидеть на «Соколе» и мечтать о подвигах проще, чем решать, как спасти тысячи людей.

Олег фыркнул, бросив на меня быстрый взгляд. Уголки его губ дрогнули – то ли от обиды, то ли от сдержанной улыбки. Он отвернулся, отряхивая рукав, будто кумыс на мундире был важнее разговора. Но я знал, что он услышал.

Абылай, наблюдавший за нами, покачал головой, и в его глазах мелькнула тень суровой насмешки, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в идеалы. Он откинулся на подушки и заговорил, медленно, с хрипотцой:

– У юности сердце вперед разума бежит, – хан с доброй усмешкой прищурился и покачал головой, но голос его, тем не менее, оставался холоден и тверд. – Послушай меня, юный Лодброк, в степи нет места для слабости. Культ – это не просто зараза, это отравленный нож в грудь всему, что нам дорого. Они режут своих, льют кровь ради Эрлика, и, думаешь, их можно урезонить допросами и тюрьмой? – он коротко хмыкнул, будто сама мысль была нелепой. – Оставишь одного – и завтра он заразит десятки. Я не жалею ничего и никого, когда речь идет о выживании степи. Если надо вырезать один гнилой род, чтобы спасти целый народ, я сделаю это, и рука не дрогнет. Жестоко? Да. Но иначе мы все сгинем. Поживи с моё и поймёшь: в степи правит не справедливость, а сила.

Олег опустил взгляд, пальцы замерли на чаше. Он молчал, но было видно, что слова хана задели его. Абылай махнул рукой, будто отрезая лишние споры, и добавил уже мягче, но с той же непреклонностью:

– Учись, княжич. Сердце держи открытым, голову холодной, и всегда думай, как сохранить свой народ, а не как его пожалеть. Это тяжело. Очень тяжело, – Абылай покачал головой, уголки белых, обветренных губ опустились. – Я стал ханом, когда был чуть старше тебя. И первое, что сделал – казнил почти всех сподвижников моего отца. Людей, которых знал с младенчества, которые качали меня на руках, были рядом, когда я впервые сел на коня, ставили мне руку, когда я учился ратному делу.

Олег вздрогнул и посмотрел на хана. В глазах парня плескались ужас, неверие, презрение и непонимание.

– И не смотри на меня так, – хан слегка усмехнулся, мазнув по княжичу холодным взглядом, – это была необходимость. Нойоны решили, что их близость ко мне, к моему роду, дает им право управлять Великим ханом. Они ошиблись. За это и умерли. Предайся я тогда чувствам, послушай сердце, а не разум, степь бы на долгие годы погрязла в кровавой распре…

Абылай замолчал, погрузившись в мысли. Я взглянул на Олега. Парень сидел, опустив голову, нервно крутя в пальцах опустевшую пиалу. Добавлять что бы то ни было к озвученному бессмысленно. Хан сказал всё, что нужно, пускай княжич подумает, осмыслит, а не поймет, так жизнь сама научит его лучше любых слов.

Я посмотрел на Абылая:

– Пограничье поддержит тебя, Великий хан! Все, поклоняющиеся Эрлику будут беспощадно уничтожаться. Но в первую очередь надо разобраться с эллинами. Пока вокруг полыхает война, все наши планы – пустое сотрясание воздуха.

– Император труслив, а Империя не та, что раньше, – усмехнулся хан, – мы выступим, едва просохнет степь…

Я услышал за спиной шаги. Лёгкие, осторожные, слегка неровные, следствие едва заметной хромоты от ожогов, которые всё ещё давали о себе знать. Гитара замерла в моих руках, струны издали последний вздох.

– Не останавливайся, играй, – Анастасия скользнула в стоящее рядом кресло и со злым вызовом, рукой, затянутой в шелковую перчатку, откинула скрывающую лицо черную вуаль. Её голос был тихим, но в нём уже не было той слабости, что мучила её в первые дни после ранения. Карл сделал своё дело: ткани регенерировали, боль ушла, но шрамы… Шрамы остались. Толстые, бордовые рубцы, сплетающиеся в узлы на щеке и плече. И прикрытая черной лентой пустая глазница.

Пальцы вновь запорхали по струнам, выводя затейливую мелодию – старую, как мои скитания, легкую, как теплый степной ветерок, немного грустную и в то же время жизнеутверждающую. Гениальное произведение, уже не помню, в каком из миров я его подобрал. Настя поджала стройные ноги под себя и застыла, чуть сгорбившись, вжавшись в мягкую спинку. Тонкие руки легли на складки платья. Игра теней от пламени камина превратили лицо девушки в гротескную маску обворожительно прекрасную с одной стороны и уродливо ужасную с другой. Уцелевший глаз блестел в свете огня из-под цвета воронова крыла челки дорого парика, а губы скривились в злой насмешливой ухмылке.

– Кто бы мог подумать? Ярл Рагнар, суровый воин, покоривший вольнолюбивое Пограничье своей необузданной яростью, наводящий ужас на врагов и друзей, прозванный Кровавым, и вдруг на тебе – менестрель-виртуоз, – она покачала головой, и в голосе мелькнула неожиданная нежность, смешанная с иронией.

– Виртуоз? – я хмыкнул, не отрываясь от струн, – Не преувеличивай. Просто старая привычка, помогающая думать.

– В Константинополе, при императорском дворе, я слышала исполнителей гораздо хуже, мнивших себя великими.

Я усмехнулся, качнув головой:

– Ну, раз я лучше столичных павлинов, то, может, мне в Константинополь податься? – сказал я, слегка усмехнувшись. – Хотя нет, тамошние интриги и без того тошнотворны. А ты сидишь с такой улыбкой, будто готовишься подсыпать мне яда. Опять накатило?

Единственный глаз девушки блеснул влагой, она тут же отвернулась, закусив губу, но быстро справилась с собой.

– Накатило? – её голос был тихим, с горькой иронией. – О, Рагнар, ты недооцениваешь имперскую выучку. В гинекее нас учили быть безупречными – красота, ум, яд в словах. А теперь… – она грустно усмехнулась. – Порченый товар. Вести о моем уродстве наверняка уже достигли Империи. Знаю, ты не оставишь меня – ты не из тех, кто бросает своих. И Рогнеда с Натальей такие же. Но я смотрю на эти шрамы и думаю: вот оно, моё новое «Я». И, знаешь, иногда мне это даже нравится. Как будто я сбросила маску куклы. Глупо, да?

Я отложил гитару, придвинулся ближе и накрыл её ладонь своей:

– Ты выстояла против чёрного пламени, Настя. Спасла нас. Эти рубцы – не порча, а твоя победа. Константинополь пусть шепчется – плевать на их ядовитые языки. Ты еще гордо пройдешь по императорскому дворцу, и злоязыкие матроны с высокомерными патрикиями склонят перед тобой головы, не смея произнести ни слова.

Она снова фыркнула, но улыбка стала теплее, почти настоящей. Пальцы её сжали мою руку – не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тепло.

– Спасибо, – она чуть наклонила голову и прямо посмотрела мне в глаза. – Но я пришла не за этим. Я всё ещё патриция, Рагнар. Со шрамами или без них – я знаю, как играть в эти игры. Сплетни, яд, связи – всё, чему меня учили. Я хочу раскопать, кто стоит за культом. Для себя, для тебя, для нас. – Она замолчала, и вдруг добавила со злобным шипением, – И уничтожить их. Я хочу, чтобы они испытали все, что испытала я. Вдвойне, втройне… – ее лицо исказилось в ярости, – я хочу, чтобы ты помог мне уничтожить их!

Я сжал её руку крепче, кивнув:

– Уничтожим, Настя. Найдем их имена, связи, всё, что нужно. А я сделаю так, чтобы они пожалели, что вообще родились. Культисты, ренегаты, император – все ответят. Но не за счёт твоей души. Мы сделаем это вместе, ты, я, Рогнеда и Наталья. У тебя есть какие-то мысли или подозрения?

– Нет, – она медленно покачала головой, – пока нет. Но я хотела бы написать несколько писем. Подругам. Надеюсь, – губы девушки дрогнули, – они у меня еще есть. Кое-что выяснить и уточнить. Наталья обещала помочь со своей стороны.

– Что нужно от меня?

– Деньги, – она торопливо добавила, – я понимаю, сейчас война и у тебя не так много ресурсов…

Я приложил палец к ее губам, заставив замолчать.

– Скажешь сколько надо. Деньги, драгоценности, артефакты, добыча из Заброшенных земель. Информация бесценна.

Она изумленно уставилась на меня:

– Но…

– Сколько надо, Настя. Все ресурсы рода, нашего рода в твоем распоряжении.

– И много их, этих ресурсов у нашего рода?

– Достаточно, – улыбнулся я.

– И все же…

– Всему свое время, госпожа Евпатор. Это тайна рода Раевских.

Она вздрогнула, опустив ноги на пол и, выпрямившись, словно проглотила лом. Изящный, чудом не задетый проклятьем, подбородок задрался вверх, а взгляд холодно застыл, уставившись в стену. Губы девушки задрожали.

– Ты что это удумала? – повинуясь спонтанному порыву, я подхватил ее на руки и усадил к себе на колени. Анастасия напряглась еще сильней и тут же обмякла, прижавшись ко мне. – Отобьём посланный Никифором легион и проведем тройной обряд. Не хочу терять ни одну из вас. Слишком много выгоды мне принесет этот брак.

Настя вперилась полыхнувшим злобой взглядом мне в лицо и тут же усмехнулась:

– Дурак ты, хоть и ярл! – она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но я не позволил, впившись в губы девушки поцелуем. Нашим первым поцелуем.

– Таак, – раздался позади ехидный голос Натальи.

– Неприступная имперская крепость пала под лихим натиском северного варвара, – поддержала ее Рогнеда.

Анастасия испуганно отпрянула и тут же, победно усмехнувшись, сама присосалась к моим губам. Наталья опустилась в кресло, на котором только что сидела Настя, а Рогнеда встала у нее за спиной, облокотившись на высокую спинку. Обе княжны, улыбаясь, с интересом, словно в театре, смотрели на наш затянувшийся поцелуй.

– Ну все, хватит, – вдруг серьезно заявила Рогнеда. Едва мы прервались, она посмотрела на меня. – Прибыл Стрежень со своими. Легион в дневном переходе от Хлынова.

Я тут же вскочил, аккуратно посадив Анастасию на свое место. Вовремя мы разобрали железнодорожные пути. Если бы не успели, имперские войска с комфортом въехали прямиком на городской вокзал.

– Отлично! – меня охватила эйфория, вызванная окончанием затянувшегося ожидания. – В Княжество сообщили?

– Я связалась с отцом, – кивнула Наталья.

– Ну, что ж. Настало время показать Никифору, да и всем остальным, кто Хозяин в Пограничье.

Глава 2

Я стоял, вглядываясь в серую предрассветную хмарь – туда, откуда должны были появиться имперцы. Позади меня, вдоль лесной опушки, среди деревьев растянулись наши оборонительные позиции, по колено залитые ледяной талой водой вперемешку с грязью – траншеи, ходы сообщения, блиндажи, стрелковые ячейки. Впереди, превратившийся благодаря весенней распутице в жидкую жирную коричневую, липнущую тяжелыми комьями к колесам и ногам кашу, большак.

Имперцы рассчитывали на внезапность, на то, что мы не успеем, не решимся уничтожить единственную железную дорогу, связывающую Пограничье с цивилизацией. И просчитались. Эллинов снова подвело их высокомерие. Легиону пришлось преодолеть несколько десятков верст по бездорожью. Выматываясь и теряя людей и технику, еще не вступив в боевое соприкосновение. Неужели у Никифора не нашлось трезвомыслящего командира, чтобы отложить наступление до конца распутицы? Или легион ведёт очередной придворный лизоблюд? Хотелось бы, но надеяться на это глупо. Да и ни к чему.

Накануне я созвал командиров, огласил задачу, распределил силы. Спокойно, без лишней суеты. Война – это работа. Мы были готовы настолько, насколько это возможно в наших условиях. Конечно, я ждал легион немного позже. По моим расчетам они должны были появиться, когда подсохнут дороги. Но их преждевременное появление не сильно-то и повлияло на наше положение. Все равно, больше, чем сделала Радомира для укрепления города, сделать было невозможно. Я взглянул на замершую рядом женщину, хищно вглядывающуюся вдаль. Живое дело и ответственность преобразили ее. Она словно помолодела на несколько десятков лет. Все-таки контрабанда слишком мелко для такой деятельной и властной натуры, как княгиня Воронова. Ее стихия – битва. Даже странно, что она не стала жрицей Перуна или Тюра. Все-таки смерть не воинственна.

– Вороновы испокон веков служили Моране, – проскрипела Радомира не отводя взгляда от дороги, – А Перуну мой Любомир служил. Вот он воин был. Настоящий! – ее голос был переполнен любовью и гордостью за умершего мужа, – А я так, нахваталась по верхушкам.

Я что, вслух это произнес? Демоны! Волнуюсь, как новобранец перед первой схваткой.

– Хорошо нахваталась, – усмехнулся я, – Кочки без боя забрала.

– Ай, – она пренебрежительно махнула сухой рукой, – было бы о чем говорить. Ты же видел Стилиана. Трусливая жирная свинья. После того, как мы взяли Хлынов, он только и ждал момента, чтобы сдаться.

Тут не поспоришь. С комендантом Кочек нам повезло. Гарнизон сложил оружия без единого выстрела. Сопротивление оказали только ренегаты, запятнавшие себя кровавыми расправами над мирным населением. Этим терять было нечего, и сражались они до последнего – лучше погибнуть в бою, чем мучительно сдохнуть, корчась на колу. А иной судьбы у нас для них припасено не было.

Я бы и эллинов рассадил рядом, но политика – будь она не ладна. Война рано или поздно закончится, придется налаживать отношения с соседями и ни к чему, чтобы между нами была лишняя кровь. И речь не об Империи, а об имперских родах, чьи отпрыски оказались в рядах гарнизона. Врагов у меня и так хватает, зачем плодить еще?

Вдали послышались взрывы. Сработала очередная минная засада Сольвейг, с появлением новых учеников, получившей звание старшей ученицы. В девочке неожиданно проявился педагогический дар. Она могла часами спокойно и кропотливо вдалбливать в абсолютно пустые головы Горазда и Стаха основы грамматики, арифметики и магии. А спасенные мальчишки буквально заглядывали ей в рот, чуть ли не боготворя. Отчего девочка стала задирать нос. Приходится нет-нет щелкать по нему, чтобы не зазнавалась.

Всю прошедшую неделю ученики занимались изготовлением и установкой минных артефактов, которые сейчас взрывались, унося жизни имперских ротозеев. Помимо этого, эллинов по дороге должны беспокоить разъезды кочевников, которых я отправил сразу же, как стало известно о появлении. Пусть кусают неповоротливую махину, едва передвигающуюся по весеннему бездорожью. Имперцы должны вступить в бой с моими основными силами уже изрядно измотанными и деморализованными.

Мы уже развернулись, чтобы уходить, когда до нас донесся натужный, прерывистый рев моторов, врезавшийся в утреннюю тишину.

Первыми на гребне холма, словно тени, возникли имперские саперы. Они двигались пригнувшись, рыская по обочинам дороги, как охотничьи собаки, ищущие след. Позади них в небо над горизонтом упрямо поднимался столб чёрного дыма от техники, несколькими часами ранее подорванной минами Сольвейг. Именно этот дымный шлейф, видимый за версту, и диктовал врагу его нынешнюю осторожность.

Лишь убедившись в относительной безопасности участка, саперы пропустили вперёд основную колонну. С натужным ревом, один за другим, из низины выползли грузовики с пехотой. Солдаты в кузовах напряжённо вглядывались в подозрительную чащу, держа магострелы наготове.

Позади, на почтительной дистанции, виднелась уже настоящая сила – тагма фракийской стражи. Две кентурии в серо-стальных камуфляжах, выстроившись в безупречный боевой порядок, двигались с неспешной, давящей уверенностью, словно под ногами у них не грязь и мины, а ровный плац.

– Пора, – я повернулся к вглядывающейся в даль Радомире.

Княгиня кивнула и, молча, четко развернувшись, первой двинулась назад, через траншеи, где парни из ополчения зашевелились, готовясь к бою. В воздухе висел запах сырой земли с примесью едкого дыма от горящей вражеской техники.

Штаб мы расположили на одиноком хуторе в глубине леса. Хозяин хутора – угрюмый, молчаливый мужик из охотников, обросший, кряжистый, похожий на сказочного лешего, семью отправил к родне в деревню, а сам остался. Видимо, боялся, что без пригляда мое буйное воинство разнесет его хутор по бревнышку.

Когда мы ввалились в избу, Радомира сразу прошла к карте, её сухие пальцы легли на линию большака. Стрежень, только что вернувшийся из разведки, мокрый от росы, стоял рядом, вытирая потное довольное лицо рукавом. Зря я поставил его над всеми ушкуйниками. Не должен командующий лазить по лесам лично. А Стрежень как был лихим ватаманом-разбойником, так им и остался. Но других, кто связан со мной клятвой перед Богами, у меня нет.

– Докладывай, – сухим каркающим голосом скомандовала Радомира, не отрывая взгляда от карты.

Стрежень шагнул ближе к столу, взглянул на меня и, получив разрешение, заговорил:

– Легион растянулся в пути, княгиня. Распутица их тормозит – техника вязнет, пехоте приходится тащить ее,практически, на себе. Диверсии и минные засады хорошо потрепали имперцев. Нам удалось взять языка – офицера тылового обеспечения. Отошёл погадить в кусты, – хохотнул разбойник, – так со спущенными штанами его и приняли. Вонял, зараза, как хорёк, но разговорился быстро.

Радомира хмыкнула:

– Оставь эти подробности для своих головорезов. Что рассказал пленный?

– Командует легионом некий легат Флавий Никанор, – продолжил Стрежень. – Со слов засранца – сволочь редкая, лизоблюд и дальний родственник нынешнего Императора по женской линии. В войсках не популярен – паркетный булкотряс, решил отличиться в войне. Выпросил у Никифора, которому, как утверждает пленный, оказывает некоторые услуги, – он сально улыбнулся, – ну, сами понимаете…

– Стрежень, я уже сказала, – Радомира ожгла ледяным взглядом ватамана, – эти подробности обсудишь со своими ватажниками, если они тебя так заводят. По делу говори.

– Прости, княгиня, – улыбка вмиг сползла с лица ушкуйника, – По войскам – идёт три тагмы: фракийская, фессалонийская и вспомогательная. Двадцать единиц бронетехники. Артиллерийская батарея. Шесть полковых пушек. Магов – полсотни, в основном щитовики и огневики. Арьергард – две тысячи, основные силы – четыре тысячи, передовые – две кентурии.

– Что еще удалось выяснить? – я вмешался в разговор.

– Боевой дух слабоват у них, ярл. Легион в основном из резервистов – вчерашние крестьяне и ремесленники, без боевого опыта. Если кто и успел повоевать, то давно и не с нами. В командира не верят. В ходу телесные наказания – за любую мелочь порют, что настроения не добавляет. Люди бегут у них.

– Почему мы не знали о побегах? Куда разведка смотрит.

– Так они с поезда попрыгали. Здесь не бегут – боятся. Даже до ветра ходят группами. Это нам шибко стеснительный попался.

– Куда его дели, кстати?

– Да в погребе заперли. А что? Надо было того? – Стрежень провел корявым пальцем с желтым треснувшим ногтем по горлу.

– Зачем? – удивился я, – Пусть живет. Если бы девать его некуда было, тогда да. А так, напакостить у нас он не успел, все что спрашивали рассказал.

Стрежень с изумлением уставился на меня:

– А я думал ругаться будешь, что дармоеда притащили.

Ну, так-то можно было бы и поругаться. С продовольствием в Пограничье ситуация складывается так себе. Мы фактически в блокаде сидим. И это, можно сказать, основная причина форсировать события. Еще пара месяцев и начнется голод. То, что удается добыть охотой, капля в море по сравнению с нашими потребностями. Пока спасаемся тем, что удалось затрофеить в Хлынове и Кочках. Но и один едок погоды не сделает – точно.

– А зачем тогда притащил его?

– Так выкуп, ярл. Офицерик из дворянчиков, сразу видно. Значит, родственники за него отсыпят нам денежку малую.

– Ясно все с вами, – я покачал головой. Ушкуйники свою выгоду нигде не упустят. – Есть вести от Ардака?

– Только что передал по связи, – отозвалась притаившаяся в уголке Сольвейг, отвечающая у нас за артефакты связи, – ночью вышли в тыл легиона. Пока затаились в балках. Ждут приказа.

– Вот и пусть не отсвечивают, – кивнул я ей на рацию. – Их время придёт, когда легион завязнет в бою с нашими основными силами.

Ученица склонилась над мерцающей накопителями артефактной конструкцией и тихо забубнила в микрофон, вызывая Ардака.

Радомира отодвинулась от карты, налила себе чай из термоса – крепкий, с травами.

– Охотникам Кайсара стоит перекрыть лесные тропы, – сказала она, отпивая глоток и морщась от горечи. – Имперцы вязнут на большаке из-за распутицы, но если найдут обходные пути через чащу, выйдут нам во фланг или тыл.

Я кивнул, мысленно отмечая про себя, что Радомира, как всегда, права. Ее чутье на местность и понимание тактики, отточенные годами контрабанды, были бесценны.

– Уже распорядился, – ответил я. – Выслали несколько групп из лучших следопытов. Они знают каждую тропинку в этих лесах. Расставят ловушки и будут докладывать о любом движении.

Сольвейг, закончив переговоры, подняла голову:

– Ардак сообщает – имперцы разбили походный лагерь в пяти верстах отсюда. Окопались, выставили часовых. Укрепления чахлые, но по уставу.

– Пусть чахлые, – проворчал Стрежень, – главное, что зарылись как кроты. Значит, дальше сегодня не пойдут. Дадим им ночь поспать? – в его голосе слышалась явная надежда на небольшую передышку для своих ушкуйников.

– Не совсем, – я обвел взглядом собравшихся, остановившись на Стрежне. – Им нельзя давать отдых. Вы со степняками поработаете ночью. Небольшими группами. На рожон не лезьте, боя старайтесь избегать. Главное, не давать эллинам спокойно отдохнуть. Ваша задача сделать так, чтобы они каждые полчаса поднимали тревогу. К утру противник должен быть, уставший, злой и на грани нервного срыва.

Радомира одобрительно хмыкнула:

– Грязная работа, но эффективная. Как раз для этих двоих, – всем было понятно, что имеет в виду она Стрежня и Ардака. Что степняки, что ватажники – большие специалисты по ночным набегам.

– А что мы будем делать? – спросила Сольвейг, в ее глазах горел огонек. Она и ее подопечные рвались в дело.

– Учиться, учиться и еще раз учиться, – я тепло улыбнулся скуксившейся девочке, – Вы свою работу уже сделали. Продвижение противника замедлилось, технику и людей он теряет.

Ученица надулась, но спорить не стала. С пониманием дисциплины у Сольвейг всегда был полный порядок – даже удивительно для бывшей бродяжки.

Вечерние сумерки сгущались за окном хутора. В лесу воцарялась тревожная тишина, изредка нарушаемая отдаленными окриками имперских часовых и треском сучьев под ногами возвращавшихся с позиций разведчиков.

Мы с Радомирой остались одни в горнице. Карта лежала перед нами, испещренная свежими пометками.

– На сколько нас хватит? – тихо спросила она, не глядя на меня.

– На столько, на сколько нужно, – так же тихо ответил я. – У них численность и выучка, у нас – знание местности и решимость. И распутица. Она наш главный союзник.

– До поры до времени, – поправила она. – Через несколько дней земля подсохнет.

– Значит к тому времени мы должны с ними закончить, – сказал я.

В дверь постучали. Вошел один из охотников Кайсара, высокий, жилистый мужчина с заросшим седой щетиной лицом.

– Ярл, княгиня. Вернулись из дозора. Имперцы действительно пытаются прощупать фланги. Небольшая группа, человек двадцать, попробовала углубиться в лес к северу от большака.

– И? – насторожилась Радомира.

– Наткнулись на одну из наших засад. Потеряли семь человек. Остальные отступили. Постреляли в воздух для храбрости и убрались обратно. Больше попыток не было.

– Хорошая работа, – кивнул я. – Передай Кайсару, чтобы усилил дозоры на всех тропах. И скажи Сольвейг… нет, я сам скажу. Придется им еще поработать. Надо расставить на всех подозрительных направлениях шумовые и световые артефакты. Не столько для вреда, сколько для психологического давления. Пусть имперцы думают, что за каждым кустом у нас засада. Покажете, где нужно установить сигналки.

– Сделаем, ярл, – уважительно, но без подобострастия поклонился охотник. – Позвать чародейку?

– Да, – кивнул я, не в силах сдержать усмешки. Вот как! Оказывается Сольвейг у нас уже чародейка!

Охотник кивнул и вышел, чтобы позвать ученицу. Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появилась заспанная девочка с взъерошенными волосами, кутаясь в просторный плащ.

– Входи, – кивнул я. – Задачка для тебя и твоих учеников. Нужно на всех лесных тропах, которые покажут охотники, расставить шумовые и световые артефакты. Задача – создать у имперцев впечатление, что за каждым кустом засада. Можешь добавить пару-другую своих сюрпризов, но без фанатизма – главное, психологическое давление.