Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Благодарю.

Длинный амбар стоял на приусадебном участке торцом к дороге, выдаваясь далеко вперёд за линию фронта. После артобстрела уцелела примерно половина. Из этих развалин можно было вести за неприятелем наблюдение, а то и охоту, оставаясь незамеченным. Грач обогнул дом слева и, пригнувшись, пересёк пространство между постройками, а потом пополз до ближайшей бреши в стене.

Воспалённое светило висело над крышами, утопая в дыму пожарищ. Городок – с утра ещё такой тихий и опрятный – проваливался в бездну отчаяния.

* * *

Последние солнечные лучи ласкали щербатые крыши домов теплом уходящего лета. Ленивая тень наползала на покорёженный мир. Далёкая канонада разносилась громовыми раскатами над просторами, но в поле напротив четвёртой роты воцарилась тишина. Надвигался вечер.

Обломки длинного сарая вырисовывались рваным силуэтом на фоне грязно-золотистой ржи, глинобитное сооружение развалилось, словно хлебный мякиш. Среди них вот уже четвёртый час лежал Грач и наблюдал за противником из укрытия. Амбразурой служила щель между нагромождёнными обломками упавшей стены.

Измятое ржаное поле чернело редкими телами, шевелилось уцелевшими колосьями. Бугорками торчали ранцы убитых, жужжали мухи в знойном, пропахшем дымом воздухе, и ветер разносил над равниной стоны раненых, которых никто не торопился эвакуировать.

Немцы ковырялись в земле метрах в пятистах от городской окраины и не знали, что пристальный глаз выслеживает их из руин. Однако, на их счастье, Грач видел не слишком многое, ведь у него не было ни оптического прицела, ни стереотрубы, ни даже банального бинокля, поэтому и стрелять он не решился, хотя германские солдаты не очень-то и прятались, зная, что прицельный огонь русских винтовок им не угрожает.

К позициям противника без опаски подъехала военная двуколка, видимо, с патронами. Её разгрузили, и она скрылась из виду. А вот подкрепления Грач не заметил и всё гадал, почему так: то ли у германцев закончились резервы, то ли следующая атака планировалась на другом участке, то ли свежие силы накапливались вдали от линии боевого соприкосновения.

Русская артиллерия за вечерние часы дважды открывала огонь шрапнелью по позициям врага, но ущерб оценить было невозможно. Работала она вяло, без энтузиазма, не так, как утром. Редкие крошечные облачка пробегались вдали над полем, а потом всё надолго смолкало.

Только сейчас, оставшись в одиночестве и в относительном покое, Грач в полной мере ощутил на собственной шкуре ещё одну солдатскую беду – вшей. Он и ночью чувствовал зуд, но усталость взяла своё, и он отрубился почти моментально. Но сейчас просто не получалось не обращать внимания на мелких, подлых созданий, копошащихся под рубахой и в портках. Он умел терпеливо сохранять неподвижность часами и в жару, и в холод, и в дождь, стойко вынося укусы комаров, мошкары и прочие неудобства, однако приятного всё равно было мало.

Ещё и в голову лезла беспокойная мысль: началось отступление или нет. Судя по тому, что приказа отходить не поступало, складывалось впечатление, что ситуация стабилизировалась, но уверенности не было. Ротный мог и сам не знать планы командования. И если отступление уже шло вовсю, единственное, что мог сделать обескровленный батальон, застрявший в бесполезном городке – это задержать противника как можно дольше и как можно дороже продать свои жизни.

Душу терзала неизвестность. Обрывочные исторические данные и знание грядущего не давали покоя. К чему готовиться? Закрепляться на позициях, зарываться в землю и подвалы, выстраивая оборону, или планировать отход? Грач вовсе не желал оказаться в арьергарде, брошенном на убой для прикрытия главных сил, он не был склонен к героическому самопожертвованию, хоть и не раз рисковал жизнью, да и смерть всегда рассматривал, как что-то близкое и неизбежное, поэтому сдохнуть боялся чуть меньше, чем рядовой мужик от сохи. Но одно дело, когда риск обусловлен собственным интересом, другое – чужой волей.

Неумолимой тенью нависал вопрос, что делать. И после некоторых размышлений Грач остановился на том, чтобы продолжать драться, покуда есть такая возможность, а если ситуация выйдет из-под контроля, он всегда успеет выбраться: уйдёт по лесам, болотам, балкам. Не впервой. Удавалось раньше, получится и сейчас.

Немецкий же пулемёт так и дремал в траве, заваленный телами расчёта. Он был почти незаметен с новой позиции, однако Грач знал, что оружие – до сих пор там. Никто не забрал его и, казалось, не собирался. Оставалось лишь дождаться ночи и самим сделать, что полагается. Главное – успеть первыми, ведь германцы под покровом тьмы наверняка попытаются вернуть себе столь ценный аппарат.

В сумерках начала долбить вражеская артиллерия. С громкими хлопками вздымались столбы земли и рассыпались густой чернотой. Дом до сих пор держался под стальным дождём, но с каждым разрывом его шансы уцелеть уменьшались. Грач весь сжался, вслушиваясь в нарастающий вой каждого снаряда и гадая, куда тот упадёт. Развалины амбара могли защитить разве что от осколков, но не от прямого попадания, и эта уязвимость, открытость перед летящим с неба железом, резало острой тревогой.

Большинство снарядов ухали за постройками, но несколько всё-таки упали достаточно близко, чтобы осколки поцарапали уцелевший амбар. Внезапный артиллерийский налёт быстро прекратился, и Грач вздохнул с облегчением. Противник перенёс огонь на другую оконечность города. Там ещё долго звучали лёгкие разрывы с редким вкраплением басовитого грохота «чемоданов», а когда сумерки навалились на землю тёмным саваном, над Хохенштайном повисла тяжёлая, опустошающая тишина, нарушаемая лишь стуком лопат в окопах, да редкими голосами людей.

Среди растёкшихся над головой облаков показался огрызок луны. Холодный, призрачный свет упал на поле, заваленное трупами и теми, кто медленно умирал от полученных ран.

Грач посчитал, что пришло время напомнить Семёнову о пулемёте, выполз змеёй из руин амбара и перебежал к дому, угол которого развалился битым кирпичом по маленькому цветочному садику, выращенному чьими-то заботливыми руками и в мгновение ока уничтоженному артиллерийским снарядом.

Воронок прибавилось. Они всё сильнее уродовали местность, перекапывали всё подряд, разрушали то, что люди совсем недавно строили, взращивали, холили и лелеяли. Плодовые деревца и кусты, цветочные клумбы, огороды, дома, сельскохозяйственный инвентарь – всё расковыривалось, разламывалось, разбивалось вдрызг вместе с людскими надеждами и жизнями.

В подвале появился небольшой стол, притащенный откуда-то солдатами. На нём лежали офицерские принадлежности, карта и огромная деревянная кобура. В стеклянной колбе керосинового фонаря подрагивал огонёк. Подпоручик сидел за столом и осматривал трофейный Маузер К96 – громоздкий, неказистый пистолет, который через какое-то время стал культовым благодаря кинематографу. Грач же считал данное оружие не слишком удобным и предпочёл бы что-то более компактное.

Треть подвала занимала груда всевозможной амуниции: ранцы, сухарные и патронные сумки, как свои, так и немецкие. Возле стены стояли винтовки, в числе которых наблюдались «девяносто восьмые» Геверы.

Три солдата копались в куче вещей, извлекая патроны, еду и всё ценное и сортируя их по кучкам. Боезапас роты пополнился несколькими десятками пачек патронов разного калибра, а продовольствие – галетами, сухарями и парой дюжин банок с тушёнкой.

– Ваше благородие, разрешите обратиться, – Грач подошёл к офицерскому столику.

– Да, обращайся, – Семёнов отложил Маузер и указал на ящик, служившую вторым стулом. – Садись.

Немного заплетающийся язык подпоручика выдавал лёгкое опьянение. Хранящаяся в подвале винная бочка не могла не привлечь внимание личного состава. Даже ротный пригубил, хотя ему уж точно не следовало бы, но каждый боролся со стрессом и удушающим страхом, как умел. Грач уселся на предложенное место, винтовку поставил к стене.

– Смотри, как тебе? – подпоручик поднял перед собой Маузер. – Хороший пистолет, мощный. Десть патронов вмещает. Реквизировал у одного офицера. А ещё смотри, эту кобуру можно использовать, как приклад. Получится почти винтовка… – Семёнов попытался пристегнуть кобуру к рукоятке, но в полумраке не разглядел крепления и бросил это занятие. – Ладно, давай, рассказывай, чего ты там усмотрел.

– Германские окопы в шестистах-семистах шагах от наших позиций. Осуществляется подвоз боеприпасов. Подкрепления пока нет. Возможно, оно подойдёт в темноте, либо находится на некотором удалении от передовой.

– Ясно… – Семёнов с досадой вздохнул. – Что-то ещё?

– Я по поводу пулемёта. Он до сих пор на нейтральной полосе. Но надо поторопиться. Немец его тоже попытается вытащить. А нам нельзя упустить такой шанс. Отправьте пятерых человек. Я пойду с ними, покажу место. И ещё. Думаю, верёвка понадобится – главное, покрепче и подлиннее.

– Ладно, давай, Родионов, добудь нам пулемёт! – с внезапным воодушевлением проговорил подпоручик и крикнул одного из возившихся со снаряжением солдат: – Эй, Егоров! Приведи ко мне младшего унтер-офицера Кузнецова!

Вестовой сказал «слушаюсь» и побежал по лестнице наверх.

– С пулемётом наша огневая мощь усилится, – продолжал объяснять Грач. – Только позвольте, дам пару советов. В подвале надо пробить дыры, чтобы соединить здание с окопами слева и справа. Выход на улицу есть – это хорошо, но одного его мало: завалить может. А вот сообщения с другими позициями нет – плохо. Далее… Пулемёт ставим здесь же, внизу для лучшей защиты. Надо пробить амбразуру на сторону противника и, желательно, ещё по одной во все стороны для круговой обороны. Но это уже не сегодня. Не успеем за ночь. Кстати, не знаете, как дела в штабе? Что-то решается? Подкрепление будет?

Грач не церемонился, спрашивал что хотел. Другой офицер, возможно, и не потерпел бы такого наглого нарушения субординации, но Семёнов был настроен доброжелательно. Хоть гонор временами и прорезался по мере того, как парень обретал уверенность в себе, но с ним пока ещё можно было иметь дело.

– Как-как… Приказано удерживать позицию, – настроение Семёнова снова резко переменилось с приподнятого на мрачно-упадническое. – Надо сидеть здесь и отбиваться от превосходящих сил. Вот и всё! Просто сидеть на месте, пока нас всех…

– Спокойно! – шёпотом перебил подпоручика Грач и обернулся на бойцов, возившихся со снаряжением. Те не должны были слышать истерику своего командира. Она могла повлиять не лучшим образом на их боевой дух. – Тихо, подпоручик, не при личном составе. Всё нормально будет, выстоим.

Застучали сапоги по каменным ступеням. В подвал сбежали Кузнецов и вестовой.

– Младший унтер-офицер Кузнецов по вашему приказанию… – встал по стойке смирно унтер. Семёнов раздражённо перебил его:

– Да вижу я. Для тебя есть задание. В поле между нашими и немецкими позициями стоит пулемёт. Надо доставить его сюда. Возьми четверых солдат и… вот его. Родионов покажет место. Это он его высмотрел. Задача ясна?

– Слушаюсь, вашбродь!

– Ступай. А, погоди, ещё верёвку… верёвку надо достать.

– Какую верёвку, вашбродь?

– Длинную.

– Канат нужен, чтобы пулемёт привязать и волочить по земле, – вставил Грач, хоть по уставу и не полагалось обращаться к младшему офицеру в присутствии старшего без разрешения. Но Семёнов проигнорировал вольность, а Грач продолжил: – Иначе будет трудно. Передвигаться придётся ползком.

– Да-да, вот, как он говорит, сделай, – подтвердил подпоручик.

– Слушаюсь, – выпалил унтер.

Вскоре Грач вместе с Кузнецовым и четырьмя солдатами добрался до развалин амбара. Ранцы, шинели и прочее снаряжение оставили в подвале, чтобы поклажа не мешала ползти и не демаскировала. Взяли только винтовки и моток каната, который удалось отыскать в соседнем доме.

До амбара добежали в полный рост, но дальше предстояло передвигаться ползком. Поле к тому времени окуталось ночной чернотой, а луна спряталась. И только над немецкими позициями изредка взлетали осветительные ракеты.

– Ну и где ты там пулемёт, к дьяволу, углядел? – спросил недовольный Кузнецов. – Ни черта тут не видно.

– Немного левее нас, – объяснил Грач. – Шагов триста отсюда. Я поползу вперёд, вы – за мной. Держитесь на расстоянии. Когда ракета засветит, сразу носом – в землю. Чтобы не заметили. И ещё: если по нам откроют огонь, до того как доберёмся, резко поворачиваем обратно. Если все сдохнем, толку от этого не будет.

– Ладно, ползи давай, – унтер обернулся к четырём солдатам, притаившимся во мраке. – Слышали? Ползём через поле. Когда ракета будет светить – морды в землю. Всё, приготовились. По моему приказу выступаем.

Глава 12

Грач полз первый, перебросив через плечо моток верёвки, хотел найти путь и всё приготовить до того, как свои доберутся до точки назначения. Спину давила увесистая винтовка, отстёгнутый штык торчал за поясом. Холодное оружие должно было находиться постоянно под рукой, а не на конце ствола. Высокая трава могла таить сюрпризы.

Ладони царапались о жёсткую растительность, стебли лезли в лицо и глаза, но Грач не останавливался, полз быстро, как умел, чтобы продвинуться как можно дальше, пока очередная звезда не вспыхнет в небесной черноте или пока обломанная луна не выглянет из-за туч.

Сердце торопливо колотилось в груди, холодея при каждом звуке. Он то и дело останавливался и прислушивался, не ползают ли поблизости солдаты противника. Больше всего боялся заблудиться и тем самым сорвать операцию. Это будет непростительной ошибкой. За несколько часов, проведённых на своей наблюдательной позиции, он запомнил каждый метр поля, каждый холмик, каждого покойника, но тьма сбивала с толку, мешала ориентироваться.

Полетела в небо ракета, сверкнула вспышка, залив окружающее пространство тусклым светом. Грач моментально замер. Лицо прижал к земле, прикинулся трупом. До неприятельских окопов было ещё далеко, но он не позволял себе расслабиться. Любое движение могло спровоцировать стрельбу, и тогда в лучшем случае операцию придётся прервать миссию, в худшем – остаться в поле с повышенной дозой свинца в организме.

Отгорела звезда, спустилась на крошечном парашюте, и поле снова потонула во мраке. Луна глянула сквозь призрачную поволоку туч, порыв ветра налетел, зашуршал спелыми колосьями. Грач пополз дальше, ориентируясь по трупам.

По ощущениям он подобрался совсем близко к пулемёту, и всё же не совсем чётко понимал, где находится. Продвигаться вперёд было опасно из-за близости вражеских окопов. Следовало срочно сориентироваться в пространстве. И когда через несколько минут очередная ракета полыхнула в ночи, Грач, рискуя выдать своё присутствие, совсем чуть-чуть приподнять голову и огляделся. Понял, что уполз сильно левее, когда свет погас, сменил курс, оставшись не обнаруженным.

Громоздкий МГ-08 с толстым кожухом водяного охлаждения, закреплённый на неповоротливом станке-салазках, лежал во ржи, окружённые телами шести убитых солдат. Первый покойник, на которого наткнулся грач, в одеревеневших пальцах держал деревянные коробки с пулемётной лентой. Прогретый за день на солнце, мертвец пованивал.

Не брезгуя, Грач разжал мёртвые ладони, отобрал у покойника его ношу и сдвинул тело в сторону, чтобы не мешало тащить оружие. Привязал морским узлом канат за перемычку между передними «ногами» салазок. Лишь волоча пулемёт по земле, команда имела шанс остаться незамеченной. Если приподнимутся, их моментально скосят. Занятие предстояло не из лёгких.

Грач замер, прислушался. Шелест колосьев на ветру не таил никакой опасности, посторонние звуки не тревожили покой спящего поля. Ухо не улавливало ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Прозвучали далёкие редкие выстрелы, бахнули за горизонтом пару раз орудия, и колючая тишина снова разлился по просторам.

Подползли Кузнецов с компанией, сильно задержавшиеся. Грач вручил унтеру конец верёвки и зашептал, чтобы забрали с собой всё, что нёс расчёт, ведь без патронов пулемёт превратится в бесполезный кусок железа.

Отряд возился непозволительно долго. Голов над посевами не поднимали, но Грачу так и чудилось, что вот-вот вылазка будет обнаружена. Нашли ещё два ящичка с лентами, оставшиеся возле покойников. В общей сложности получалось четыре – не так уж и мало на первое время. А вот запасную канистру с водой Кузнецов отказался брать наотрез.

– Забирайте канистру, – шептал Грач.

– А на кой она нужна? – также шёпотом отвечал Кузнецов.

– Раз её носят, значит, нужна. Тут же водяное охлаждение.

– Да мало ли что им в голову взбрело таскать. У нас и так вон сколько волочить с собой! Одна эта дура чего стоит. Хочешь, сам бери свою канистру.

– Ладно, ладно, давайте быстрее. Хочешь, чтобы услышали?

Опять взмыла ракета, и люди замерли. У каждого ёкнуло сердце: заметят или нет? Отступать было поздно. Уходить придётся с трофеем, который вряд ли получится перемещать незаметно для противника. Все понимали: самое опасное – впереди.

Когда поле опять погрязло в темноте, бойцы подхватили канат, коробки с лентой и поползли обратно, волоча за собой тяжёлый, железный хвост. Шум отряд издавал такой, что и за километр можно было услышать, и Грач с минуты на минуту ждал сопроводительных выстрелов во тьме.

Он задержался возле тел, чтобы обзавестись биноклем. Тот должен был находиться у унтер-офицера или наблюдателя из пулемётного расчёта. Конечно, бинокль – не стереотруба, но на первое время, пока немцы не обзавелись своими снайперами, и он сойдёт. И пока другие солдаты тянули по вытоптанным посевам стальной агрегат вместе с коробками патронов, Грач снимал с шеи одного из трупов твёрдый кожаный чехол с заветным прибором.

Кнутом щёлкнул выстрел, сердце ёкнуло, прожужжавшая пуля срезала трепыхающийся колосок совсем близко.

– Заметили! Заметили нас! Быстрее! Тяни быстрее! – громко зашептали солдаты, маячившие в ночи чёрной, подвижной кучей.

Грач по звуку понял, что стреляли вовсе не из окопа, а откуда-то левее – вероятно, таки же лазутчики, направившиеся либо за ранеными, либо за тем же пулемётом. Второй выстрел последовал сразу после первым, что говорило о присутствии неподалёку минимум двух противников.

Сбросив со спины винтовку и положив ствол на ноги немецкого трупа, Грач застыл. Он всматривался в темноту, пытаясь определить местонахождение стрелков. На их месте он затаился бы, выждал, но те оказались не слишком осторожны, и резкие хлопки продолжали бередить летнюю ночь. Две дульные вспышки попеременно сверкали среди колосьев.

Грач не мог не воспользоваться ошибкой противника. Он прицелился туда, где только что мелькнул огонёк, и когда вражеская винтовка в очередной раз сказала своё веское слово, тут же нажал спуск, после чего перевёл прицел левее, передёрнул затвор и подловил второго стрелка, который и не думал останавливаться. Ответом стал короткий, давящийся стон.

Из вражеского окопа отбойным молотком застучал пулемёт. Германские позиции находились метрах в двухстах от точки, где залёг Грач, и тот вжался в почву, чувствуя, что стоит ему приподняться хоть на дюйм, и подлая пуля воткнётся в голову или спину. А над просторами опять загорелась звезда. Она медленно двигалась к земле, опускаясь чуть ли не на головы бойцам, в надрыве волочащим железные салазки.

Пулемёт бил короткими. Пули летали низко, с фальшивым посвистом косили колосья, втыкались в землю. А Грач прятался за дохлым германцем, который теперь защищало своего же убийцу от стрельбы из собственного окопа.

Казалось, ракета будет падать вечно. Она медленно планировала над полем и никак не желала приземляться. А пулемётчик прочёсывал местность, стелил очередями над самой землёй, и от этого оголтелого стука хотелось ещё сильнее вжаться в сухую почву, стать плоским, как блин. Грач не шевелился, почти не дышал, и даже укусившая под рубахой вошь не заставила его дёрнуться. Ноздри щекотал запах ржи и мёртвой плоти, нервы – стук выстрелов.

Но вот свет погас, пулемёт стих, и Грач, быстро-быстро перебирая руками, пополз за своими. Он ждал, что вслед ему снова застучат очереди. В стороне большого красного здания тем временем завязалась ещё одна перестрелка.

Кузнецов с отрядом ползли громко, неопрятно. Шуршали и звенели всем, чем только можно, пыхтели от натуги, то и дело поднимаясь на четвереньки. Грач держался в стороне от них, поскольку понимал, что противник наверняка будет целиться в копошащуюся кучу. Так и получилось…

Монотонный стук очередей снова ворвался в ночную тишину, а над головой полыхнули сразу две ракеты. Кто-то из ползущих вскрикнул, остальные залегли и застыли. Вражеский пулемётчик нащупал цель, и это было плохо. Если группу положат на отходе, о трофее – столь полезном и нужном для обороны – придётся забыть.

Вспышка отчётливо сверкала над окопным бруствером. Грач размышлял недолго. Встал на колено, быстро прицелился. Всё тело сконцентрировалось на задаче, уставшие от активного ползанья руки окрепли. Он поднял мушку чуть выше мерцающего дульного огонька, палец вдавил спусковой крючок. Выстрел слился с пулемётной очередью, и та смолкла.

Надо было пользоваться моментом, и Грач пополз к дому, мрачная глыба которого смутно вырисовывалась на фоне белёсых облаков, затянувших небосклон. Вдогонку плевались винтовки. На позициях неприятеля поднялась суета. От ракет стало светло почти как днём.

Добравшись до амбара, Грач залез в развалины и стал ждать своих. Первым приволокли раненого солдата. Он надрывно стонал и повторял, что не чувствует ноги, и что попало «прямо в зад».

– Больно, больно, братцы! – завывал вполголоса парень. Он тяжело дышал, его лицо покрылось испариной, и Грач сомневался, что боец доживёт до утра, особенно если пуля застряла не в копчике, а где-нибудь во внутренних органах.

Кузнецов вместе с одним молодым солдатом задерживались. Они медленно волокли пулемёт и коробки с патронами, то и дело останавливаясь. Когда очередная осветительная ракета отгорела, Грач подбежал к ним, схватил верёвку и помог дотащить оружие последние пару десятков метров. К тому времени пальба смолкла, и ночь снова укуталась тишиной как ни в чём не бывало.

Солдаты проклинали вылазку и пулемёт, матерились на чём свет стоит, подбадривали раненого:

– Держись, брат, донесём до фельдшера, там перевяжут. Жить будешь. Ещё и домой поедешь, в отпуск.

А Грач-то был доволен, он знал, что жертва окупится, что утром, когда германцы опять попрут в атаку, пулемётные очереди уложат не один десяток врагов. Огорчало лишь количество лент: четыре надолго не хватит. В подвале скопился небольшой запас немецких патронов, но те вначале требовалось распихать по лентам, и тех добавится ещё две-три. Этого было мало для серьёзной обороны.

В погреб пулемёт затаскивали втроём через уличный вход. Волокли по крутой лестнице, ругаясь от души, а один из парней впопыхах ушиб руку о дверной косяк.

– Да где, мать их, носильщики? – злился наверху Кузнецов, оставшийся возле изнывающего от боли раненого. – Где они вечно бродят?

– Скорее бы уже! Больно, не могу, больно! – чуть не плакал раненый.

В подвале пыль стояла сплошной завесой. Мужики в грязных солдатских рубахах с кирками и лопатами спешно ломали дощатые настилы и выдалбливали две дыры в стенах: проход в окоп и амбразуру для пулемёта. Кашель, стук инструментов, треск ломающегося кирпича наполняли помещение.

Семёнов, пока в подвале кипела работа, торчал на улице, чтобы не дышать пылью, но когда стали затаскивать пулемёт, он сбежал вниз следом за вернувшимися бойцами. Амбразура оказалась ещё не готова, и ставить оружие пока было некуда, поэтому положили посередине помещения.

– А кто стрелять-то будет? – спросил один высокий солдат с басовитым голосом и щетинистым подбородком.

– А что, трудно? Наука, думаешь, великая? – Семёнов похлопал пулемёт по кожуху. – Сейчас разберёмся. Такой же Максим, как и наш, только германский. И у них, и у нас пулемёты – одной системы, работают одинаково. И у австрийцев, кстати, тоже. Только патроны разного калибра.

– А вы знаете, как управляться с ним, вашбродь?

– Разумеется, знаю. Так, давай, раскладывай станок. Сейчас покажу.

Солдаты принялись пыхтеть, раздвигая четвероногие салазки. Они были громоздкие, неудобные, но позволяли установить пулемёт относительно высоко. Иногда это имело смысл, хотя в будущем от подобных неказистых конструкциях немецкая армия откажется.

Грач прекрасно представлял, как работает пулемёт системы Максим, хоть и не помнил, где откопал такие сведения. Лента засовывалась в окно приёмника, после чего требовалось пару раз попеременно дёрнуть туда-сюда ручку и саму ленту. Первое у Семёнова получилось легко, а вот на втором этапе он застрял и стал чесать голову, когда пулемёт не выстрелил.

– Разрешите, – Грач присел на корточки и стал пробовать сам. После пары попыток ему удалось подобрать правильную комбинацию. Затем он нажал гашетку. Одиночный выстрел хлопнул на весь подвал, ударил по ушам, и все, кто работал, вздрогнули и заворчали.

– Всё нормально, – крикнул Грач. – Работает! Смотрите сюда, как надо.

Он объяснил, как умел, принцип работы и заряжания пулемёта Максим. Ничего сложного в этом не было, однако Грач опасался, что в пылу боя солдаты, видевшие это оружие лишь издали, в панике растеряются и всё забудут.

– Слушай, Родионов, если ты такой знаток, так и садись за пулемёт, – рассудил Семёнов. – Сам притащил, сам и стреляй из него.

– Ваше благородие, но я… – Грач хотел возразить, что сидеть за пулемётом – не его специальность, и гораздо лучше ему продолжить воевать в качестве вольного стрелка, но Семёнов перебил:

– Да-да, знаю. Ты стрелок, да. Но а тут что, не надо метко стрелять? Вот и давай. Если из винтовки метко бьёшь, так из пулемёта тем более получится.

«Ну тут я точно не жилец», – подумал Грач, который прекрасно понимал, что пулемётчик на поле боя – приоритетная цель. Именно его будут уничтожать в первую очередь, и никакие прятки, никакая маскировка не поможет. С другой стороны, из пулемёта тоже кому-то надо стрелять и стрелять хорошо.

– Ваше благородие, с винтовкой я принесу больше пользы, – Грач предпринял ещё одну отчаянную попытку переубедить подпоручика.

– Слушай, Родионов, я тебе приказал. Исполняй давай, – был короткий ответ, с которым спорить уже никак не получилось бы, и добавил. – У тебя вон даже бинокль есть.

– Слушаюсь, – проговорил Грач.

– А вы с ним.

– Ваше благородие, разрешите к фельдшеру, – умоляюще проговорил боец, ушибший рук. – Стукнулся больно.

– Ну не сломал же. Заживёт, – отрезал подпоручик.

– Кто старший-то, ваше благородие? – спросил Грач.

– Ну вот ты и будь старшим.

– Понял.

– А теперь все – за работу! Поторапливайтесь. Позиция должна быть обустроена к утру.

Делать было нечего. Грач и трое номеров спонтанного пулемётного расчёта сменили бойцов, долбивших западную стену. Взяли лом, две кирки и лопату и продолжили ковырять дыру, сквозь которую можно будет вести огонь по противнику.

Орудуя небольшой киркой, Грач чувствовал себя шахтёром в забое. Пыль липла к вспотевшему лицу, превращаясь в жидкую грязь, скрипела на зубах, лезла в лёгкие, провоцируя кашель, в нос, в глаза. Головная боль, отошедшая в последний час на задний план, вновь стиснула виски, и в башке отдавался каждый удар инструментом по стене. Но про сон можно было забыть: слишком много предстояло работы.

Чтобы отвлечься, а заодно получше узнать состав своей команды, Грач, не отрываясь от своего занятия, стал знакомиться с новоиспечёнными пулемётчиками. Длинного, тридцатилетнего мужика звали Герасим. Он обладал вытянутой, безусой физиономией, постоянно сутулился. Второго – парня лет двадцати, низкого, с крупной, круглой головой – звали Пётр, он был самым молодым и молчаливым в команде. Третий – Захар обычный с виду малый с неопрятными светлыми усами. Именно он ушиб руку, которая, впрочем, не мешала ему бодро махать лопатой. Все трое были крестьянами Смоленской губернии, двоих из них мобилизовали с началом войны, а Пётр успел послужить в мирное время.

Никите с ними прежде не доводилось общаться, так что предрассудков на его счёт они не имели, а тот факт, что Грач и ночную вылазку организовал, и в пулемёте хорошо разбирался, сразу повысил его авторитет в глазах сослуживцев. Да и в целом наличие пулемёта ощутимо взбодрило солдат.

– Вот мы теперь почешем германов! – поговаривали мужики, долбя стены. – Пущай только сунуться. Угостим их свинцовыми леденцами.

– Да, вон гимназист за пулемётом будет. Он хороший стрелок, – прозвучал в темноте голос Данилы. Тот работал у другой стены и вместе с пятёркой солдат ломал ход в окопы.

– Как вы эту дуру-то вытащили, – прогудел другой солдат. – Прямо у германа из-под носа!

– А вот так, за верёвку привязали и тянули! – отвечал Герасим, который из всех троих был самым болтливым. Его бодрый бас то и дело пробивался сквозь лязг лопат и кирок. – Только жаль, Пашку подстрелили.

– Да как так?

– А вот так! Прямо в гузно! Мы пулемёт тащили, значит, а Пашка поднялся на корячки, и ему прямо в сраку!

– Вот блин… Не повезло! Срака-то цела осталась?

– Да дьявол его знает, не заглядывал. Пускай фельдшер разбирается. Дотащить бы его только… штоб не помер.

Слушая мужицкую болтовню, Грач колол стену. Работал стойко, упрямо, но ему такое времяпрепровождение не очень-то нравилось. Он пытался вырваться из обыденного солдатского быта, заняться собственным делом, которое знал от «а» до «я» и в котором мог быть весьма эффективен и полезен, но вместо этого превратился в крота, что роет норы под землёй.

При очередном ударе кирка провалилась сквозь стену. Появилась небольшая брешь, которую предстояло расширить до амбразуры.

– Так, парни, отдыхаем, – скомандовал Грач. – Перерыв пять минут.

Он поставил у стенки кирку, глотнул воду из фляги. От монотонного, грубого труда гудели руки, на ладони порвалась мозоль. Тело Никиты было совершенно не приспособлено к физической работе в отличие от выходцев из крестьянской среды. Те – неприхотливые и выносливые – страдали гораздо меньше от тягот армейской жизни.

Грач выбрался из подвала подышать свежим воздухом. Ночь давила далёким грохотом, а высунувшаяся из-за туч луна окропила руины тихим, призрачным светом. Но люди не спали, они готовились к следующему дню и следующему этапу боя. В окопе слышались копошение и шорох лопат.

Из-за дома на другой стороне улицы вышли два солдата с носилками и погрузили подстреленного Павла. Унесли в сторону вокзала, где обосновался перевязочный пункт, и где наверняка скопилось множество раненых.

Подпоручик курил. Огонёк папиросы пляса во мраке красной точкой, которая сделала бы его лёгкой целью для любого снайпера, если бы кто-то из них работал поблизости.