Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Едва сумерки упали на хвойную чащу, подразделение покинуло позицию. Формально капитан приказ исполнил, до темноты продержался, да только при этом полегла треть личного состава, а батальон скукожился до жалкой кучки. Не оставалось ни сил, ни патронов продолжать сидеть на роковом холме.

Уходили тихо, передавая приказ по извилистой линии ямок, ставшие для кого-то могилами. Будто горбатые тени, в полумраке поползли через лес нагруженные мешками люди, убирались прочь от последнего оборонительного рубежа, оставив позади гнить непогребённых товарищей и врагов.

За те два часа, когда батальон с тревогой и нетерпением ждал покрова тьмы, чтобы уйти, Грач и Данила собрали много чего полезного. Теперь у каждого из них за спиной висели «девяносто восьмые», а ранцы и сухарные сумки ломились от патронов и провианта. Среди остальных бойцов некоторые тоже перевооружились на немецкие винтовки, поскольку к трёхлинейкам боезапас был израсходован в ноль.

Но на пути к окопам чуть не случился казус. Волоча кучу трофейных винтовок, Грач вместе с напарником добрались до вершины и столкнулись с поручиком Данишевским – малым лет тридцати с круглым лицом и аккуратным домиком усов над небольшим ртом.

– Где были? – строго спросил он.

– Собирали оружие, ваше благородие, – ответил Грач, морально готовясь к взбучке, которую офицер мог запросто устроить отлучившимся без разрешения солдатам.

– Кто приказал?

– Мы по собственной инициативе. К нашим винтовкам патронов нет. К немецким – много.

Данишевский окинул взглядом оружие, которое рядовые тащили за спиной и в руках, на их раздувшиеся сухарные сумки, и кивнул:

– Что собирали – молодцы. Оружие нам не помешает. Только без приказа больше не отлучаться, это ясно?

– Слушаюсь.

– Скажите спасибо, что вас не подстрелили из окопов. Какая рота?

– Четвёртая.

– Ступайте, доложите капитану.

С этими словами поручик пропустил инициативных солдат дальше к их окопам, которые уже тонули в вязкой вечерней тени.

– Чуть не влипли, – прошептал Данила, когда они отошли дальше. Грач, как обычно, промолчал, не видя смысла в лишней болтовне. Он всё думал о том, сколько ещё придётся торчать на неподготовленной позиции среди чернеющих в сумерках сосен.

И скоро приказ поступил ко всеобщей радости. Уходили. Куда именно, никто не знал, но сейчас об этом мало кто думал, получив в подарок лишние несколько часов жизни, а, возможно, и дней. И только Грач, шагая вместе со всеми сквозь чащу, продолжал размышлять над стратегической обстановкой, жалея, что не видит общей картины происходящего.

Немецкая винтовка имела более удобную ложу с пистолетной шейкой, хотя стебель затвора оставался прямым в отличие от знаменитых Кар 98 времён Второй мировой. Предохранитель тоже был получше, не таким тугим, как у «Мосинки». Солдаты судачили, что «Геверы» более чувствительны к грязи, чем трёхлинейки, но Грача это не смущало: он привык держать оружие в чистоте.

А вот что омрачало картину, так это прицел. Он был тоже весьма удобным, регулировался пальцами левой руки без отрыва от цевья, но минимальная разметка начиналась с четырёхсот метров, что сильно осложняло стрельбу на ближних дистанциях.

Штык же немцы не носили постоянно примкнутым, обычно тот болтался на поясе. Им можно было орудовать отдельно от винтовки,словно тесаком. Грачу лелеял надежду, что в рукопашную атаку идти ему больше не придётся, а в походном быту такому «ножику» найдётся применение.

Немецкие подсумки были приятными на ощупь, шершавыми, с тремя камерами. Они вмещали каждый по сорок пять патронов против тридцати в русских. У германских ранцев имелись дополнительные ремни, поддерживающие пояс с подсумками, но Грач не стал менять свой. Твёрдый заплечный короб из телячьей шкуры выглядел крайне недружелюбной конструкцией для солдатской спины.

Но винтовками и патронами добыча не ограничивалась. В имуществе одного вражеского унтер-офицера обнаружилось сразу несколько ценных вещей: складной многопредметник с «железным крестом» на боковине, ещё один фонарик, плитка шоколада и вязаные шерстяные носки, припасённые для холодного времени года, до которого воин кайзера недотянул. В кармане же обнаружились часы на цепочке – старые, потёртые, но ещё живые в отличие от их владельца и маленькая коробочка-компас со светящейся стрелкой.

А хрипевший неподалёку тяжело раненный офицер стал и вовсе подарком судьбы. Только что добытый штык вскрыл ему глотку, после чего в распоряжении Грача оказался автоматический пистолет Люгер. Тот был относительно компактным по сравнению с неказистым Маузером и заряжался с помощью стандартного коробчатого магазина, а не обоймы. Пистолет в кобуре с трудом влез в ранец, до отказа забитый патронами и съестными припасами, а носить на поясе столь ценный предмет было опасно, поскольку офицеры могли придраться и конфисковать неуставное оружие.

Карту местности Грач не нашёл, зато обнаружил игральные. Он держался в стороне от азартных игр, поэтому он взял их скорее ради продажи. Он с ужасом выудил информацию из своей новой памяти по поводу солдатского жалования. В военное время рядовому платили всего лишь девяносто копеек, а на них даже новые сапоги не купишь. Поэтому рассудил, что если удастся уцелеть в прусской мясорубке, с финансовыми вопросами придётся разбираться отдельно.

И теперь, взвалив на спину ожиревший ранец, повесив крест-накрест две сухарные сумки и закинув на ремень винтовку, Грач пёрся вместе со всеми в неизвестность и гадал, как долго сможет тащить на себе поклажу, которая была, без сомнения, очень полезной, но и крайне тяжёлой.

Безропотная вереница спин глухим топотом шагал сквозь бор под робкие стоны раненых, которых несли на плащ-палатках и импровизированных носилках, наскоро сбитых из веток. А во главе процессии на лошадях скакал два офицера, которым не приходилось утруждать ноги бесконечными маршами.

«Третья ночь, – думал Грач. – Дожил до третьей ночи».

На счету прибавилось около десятка отнятых вражеских жизней, но чувство удовлетворения от проделанной работы соседствовало с тоской грядущей неизвестности. Вряд ли его действия могли принципиально изменить ситуацию на поле боя. Побитые части отступали, отчаянное сопротивление и кучи трупов в лучшем случае лишь ненадолго отсрочивали чудовищный разгром.

Ещё одна плохая новость вносила неопределённость: подпоручик Семёнов умирал, а как сложатся отношения с новым ротным, невозможно было знать наверняка. Грач не чувствовал в капитане Маслове человека, которого удастся склонить на свою сторону. Этот пожилой вояка, ветеран русско-японской войны вряд ли обладал достаточно гибким умом, чтобы принять необходимые нововведения. Он привык воевать по-старому, как и большинство престарелых кадровых офицеров, с которыми русская армия вступила в Первую мировую.

«В этом и проблема, – рассуждал сам с собой Грач. – Времена меняются, война меняется, а стереотипы в офицерских головах остаются. Большой кровью они будут вымываться из закостенелых мозгов».

Он шёл, сгибаясь под поклажей, и думал о разном: о нынешней войне, о том, как будут разворачиваться события на фронте в четырнадцатом году, что ждёт страну потом. Но грядущие тяготы его не сильно нервировали. Наоборот, он знал, что в наиболее катастрофические моменты истории такому, как он, дело найдётся всегда. Беспокоило лишь одно: что он может не успеть передать другим свой опыт, что его дело погибнет вместе с ним. Данила был хорошим стрелком, имел некоторый потенциал, но тому предстояло ещё учиться и учиться, а других кандидатов пока не наблюдалось.

Дождь раззадорился, рубаха намокла, колбаса скрученной шинели отяжелела, из-под фуражки, расплывшейся на голове сырым блином, потекли ручьи воды, смывая с ушибленного лица пот и грязь. Грунтовая дорога поначалу хлопот не доставляла, но уже спустя минут двадцать верхний слой превратился в жижу, скользящую под сапогами и липнущую на подошвы. Идти стало труднее, солдаты инстинктивно жались к травянистой обочине, а поручик Данишевский то и дело гонял лошадь в конец колонны и понукал отстающих крепким словцом.

Промокая до нитки, люди волочились по липкой жиже, и время потеряло всякий счёт. Все жаждали отдыха, но привал никто не объявлял.

– Вот же отрава, да когда ж отдохнуть дадут, – ворчали солдаты.

– Какой тебе отдых. На том свете будешь отдыхать.

– Собачья дорога. Такая грязища, что ногу не вытащить.

– А что, думал, только в России дороги паршивые? Так в непогоду и у германцев в грязи искупаешься.

– Сил уже нет.

– Так герман тебя в жопу клюнет, сразу силы появятся. Недостаточно нам головомойку устроили? Хочешь ещё?

Грач чувствовал, как быстро уходят силы на преодоление упрямой, склизкой дороги, как ломит колени, как плечи сгибаются под тяжестью ноши, как тянет к земле сырая, голодная слабость, повиснув на ногах и руках пудовыми гирями. Но он не жаловался, стойко пёр сквозь кромешный мрак, считая шаги и цепляясь взглядом за силуэты чёрных спин перед собой. Он прекрасно понимал, почему батальон гонят вперёд без отдыха. Никто не давал гарантий, что германец не пустится в преследование, не настигнет отступающих. И тогда – либо плен, либо смерть.

В стороне от маршрута послышался встревоженный лай собак, показались несколько огоньков, запахло печным дымом. Где-то поблизости раскинулась деревня, но дома спрятались от глаз чужестранцев в дождливом мраке. Огоньки окон манили теплом тихого очага, отдыхом и горячей похлёбкой, но надо было идти – шагать в бездонную пропасть ночи, прочь из этих земель, где смерть устроила свой гнилой пир.

Реже стал накрапывать дождь, а потом и вовсе прекратился, оставив после себя лужи и пропитанный влагой воздух. И тут, наконец, далеко впереди раздался могучий голос капитана, скомандовавший «привал», и солдаты повалились на мокрую обочину. Достали пищу, у кого какая была, набросились на тушёнку, отобранную у убитых.

Приутихли голод и усталость, завязались разговоры.

– Что, Игнашка, германскую винтовку достал? – слышался знакомый голос кого-то из четвёртого взвода.

– У одной затвор промотал, другую сломал, вон, третьей разжился, – душевно насмехался Филимонов. – Теперь-то уж как повоюет! Держись, германец!

– Ага, а то как в штыки, так Игнашка всё сзади, сзади норовит, – заметил Вася Телегин. – Теперь-то как попрёт, как попрёт!

– А чего это я сзади? – обиделся Курощупов. – Я со всеми. У меня даже рука, вот. Боевое ранение! Вон те двое вообще весь бой в кустах просидели, и ничего. А я честно воевал.

Услышав своё имя, Грач насторожился. Обвинённый в трусости Курощупов моментально перевёл стрелки на него с Данилой, хотя дурень понятия не имел, какую работу те двое выполняли.

– И не говори, – согласился Филимонов. – Их вон подпоручик отправил в кусты сидеть, а мы – воюй.

– Да уж, а потом они весь вечер трупы обыскивали, всё подряд тащили, – добавил Вася, которому следовало бы постыдиться укорять кого-то в мародёрстве, после того как он с Гореловым, Игнатьевым и ещё тремя солдатами, коих и в живых уже не было, перетряхивали имущество горожан в поисках съестного.

– Ну больше никто не забалует, – проговорил Горелов. – А то ишь, развели шалман. Новый капитан дисциплину соблюдает, он сурьёзный больно, в русско-японскую воевал, всяких вольностей не потерпит.

– Да, подпоручик-то молодой, только из училища. Мозги ему запудрить легко, – крякнул с нотками досады Филимонов.

Грач слушал, как поносили его сослуживцы, но то ли его обычная сдержанность взяла своё, то ли из-за усталости не осталось моральных сил на препирательства, но ему было плевать на болтовню. Полное безразличие он испытывал к этим людям и их мнению.

Более того, он прекрасно понимал, что в кругу обычных солдат никто не оценит по достоинству его работу. Они ничего не смыслили в снайперском искусстве. Он станет для них чужим, лишь оттого, что не ходит вместе со всеми в штыки, а убивает исподтишка, что противоречило каким-то там «законам войны» и прочей надуманной чуши. В их глазах он находился в привилегированном положении. Такое не прощают. Даже через сто лет встречались индивиды, путающие снайпера с убийцей, и Грач, как ему казалось, привык к такому отношению. Он не требовал ни от кого понимания, а просто делал, что должен.

Поэтому он ничего не ответил, продолжая протирать затвор своей трофейной винтовки. А вот Данила не стерпел клеветы:

– Что вы там мелете? Да мы, может, больше вашего германов наколотили.

– Болтать-то всякое можно, а только мы в штыковую шли, а вы по кустам прятались, – недовольно произнёс Филимонов. – И никто не видел, чего вы там делали. Я, может, из кустов и сто германцев наколочу. Только кто поверит-то?

– Попробуйте, господин ефрейтор, – сказал Грач спокойно.

– А вот и попробую. Только кто отпустит? Все мы кровь проливаем в честном бою, а они… – Филимонов махнул рукой, не закончив фразу.

– Про пулемёт только забыли, – напомнил Грач. – Кто добыл?

– И где он твой пулемёт? Чего ж не принёс? Глядишь, и меньше ребят полегло бы на той горе.

– Сами бы и понесли.

– А, белоручка тут выискался, значит. Тащить ему лень, видите ли.

– А зачем ему? – Курощупов, увидев, что трюк удался, и внимание товарищей переключилось на Никиту, лишь ещё больше подливал масла в огонь. – Он же в куст сядет и просидит всю битву. Подыхать-то нам.

Грач не ответил. Жизнь и война рассудят, кто прав, а кто нет. Слова ничего не решат. Но Данила не унимался. Упрёки задели его за живое:

– А мы-то что? Тоже под пулями бегали, как и вы. Как германы попёрли, нас чуть не подстрелили. Еле схоронились.

– Да-да, в кустах-то и дурак схоронится, – в голосе Курощупова появились злые нотки. – А ты попробуй в штыковую пойти, прямо на врага, как мы все.

– Ты чего городишь, дурень? – вкрай разозлённый Данила вскочил с места. – Это я-то в штыковую не ходил? Кого хочешь, спроси из моего взвода, любой скажет, что ходил. А вот тебя я не видел ни разу во время рукопашной.

– Навалял бы я тебе, да у меня рука раненая. В бою, между прочим, – в словах Курощупова слышалось неприкрытое бахвальство.

– А ну, заткнулись оба! – хрипло гавкнул Горелов. – Чего раскудахтались, как клуши? Может, вас под ранец поставить? Прямо здесь. А то, гляжу, не устали совсем.

Оба парня послушались и прекратили внезапно разгоревшийся спор. Данила сел на место, но ворчать не прекратил:

– Не, а чо он брешет? Я дрался, как все. И германов пострелял штук двадцать.

– И что? – Грач ударом ладони задвинул затвор и щёлкнул предохранителем.

– А ты не слышал, что ли? Они говорят, мы в кустах сидели, а не воевали.

– Ну я, допустим, лежал, а не сидел.

– Мы германа били, как и все.

– Били.

– Ну вот. И ты молчишь?

– Спокойнее надо быть. Враг тоже тебя захочет вывести из себя. Поведёшься, ошибёшься – ты труп.

– У тебя всё одно: труп, да труп.

– На войне их много, что поделать.

– Да ну тебя в пень…

– У кого немецкие винтовки, про прицел не забывайте, – громко напомнил Грач, потому что это было по-настоящему важно, в отличие от пустого трёпа и выяснения отношений. – Если стреляете на сто-двести шагов, цельтесь ниже.

– Батальон в походную колонну – становись! – рявкнул из темноты Маслов.

Все стали подниматься, с упрямой злобой взваливать на себя опостылевший груз.

– Сил нет никаких. Не могу я больше, – выдохнул Блохин. – Жар у меня, братцы. Рана кровавит, весь бинт мокрый.

– Да то от дождя, вставай давай, а то к германам попадёшь, жалеть не будут, – подбодрил раненого другой боец.

– Лечь бы да помереть…

– Не-не-не, ты это брось. Давай, обопрись, поднимаяся… вот так. Возьмите кто-нибудь его ранец!

– Эх, хорошо их благородиям, – добавил кто-то. – Их кони возят, а нам – подмётки стаптывать.

Блохин со стоном и ворчанием поднялся, оперевшись на соседа. Другой боец подхватил его ранец. Колонна побрела дальше сквозь ночь, чавкая сапогами по размокшему грунту.

Когда тусклое небо забрезжило рассветом, батальон добрался до дороги с хорошим покрытием, обсаженной с обеих сторон клёнами. По ней плелись унылые клячи, тянущие повозки военного образца. Потёртый брезент колыхался на ветру, скрипели оси, стучали по гравию большие деревянные колёса. Лошади фыркали и лениво топали копытами, звенела упряжь, ругались сонные возницы.

Почти все телеги оказались забиты ранеными, которые сидели и лежали иногда прямо поверх армейского имущества. Кто поживее, высовывались и с любопытством смотрели на подходящее подразделение.

Растянувшаяся за ночь походная колонна влилась в грохочущую канитель телег и побрела рядом с ними. Ноги, наконец, нащупали твёрдый гравий, идти стало проще. Разумеется, бойцы, влекомые любопытством, тут же завалили друг друга вопросами.

– Эй, братцы, какая дивизия?

– Тридцать шестая. А вы чьих будете?

– Первая. Куда колупаете?

– Да отступаем, ясное дело, от самой сучьей горы да к чёрту на кулички.

– Всыпали нам у озёр по пятое число, – рассказывал немолодой усатый унтер с простреленной рукой на перевязи и с цигаркой в зубах. Он сидел на повозке, свесив ноги, и курил. – Нас в Аленштайне разбили. Командование оставило наш батальон в городе, а сам корпус ушёл. И тут германы ворвались! Вначале думали, их немного. А они всё по домам, по домам сидели, прятались. Наши силы ушли, а они и повыскакивали, как черти из преисподней. Мы еле ноги унесли.

Грач слушал, что говорят обозники и раненые, и анализировал ситуацию, хоть башка после ночного многочасового перехода варила с трудом, и все мысли крутились вокруг отдыха. Но так было даже легче идти, когда есть чем занять голову.

Тридцать шестая дивизия, как и первая, относилась к тринадцатому корпусу. Последние обрывки огромной армии торопились нагнать своих и выскользнуть из Восточной Пруссии до того, как захлопнется крышка котла, хотя ни о каком окружении пока никто не слышал. Был приказ отступать на юг, и остатки запоздалого обоза нагоняли своих, подбирая по дороге тех, кто нуждался в помощи.

Капитан потребовал сложить в телеги всех, кого можно, но места уже не было. И всё-таки самым тяжёлым нашёлся краешек. Подпоручика поместили в повозку, где уже теснились двое и откуда тянулось испорченным мясом. Семёнов ещё дышал, но в сознание больше не приходил. С ним остался денщик.

Алпатову и ещё четверым лежачим тоже нашлось место. А вот Блохин, хоть и чувствовал себя совсем скверно, никуда уже не помещался. Да и не он один был в таком состоянии: десятка два парней с колотыми и резаными ранами, преющими под намокшими повязками, волочились, изнемогая, в конце колонны.

Разгорался новый день под гомон далёкой канонады, которая то утихала, то снова ворчала за горизонтом. Поднимающееся солнце просверлило дыру в тучах, и дружелюбные лучи упали на обоз и на вереницу понурых, навьюченных мужиков в мятых, выцветших фуражках.

Впереди раздался отборный мат, взвилось к небу нервное ржание. Что-то случилось, и все стали тянуть шеи, чтобы увидеть. Оказалось, в упряжке одной из повозок упала лошадь. Те, кто катился следом, стали объезжать, образовав затор. Пехота вытянулась вдоль обочины, чтобы не мешать обозу.

Миновали очередную деревню. Длинные дома с высокими соломенными крышами и глинобитными стенами с перекрещенными балками тихо белели среди усталой августовской зелени, окроплённой первыми брызгами осенних красок. В поле работали люди, словно ничего и не происходило. Война их пока коснулась лишь тянущимися мимо обозами, марширующими колоннами, да далёким гудением пушек.

Вот и сейчас очередные военные телеги и полудохлые люди и лошади со стуком, фырканьем, ржанием и безрадостным гомоном, текли мимо, пытаясь как можно скорее убраться с чужбины. Найдя свой темп, Грач тоже вышагивал вместе со всеми по утоптанному, сыром после ночного дождя, гравию. То и дело ему бросались в глаза следы прошедших здесь ранее колонн и обозов: где-то гнила облепленная мухами дохлая лошадь, где-то стояла сломанная двуколка, где-то валялись окровавленные шинель, бинт, рваный сапог, ранец. А один раз на обочине попалась выкинутая винтовка с треснутым прикладом и без штыка.

После пары часов безжалостной ходьбы, во время которой батальон сильно растянулся и начал терять бойцов, падавших от бессилия, капитан снова разрешил отдыхать. Грач сидел на примятой траве, а перед взором медленно проплывали зелёные повозки. Обоз прошёл и скрылся из виду, оставив после себя лишь сырую, зыбкую пустоту.

Знакомых лиц становилось всё меньше. Безнадёжно отстал раненый Блохин, самочувствие которого из-за глубокой раны оставляло желать лучшего, пропали и ещё несколько ребят, не отличавшихся особой выносливостью. Пока шли, Курощупов пару раз порывался присесть на обочину, но унтер Горелов пресекал попытки крепким словцом, хотя парень тоже выглядел плохо: испарина выступила на лбу, посинели губы, с которых то и дело срывались жалобы на сильную боль в раненой ладони.

Долго валяться в траве офицеры не разрешили. Поговаривали, Маслов хотел нагнать свой полк. Сильно давила боязнь преследования, а впереди навострила зубы неизвестность. Батальон уходил одним из последних, и, если окружению всё же суждено было случиться, шанс вырваться из котла выглядел для него исчезающе малым.

Обоз с ранеными настигли, когда тот стоял на водопое возле озерца, к которому подступили несколько крестьянских домов. Набрав воду во фляги, пехота поползла дальше, оставив позади повозки.

Бесконечное шоссе, то вылетало на поля, то ныряло в лес. Однако вскоре наткнулись на ещё на несколько телег в сопровождении небольшой группы пехоты, тоже из тридцать шестой дивизии. За ними плелись до следующего привала, а там появилась возможность ношу немного облегчить, употребив в пищу две банки тушёнки и пачку галет. Еда придала сил. Хотелось снять сапоги, но ноги так распухли, что голенища пришлось бы разрезать ножом.

После полудня батальон наткнулся на перекрёсток, через который вразнобой скакали кавалеристы, тащились трёхдюймовки и армейские повозки. Мимо протопало сильно потрёпанное подразделение пехоты с массой раненых. Тут и там в строю мелькали белые бинты, и землистые лица смотрели неприветливо.

Грач находился ближе к голове колонны и слышал, как капитан выяснял у кого-то ситуацию. Дела были плачевными. Шли последние огрызки пятнадцатого корпуса, бежавшие от занятого германцами Найденбурга в надежде выскользнуть из сжимающихся клещей.

Дождавшись, пока колонна пройдёт, батальон вклинился в текучку и продолжил путь. Но чем дальше шагали, тем чаще попадались брошенные армейские двуколки, мёртвые лошади, всякое солдатское имущество, группы мужиков на привале. Канонада и взрывы звучали значительно ближе, чем утром, а среди разодранных в клочья туч далеко-далеко гудел аэроплан, удерживающий под пристальным надзором дороги, по которым, словно по венам, текли отступающие.

Путь пролегал через поляну, где разразилась недавняя битва. На опушке леса замерла россыпь человеческих тел. В прямых, прерывистых окопах прикорнули солдаты в грязных пикельхельмах, а на подходе к ним бугрились тела в русских гимнастёрках. Никто их и не думал хоронить, даже оружие не собрали: кто с чем шёл, тот с тем и остался на очередном стихийно родившемся погосте.

Возле самой дороги в канаве у бруствера примостились два немца с винтовками. Один уткнулся в грунт, второй откинулся на свой ранец и, обратив синюшное лицом к идущим, с завистью глядел на живых стеклянными глазами. В пальцах застыла обойма, которую он в свои последние секунды пытался воткнуть в магазин, а в обтянутом рваной тканью шлеме зияло крошечное, едва заметное отверстие.

Судя по расположению тел, оборонялись именно немцы, из чего напрашивался вывод, что они пытались организовать заслон на пути отступающих русских войск.

– Батальон, привал! – приказал Маслов, развернув своего рыжего коня, когда строй миновал трупную полянку.

И в этот момент где-то далеко позади раздался крик. Никто не разобрал слова, но тревога сразу пробежала по рядам ропотом. Все оглядывались, тянули шеи, пытаясь понять, что происходит. А мимо колтыхали патронные двуколки очередного отставшего обоза.

– Кавалерия! – донеслось ближе. – Мотайте, братцы! Спасайтесь!