Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии

Глава 1

Содрогнулось поле от грохота, расцвело чёрными фонтанами земли, ощетинилось штыками прущих в атаку цепей пехоты. Зелёные фуражки рассыпались от горизонта до горизонта. Сапоги топтали живой, некошеный луг, усеянный цветами, и серые пятна шрапнели вспыхивали в чистоте тихого неба.

Он очнулся в пыли и дыму на примятой траве. Голова звенела, словно после тяжёлого удара, ватное тело двигалось с трудом, глаза смотрели в синюю высь помутневшим взором. Шум боя тут же обрушился на него невыносимым грохотом, сквозь который прорывались человеческие голоса – окрики офицеров и вопли раненых. А земля гудела и вздрагивала, словно кто-то долбил по ней гигантским молотом.

Пальцы вцепились в почву. Он попытался подняться – удалось не сразу. А когда всё-таки оторвал своё отяжелевшее тело от земли, то увидел, как слева и справа двигались люди в зелёных рубахах и фуражках, нагруженные шинельными скатками, сумками и винтовками. Солдаты шли рассыпным строем – быстро, торопливо, обречённо – и пригибаясь, когда очередной снаряд бахал где-то поблизости.

Грохнуло так, что заложило уши, воздушная волна толкнула его, и он едва не упал. В сотне шагов поднялся чёрный столб земли и рассыпался. Десяток человек свалились, словно скошенные, огласив поле истошными криками на разный лад. Кусочки рваного железа с жужжанием пронесись над строем.

Безразличный, плывущий взгляд ощупал местность. В траве лежали люди. Двое не двигались, третий голосил, извивался, упираясь в землю пыльными сапогами, и размахивал кровавым обрывком пустого рукава.

Шла война. Но не та, к которой он привык. Другая, странная, чужая. Она бушевала и неистовствовала, заполняя собой всё вокруг, кидая тысячи жизней в жаркую топку. Он не понимал, что здесь делает и почему его руки выглядят столь молодыми, а солдатская форма, наоборот – древней, словно из начала прошлого века. В распухшей от боли голове бродили странные мысли и образы – воспоминания, которых никогда прежде не существовало.

Тысяча девятьсот четырнадцатый год, август, Восточная Пруссия, наступление армии генерала Самсонова. Эти знания явились сами собой в качестве ответа на вопрос, которым он машинально задавался, пытаясь найти точку опоры в необъяснимом и абсурдном хаосе событий. Происходящее могло быть видением или сном, но никак не реальностью.

Голову наполнял туман, а перед взором плыл дым, воняя тротилом, порохом и человеческой болью. Окружающие звуки пробивались в мозг, словно сквозь толстую заглушку. Мир казался призрачным, но тупая боль сверлила висок совсем не иллюзорно, а тело ощущалось неподъёмной, мясной гирей. Во сне такого не бывает.

По щеке что-то текло. Он коснулся пальцами лица, они окрасились красными. Кровь струилась из ссадины на голове.

Он был таким же, как и все в этом поле. Поверх потной рубахи защитного цвета, висела скатанная шинель, за спиной – ранец, на боку – холщовый мешок, фляга, лопатка. К груди прилегал парусиновый патронташ, набитый обоймами. На поясе плотно сидели два твёрдых, кожаных подсумка для патронов, ноги прели в измятых сапогах. В траве лежали слетевшая с головы фуражка и винтовка – обычная «трёхлинейка», «Мосинка» с примкнутым штыком.

Скачок во времени не поддавался логическому осмыслению. Внезапное пробуждение на поле сражения столетней давности загоняло сознание в тупик. Но раздумывать над природой феномена было нельзя. Цепи пехоты упрямо шагали к горизонту, оставляя в траве раненых и убитых. Навьюченные спины солдат быстро удалялись, и он не видел никакого другого решения, кроме как встать и идти – наугад, а неизвестность, навстречу судьбе.

Он нахлобучил на голову слетевшую фуражку, взял винтовку и пошёл. Чугунные ноги волочились с трудом, руки дрожали, тело пошатывалось, а в горле зрела тошнота, но он толкал себя вперёд, ведь его рота, как подсказывала непрошеная мысль в голове, уходила, и её следовало непременно догнать, чтобы не потеряться в грохочущем бедламе, найти хотя бы малейшую зацепку в этом чужом, незнакомом времени.

Тошнота усилилась. Нога попала в ямку, запнулась. Он оказался на четвереньках и исторг желудочный сок из пустого пищевода. Встал, покачиваясь. Впереди тяжело ухнул снаряд, взметнув ввысь землю. Волна воздуха ударила по ушам. Он пригнулся, вжал голову в плечи, ожидая боли или смерти. Обошлось.

Громко пробежались над полем белые барашки шрапнели, но не здесь, правее, осыпав смертью движущееся в той стороне подразделения. И опять кто-то заголосил пронзительно и страшно, и крики о помощи потонули в шуме сражения.

Он ускорил шаг. А в голове продолжали суетиться настырные вопросы. Почему он здесь, а не там? Кто он и откуда? Что случилось в том другом времени, когда он был ещё самим собой? Контузия? Ранение? Смерть? Он не помнил, как закончил прежнюю жизнь, даже собственное имя улетучилось безвозвратно. На языке вертелось лишь одно слово – «Грач», позывной, кажется, образованный от фамилии.

А ещё он прекрасно знал своё ремесло. Для него война была работой – обыденной и приевшейся, как для кого другого ежедневное хождение на завод или в офис. Только его труд заключался в том, чтобы отнимать жизни: притаившись в засаде, выискивать врага сквозь окуляр оптического прицела и уничтожать. У него был дар к этому занятию, для кого-то жуткому и бесчеловечному, для кого-то позарез нужному. В охоте на людей он преуспел так, как никто другой.

Но тому, кто отнимает жизни, легко потерять свою. И однажды это произошло – быстро, без предупреждения. Махнула смерть косой – и прервалась череда дней. Только душа почему-то улетела в прошлое вместо того, чтобы низвергнуться в небытие. И теперь он шёл в пехотной цепи, что двигалась на вражеские позиции – туда, где на оборонительном рубеже солдат встречали беспорядочные хлопки винтовок и механический стук пулемётов. И ему следовало шагать вместе со всеми, бежать на окопы и колоть неприятеля штыком.

Прежде ему не доводилось заниматься подобными вещами. Такими способами давно никто не воевал, к да и его специализация подразумевала принципиально иную тактику. Но обстоятельства не предполагали выбора. Нельзя повернуть назад или в сторону. Нужного оборудования нет: не прихватил из прошлой жизни. Значит надо идти вместе со всеми и сражаться, как принято и как получится. Или погибнуть… в очередной раз.

В сознание вторглись воспоминания о своём новом «я» – живые, реальные, словно он сам прошёл путь того солдата, в тело которого вселился. Имя ощущалось до надоедливости знакомым: Никита Родионов, двадцать один год от роду. Он прекрасно помнил номер полка и роты, где служил, и утомлённую, пыльную дорогу, по которой совсем недавно шагал несколько дней подряд по пути на бойню.

И вместе с воспоминаниями пришёл страх – дикий, цепкий ужас, сжимающий внутренности в комок. Но это был не его, Грача, страх, а того молодого человека, Никиты Родионова, которого первый раз в жизни кинули под пули и снаряды – голодного, не выспавшегося, с гудящими ногами после томительных, нескончаемых маршей, с трясущимися руками. Не только он, весь полк впервые вступил в сражение на этой недавно начавшейся войне. И сейчас необстрелянных мужиков гнали на врага, засевшего в траве на краю лесополосы, беспечно зеленеющей вдали кудрявыми кронами.

– Взвод, держать строй! – прорвался сквозь пальбу хриплый, надрывный голос. – Не сбиваемся в кучу! Рассредоточиться, я сказал, рассредоточиться! Шаг не сбавлять!

Грач моментально узнал его. Старший унтер-офицер Горелов шёл слева от взвода и окриками гнал своё подразделение через смертельное поле. Его образ крепко-накрепко засел в сознании главным кошмаром новобранца. Если капитана видели не так уж часто в течение дня, то взводный находился при личном составе почти всё время, постоянно орал, нередко распускал руки. Зуботычины Горелова были обычным делом. Регулярно к воспитанию новобранцев подключался и фельдфебель, и этих двоих подчинённые ненавидели и боялись сильнее германца.

Никите тоже доставалось, причём едва ли не больше, чем другим, потому и воспоминания отпечатались в голове ярко и живо. Крупный, усатый, с тяжёлыми челюстью, взглядом и кулаком старший унтер-офицер Горелов, пусть и не вызывал ни малейшей симпатии у солдат, зато храбро шёл в бой и вёл за собой людей. И те шли то ли из страха, то ли из чувства долга.

Ноги заплетались, а мир перед глазами уплывал, но Грач ускорился и, споткнувшись ещё раза три, причём один раз – о труп очередного солдата, нагнал взвод, энергично шагающий через поле. Люди на ходу палили по лесополосе и по врагу, которого пока никто не видел. А он там был, запрятался в своих окопах и тоже вёл огонь по наступающим.

– Взвод, бегом – марш! – прохрипел Горелов, и солдаты, пригибаясь и гремя амуницией, потрусили туда, где никак не затыкался спрятавшийся в высокой траве пулемёт.

Побежал со всеми и Грач, всматриваясь вдаль, где метрах в пятистах перед ним двигалась ещё одна цепь пехоты, то залегая, то вскакивая и перемещаясь всё дальше и дальше. А пули знакомыми голосами пели совсем рядом. Он хорошо знал, что надо делать на войне, и думал теперь лишь о том, чтобы найти позицию поудобнее, откуда сможет эффективно работать по противнику. Только так появится хотя бы малейший шанс уцелеть в пучине сражения.

Шедший рядом солдат крутанулся на месте и с громким стоном упал. Тот, что двигался в первой линии, запнулся, ткнулся носом в траву, схватился за ногу и завыл. А другие стали ещё сильнее гнуться к земле, некоторые залегли без приказа.

– Ваньку ранило! – крикнул кто-то постарше. – Вот же черти!

– Братцы, что делать? – воскликнул молодой голос.

Сомнения пресёк решительный, охрипший приказ Горелова:

– Не сбавлять шаг! Встать, встать! Бегом! Не останавливаемся! Потом ползать будете! Взвод – марш!

Воззвание возымело эффект. Цепь продолжала спешно продвигаться по полю. Залёгшие вскочили и стали нагонять своих. И только раненые остались в траве ждать носильщиков, сходя с ума от боли. Грач споткнулся о половину человека, из которого выползали внутренности. Рядом чернела разрытая яма. Дыхание сбивалось, пот тёк по спине, промочив рубаху насквозь. Всё внимание было сосредоточено лишь на одном: преодолеть нескончаемое поле, дойти туда, куда приказано, выжить.

– Стой! – пронеслась над строем команда ротного, которой вторили взводные.

Взвод залёг, и Грач упал в траву вместе со всеми, пытаясь отдышаться и унять колотушку в груди. Но почти сразу прозвучала команда «вперёд», солдаты встали из тёплой земли и рванули под ливнем свинца, не обращая внимания на гудящие где-то позади снаряды. А шедшие впереди шеренги залегли, потерялись в дыму.

Движение продолжилось перебежками. Солдаты по приказу падали, поднимались и мчались дальше, ведя стрельбу хаотично и бесполезно, ни в кого толком не целясь.

Грач перебегал вместе со всеми, но патроны тратить не торопился. Их было мало – шестьдесят в подсумках, ещё столько же – в патронташе на груди. Один патрон – один труп. Именно так он предпочитал работать. Неизвестно, как долго продлится бой, как скоро удастся восполнить боезапас.

Очередная перебежка – и рота добралась до переднего края, где солдаты из другого подразделения вжимались в землю перед финальной атакой. Три роты батальона составляли первую линию, а четвёртая, где служил Никита, двигалась следом в качестве резерва. Но сейчас весь батальон, прореженный и побитый, слился в одну сплошную цепь, чтобы ударить всем вместе и в едином порыве опрокинуть врага.

Сохранились воспоминания об учениях, когда рота делала что-то похожее, тренируясь рассыпаться в цепь из походной колонны. Но тогда было проще, ведь пули и снаряды не летали вокруг, а мёртвые и раненые не падали один за другим. Поэтому Грач приблизительно представлял, каким образом развивается наступление, и пытался определить своё место в предстоящем манёвре. Что он мог сделать в этих условиях, как с наибольшей пользой применить свой дар? Задача казалась непростой.

В его руках была стандартная трёхлинйка, а враг засел не так уж и далеко, в каких-то пятистах метрах. Там громыхали винтовки противника и неустанно такал пулемёт, не давая людям поднять голову. Залёгшие солдаты тоже стреляли. Был у них и свой пулемёт, но тот работал где-то на фланге, слишком далеко. Эта перепалка могла продолжаться вечно.

Но вот германский пулемёт затих, и сквозь ружейные хлопки вознёсся к небу зычный голос:

– Братцы, вперёд! За мной! Ура!

Капитан встал первым и, взмахнув шашкой, смело ринулся в атаку, увлекая за собой людей. Зелёной стеной поднялась цепь солдат и, горланя «ура», двинулась за ротным через возвышенность, что находилась правее. Побежал за всеми и Грач, но вперёд всех не рвался. Он уже видел тоненькую полоску неприятельского бруствера, и в голове крутилась мысль, что надо подобраться поближе, занять позицию получше и выбить вражеский расчёт, пока тот не покрошил всех.

Громыхнула длинная пулемётная очередь, и справа, где находился ротный, люди попадали, словно срезанные колосья. У молодого солдата, бежавшего перед Грачом, слетела фуражка и брызнула кровь из затылка. Парень вскинул руки и растянулся на животе. Заглохло дружное «ура», сменившись криками боли и ужаса. Самопроизвольно залегла цепь, утрамбовалась в сухую почву.

Пулемёт веером прочёсывал поле с наступающими частями, полосовал возвышенность справа, где сбившиеся в кучу солдаты с матом и воплями дружно полегли под свинцовыми брызгами.

– Капитан ранен! – донеслось сквозь какофонию голосов и пальбы. – Прямо в грудь ранило! Носильщиков сюда!

– Ну дела, – в отчаянии процеди ефрейтор Филимонов, лежавший шагах в трёх от Грача. – Накрыли, собаки германские! Пулемёт, мать его…

– Уходить надо! – простонал другой солдат. – Вон как лупит! Куда нам на него?

– Да что делать-то, ребята? – запричитал ещё кто-то неподалёку.

– Молчать! – Горелов приподнялся и оглядел взвод дикими, вытаращенными глазами. – Хорош галдеть, туды вас в пень! По герману частым начинай!!!

Унтер отдал это приказ лишь для того, чтобы не позволить солдатам растеряться и запаниковать. Отчаяние подступало, надвигалось тенью страха, вгрызаясь в глотки и готовясь погнать людей прочь от вражеского окопа. Лишь уверенная команда и общее дело могли укрепить общую решимость. Но эффективность такого огня – из положения лёжа по едва видимому вдали брустверу – была невелика, а значит, враг никуда не денется.

Грач всё это понимал, как и необходимость снять пулемётчиков. Русская артиллерия работала, слышались взрывы где-то за вражеской полосой обороны, но пушки не доставали того, кого надо, они били совсем по другим целям, а запросить поддержку огнём рота не могла: связь отсутствовала. Раций в это время ещё не изобрели. Атака была обречена на провал. Пехота в лучшем случае отступит, в худшем – удобрит телами землю прямо перед германскими окопами, до которых оставалось рукой подать. В голове быстро созрел план действий.

Определив в качестве наилучшей позиции возвышенность справа – ту, где легли капитан и ещё около десятка солдат – Грач перехватил поудобнее винтовку и пополз. Скатка шинели мешала, волоклась по земле, цеплялась обо всё подряд, а под ней мокла потная рубаха. В голове до сих пор мутило – то ли из-за переселения в новое тело, то ли из-за контузии, но недуг уже не мог помешать.

– Родионов, куда⁈ – рявкнул вслед Горелов. – Стоять!

Грач обернулся и наткнулся взглядом на багровое, усатое лицо унтера.

– Сниму пулемёт!

– Ополоумел⁈ Назад! Родионов, назад!

Грач не ответил, не было времени пререкаться. Стиснул зубы и стал ещё быстрее перебирать руками, двигаясь к заветной точке. Брань и угрозы Горелова преследовали его, нос забился пылью, ладонь обо что-то поцарапалась о камень, но он не останавливался.

По левую сторону лежали неподвижные сапоги, в которые были обуты деревенеющие ноги покойника, рядом тяжело дышал младший унтер-офицер, стиснув рукой рану в животе. Много было тех, кого срезала пулемётная очередь на пригорке. Другие же не дошли до вершины, распластались чуть ниже. Кто-то громко требовал вытащил раненых.

Немолодой, бородатый капитан лежал ногами к противнику. Китель справа на груди намок от крови, пальцы стискивали землю, а изо рта при каждом вздохе вырывался хрип с присвистыванием. В носке левого сапога зияло ещё одно отверстие. Офицер еле-еле шевелил ногами, словно пытаясь отодвинуться подальше от опасности, а пули то и дело выбивали фонтанчики перед ним. Когда Грач подполз, одна из них угодила капитану в колено, и тот слабо застонал.

Рядом с ротным прилёг ещё один солдат, воткнув лицо в траву, как в подушку. Не шевелился. Грач спрятался за него. Германский пулемёт пристрелялся и теперь всаживал очередь за очередью перед головами остановленной цепи.

– Спокойно, капитан, спокойно, сейчас я этого урода сниму, – проговорил Грач себе под нос, не думая о том, слышит его раненый или нет. Тот обеими ногами увяз в могиле, минуты его были сочтены, но, возможно, эти слова хоть на каплю облегчили страдания умирающего.

Убитый валялся, прикрыв голову рукой. Грач, навалившись на покойника, спихнул его так, что тот сдвинулся почти перпендикулярно цепи и стал подобием бруствера. Ствол винтовки удобно лёг на шею мертвеца. Вражеские пули ткнулись в голову трупа, в ранец, подняли фонтанчики земли совсем близко. Германский пулемётчик засёк движение и теперь пытался цапнуть того, кто копошился в траве.

Грач замер, чтобы не выдавать себя, сосредоточился на пулемёте, притаившемся под кронами деревьев и казавшийся отсюда далёким, чёрным пятнышком. Около трёхсот метров – не слишком много для умелого стрелка. Новые глаза определяли расстояние так же точно, как и свои прежние, навык никуда не делся.

Никогда прежде Грач не вёл охоту в столь немыслимых условиях. Оптики нет, даже самой слабой, ствол утяжелён штыком, патроны старые, сомнительного качества, а тело – новое, непонятно как себя поведёт, в голове – туман. Но стрелять надо, иначе дальше не пройти. Ведь больше некому устранить преграду. Солдаты под вражеским огнём не целились: страх их прижимал к земле, заставлял суетиться и палить наугад.

Очереди рубанули левее, прочёсывая луг свинцовой гребёнкой. Утерев рукавом текущий по лицу пот и устроившись поудобнее, Грач упёр приклад в плечо. «Ну что, тело, не подведи», – мысленно наказал он сам себе и совместил мушку, целик и серую точку, торчащую над пулемётом – голову германского пехотинца.

Глава 2

Руки дрожали. Новое тело и прежде было не слишком выносливым, а теперь ещё и контузия вносила разлад в общее состояние. То ли осколок попал в голову, то ли камень. Тупая боль не прекращалась, хотя и отступила на второй план в суматохе боя, загнанная поглубже свистом пуль и уханьем снарядов.

Но едва Грач сосредоточился на цели, как ладони перестали трястись, окрепли. Нервная система моментально подчинилась поставленной задаче, а вместе с ней – и тело. Он не знал, почему так происходило, и как это работало. Сколько ни пытался разобраться в себе ещё в той, прошлой жизни, ответов так и не нашёл. И естественно, никогда ни с кем не говорил о своей особенности. Он не тяготел к мистике, поэтому остановился на версии, что в моменты предельного напряжения организм высвобождает некие скрытые ресурсы. Такое объяснение его вполне удовлетворяло.

Вот и сейчас дух усмирил дрожащее тело новобранца, подавил въедливый ужас перед поющими на ветру пулями. Сознание и физический организм стали одним целым, подчинившись наиболее актуальной на данный момент задаче – выжить.

Грач знал, как произвести точный выстрел на такой дистанции без оптики. Даже прицельную планку двигать не требовалось. Разлёт пуль у «Мосинки» небольшой, она изначально проектировалась для дальней стрельбы. Её и спустя сто лет будут использовать для разных задач. Значит, работать с ней можно.

И всё же голова противника на такой дистанции была настолько крошечной, что не следовало рассчитывать на успех.

Палец вдавил тугой спуск, не имеющий свободного хода. Приклад толкнул в плечо. Звук выстрела слился с треском сотен винтовок… Вражеский пулемёт затих. Один из сидевших за ним германцев, пропал из виду. Попадание было удачным.

Воодушевлённый успехом, Грач передёрнул неудобный затвор с торчащей вбок ручкой и приготовился к следующему выстрелу. Нельзя было медлить. Пулемёт заработает сразу, как только за него сядет кто-то другой. Никто не бросить без дела смертоносную машину, способную выкосить целую роту в считаные секунды. Там, за узкой полосой нетронутой земли, люди точно так же хотели жить, как и здесь.

Над пулемётом показалась ещё одна голова. Выстрелил, но на этот раз удача от Грача отвернулась. Поторопился, взял слишком высоко.

«Давай же соберись! – приказала он сам себе. – Хватит дурака валять».

Вопреки всем трудам, германский пулемёт возобновил методичную, механическую работу. Кусочки свинца пробежались по земле и по трупу, превращённому в укрытие. Грач спрятал голову, чтобы притвориться убитым, и подождал, пока противник перенесёт огонь на другое направление.

В это время два солдата оттаскивали капитана и тем самым привлекали внимание германца. Офицер стонал и хрипел, а бойцы волочили его с простреливаемой возвышенности. На месте, где недавно лежал раненый, остались лишь шашка, забрызганная кровью владельца, и фуражка.

Но, несмотря на шквальный огонь, Грач уходить не собирался. Более удачного места он не видел. Дождался, пока перестанут свистеть пули, и прицелился снова, на этот раз скрупулёзно, без суеты. Выстрел – и очередь оборвалась. Цель была поражена. Но враги не закончились, как и работа стрелка. Следующая пуля скосила германца, засевшего ближе всех к пулемёту, а вот попала ли пятая, Грач не понял. Противник убрал голову, но вскоре каска опять мелькала над бруствером в том же месте.

– Пулемёт заткнулся! – донеслось откуда-то сзади.

«Ну вот, другое дело. Можешь, когда захочешь», – похвалил себя Грач, выискивая новую цель.

– Рота, вперёд! Ура! – пронёсся молодой, решительный голос над залёгшими бойцами, те повскакивали, единогласно подхватив боевой клич, ощерились штыки, двинулись на врага. А неприятельский пулемёт молчал, и у наступающих теплилась надежда, что он не заговорит и впредь.

Грач только втянулся в работу, начал привыкать к новому оружию, почуял азарт, а его уже гнали дальше, не дав как следует разгуляться. Он как раз перезаряжал винтовку. Проталкивал почерневшим от земли большим пальцем патроны в опустевший магазин. Завершив начатое, он, ругаясь, поднялся и побежал за всеми.

Расстояние сокращалось быстро. Бруствер с торчащими за ним головами в пикельхельмах приближался. Из-за него высовывался лес винтовок, непрерывно бьющих по наступающим, но враг тоже находился в страхе, и прицельного огня у него не получалось. Цепь русской пехоты неумолимо пёрла напролом, неся смерть на кончиках штыков.

Грач бежал, удерживая внимание на одном из обороняющихся. Он отчётливо видел его островерхую каску и лицо, то и дело прячущееся за насыпью земли. Когда человек в очередной раз высунулся, Грач быстро вскинул винтовку и выстрелил. Вонзившаяся в физиономию пуля оттолкнула германца назад. Эту цель можно было уверенно записывать на личный счёт, заново открывшийся в новой жизни.

Люди рвались вперёд, глотки орали, заглушая возгласы раненых, винтовки безостановочно палили. А умолкший немецкий пулемёт так и стоял, вперив дуло в наступающих, и ничего не мог сказать, ведь возле него лежали только трупы.

Зеленовато-серые фигуры в островерхих касках поднялись из земли, огласив поле ещё одним грозным кличем. Но было их куда меньше, чем наступающих, а орали они как будто менее яростно. Они выставили штыки и двинулись навстречу человеческой лавине.

– Бей германца! – заорал один из офицеров, взмахнув шашкой.

– Ура! – громовой ор прокатился над полем, заглушающий выстрелы.

Навстречу Грачу из окопа вылез усатый германец. Грач не стал ждать штыкового удара, остановились и пальнул в грудь неприятелю. Тот распластался возле бруствера. Слева бежал ещё один, причём настолько быстро и яростно, что Грач едва успел загнать очередной патрон в патронник.

Сталь штыка направлялась в живот Грачу. Но мушка трёхлинейки уже смотрела в лицо вражескому солдату с тусклой, ничем не примечательной, напряжённой физиономией. Пуля вошла под левым глазом и с ошмётками мозга вылетела из затылка, сбив нелепую, увенчанную шипом шапку с большим красным номером на лбу.

Перескочив разлёгшийся на пути труп и рыхлую земляную насыпь, Грач упал в неглубокую яму, которая едва укрывала человека по пояс. Противник точно так же вступил в бой с марша и не успел как следует подготовить позиции для отражения атаки.

Яма пучилась от покойников. Грач повалился на живот аккурат между мертвецами в зеленовато-серой форме с красными лампасами и выпушкой и предательски блестящими пуговицами, в добротных коричневых сапогах. Справа дёргался германец с разинутыми глазами и дырявой шеей, из которой била фонтанчиком кровь. Конвульсивная тряска затихала. Слева возле пулемёта сидели двое, заваленные патронными лентами, железными коробками и россыпью гильз. Один откинулся на собственный ранец, и с его бледного лица смотрели неподвижные глаза. Каска лежала на земле, а по высокому лбу стекала струйка крови. В обтянутой кожаной перчаткой ладони он стискивал разбитый бинокль. Второй уронил голову на руки, словно уснул.

Грач редко видел результаты своей работы в непосредственной близости. Сегодня ему представилась такая возможность. За окопом возле дерева распластался ещё один неподвижный вояка, протянув ноги, обутые в сапоги из коричневой кожи, как и у всех.

А справа и слева разворачивалась рукопашная схватка. Люди кололи друг друга, били, душили, топтали в неистовой сутолоке, орали, кто от ярости, кто от боли. Но там ситуация была уже решена. Грач знал, что это не его дело. Он выбирал новую цель.

В перелеске валялись патронные ящики, а за ним стояли две запряжённые лошадьми военные двуколки. Несколько солдат кайзера, которые находились за окопами, бросились прочь. Одному из них было не суждено далеко уйти. Пуля вошла меж лопаток. Грач щёлкнул затвором, направляя в ствол следующий патрон.

За перелеском виднелись крыши редких домов, прячущихся в зелени крон правее от траектории движения батальона. Над деревенькой поднимался дым. Там уже поработала артиллерия своей опустошающей дланью.

Память подсказывала, что полк ведёт наступление в районе немецкого городка Хохенштайн. Это название, замеченное пару раз на дорожных указателях, прочно засело в голове. Сегодня в полдень батальоны проходили через него, отбивали пыльными сапогами брусчатку пустых, аккуратных улице, любовались мирными домиками с черепичными крышами.

Полк два дня шагал ускоренным маршем, да и сегодня отдыха не дали: подняли рано утром и погнали дальше. Командование велело совершить некий манёвр, о назначении которого нижним чинам знать не полагалось. И люди просто шли туда, куда их вели офицеры, гарцующие на лошадях среди безликого строя. Никто тогда не знал, с чем предстоит встретиться буквально через несколько часов. Солдаты ещё не видели смерти, дышали легко, уверенно смотрели в будущее. Путь многих из них окончился на только что пройденном поле.

– Германы бегут! – заорал кто-то от радости.

– Бей их, братцы! – вторили ему с другого фланга.

Несколько человек запрыгнули в окоп, другие залетели в рощу и принялись подгонять отступающего врага винтовочным огнём, стреляя кто с колена, кто стоя.

– Четвёртая рота, вперёд! За мной! Шагом! – командовал тот же молодой офицер, который повёл солдат в штыковую атаку. Его Грач тоже хорошо знал. Это был поручик Лысовский – один из четырёх офицеров роты. Он принял на себя командование после ранения капитана, выжил в резне и теперь требовал продолжать наступление.

– Первая рота! Вперёд! – прокричал другой, незнакомый офицер.

– Вторая рота – за мной, вперёд! – требовал ещё кто-то.

Солдаты уже не понимали, где чьё подразделение, и больше не пытались держать строй. Роты перемешались, бойцы следовали не за своими офицерами, а за теми, кто оказывался ближе. Озверевшая человеческая лавина растоптала врага и, преодолев канавку с трупами, продолжила катиться вперёд.

Победа воодушевила людей, а пролитая вражеская кровь раззадорила, и они пёрли напролом, забыв о раненых товарищах, корчившихся в траве позади, о мёртвых телах, застывших среди летних цветов и коричневых пятен воронок.

Над головой шумели кроны деревьев, ненадолго укрывших солдат от жаркого августовского солнца. Дальше простиралась очередная поляна, поросшая кустами, левее серели крыши деревенских домиков.

Эта картина могла бы показаться вполне мирной, если бы не военные двуколки, не тела, лежащие тут и там, не дым, поднимающийся к небу, под которым в громовых раскатах разворачивалась баталия. Война только пришла в эти края, она ещё не успела изуродовать всё на своём пути, но работа уже велась.

Солдаты до сих пор надеялись, что вернутся домой к Рождеству, хотя первые артобстрелы и первые потери подавили приподнятый дух. И только Грач твёрдо знал, что мало кто из окружающих его лиц переживёт осень. Кадровый состав русской армии растает в первые месяцы войны, его место займут плохо обученные, плохо вооружённые, немотивированные новобранцы, которые будут тысячами сгорать в жерле мировой бойни.

И первая трагедия постигнет русское войско совсем скоро, в Восточной Пруссии, где примерно в середине августа будут уничтожены два армейских корпуса.

Грач лишь в общих чертах представлял события тех дней, он никогда глубоко не копался в истории, поэтому точно не знал, какая судьба постигнет подразделение, где служил Никита Родионов, и тем более не понимал, где находится этот Хохенштайн, под которым дрался полк, ведь такого названия он не слышал ни разу в жизни.

Но одно Грач понимал твёрдо: он вряд ли долго продержится в этой мясорубке. От него зависит не так уж много, пока он шагает в полный рост в пехотной цепи прямиком на пули и штыки врага. По хорошему, следовало убедить начальство в том, чтобы оно дало ему свободу действий, и продолжить делать то, что умел лучше всего, но велик ли был шанс, что какой-нибудь капитан или полковник послушает простого рядового?

Обо всём этом Грач думал, пока в очередной раз перезаряжал винтовку. Вторая пустая плашка обоймы отправилась в висящую через плечо сухарную сумку. Патронов становилось всё меньше. Вспомнилось, что в ранце под чистыми портянками и прочим солдатским барахлом лежали запасные пачки. Значит, пока беспокоиться рано.