Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Твёрдый шаг сотен сапог пробился сквозь злорадство ружейной пальбы. В ползучем дыму показались силуэты. Плотный, молчаливый строй осторожно заходил на окраину города. Серая машина германской армии надвигалась, давя тяжёлой поступью всякую надежду.

Грач всматривался в дымчатую серость воспалёнными от недосыпа глазами. Ладони, обхватившие рукоятки пулемёта, вспотели, большой палец постукивал по шершавому спусковому рычагу. План был прост: как и прошлый раз, подпустить атакующих поближе, а потом – косить.

Среди хлынувших в тесноту улицы мундиров Грач отметил рослого парня с саблей. Офицер должен был пасть первым, но тот ещё не знал, что обречён, что на него уже смотрит чёрный глаз пулемёта, притаившегося за кучкой мешков вдали.

Рота молчала. Семёнов приказал не стрелять без команды. Наученный опытом, он тоже ждал, пока враг подойдёт на достаточно близкую дистанцию. Сам же подпоручик со своим трофейным Маузером притаился за обломанной стеной повреждённого углового дома. Как и все, он находился на огневой позиции, намереваясь биться в первых рядах.

– Рота! – закричал Семёнов. – Частыми – начинай!

Словно эхом, пробежался над окраиной города приказ, передаваемые унтер-офицерами, и тут же утонул в поднявшемся стрелковом гаме, от которого закладывало уши.

Грач вдавил гашетку – крепко, долго. Разразился пулемёт размеренным, сокрушительным стуком, заплясала лента в руках у лежащего рядом Герасима, и длинная очередь воткнулась во вражеский строй. Словно скошенные колосья, попадали на дорогу германские солдаты. Немногие оставшиеся на ногах бросились в разные стороны.

– Давай! Так их! – рычал сквозь зубы Герасим, направляя патронную ленту. – Обходить с фланга думали? Не возьмёшь, собака!

Лента закончилась, замер последний отголосок стального раската. Ковёр из человеческих тел, устлавший дорогу на входе в город, шевелился и стенал сквозь рёв непрекращающегося сражения.

– Ленту! – закричал Грач.

Пётр со стуком поставил рядом новую коробку:

– Вот, держи!

Грач спешно воткнул язычок ленты в окно приёмника, дёрнул затвор, потом ещё раз… Понял, что делает что-то не так. Слишком сильно торопился.

«Соберись!» – приказал он сам себе, ощущая досадную дрожь в пальцах. Это были не его руки – Никиты. Они ещё не привыкли к новому владельцу, до сих пор жили старыми инстинктами.

Со второй попытки патрон очутился в патроннике, и Грач хлестнул очередями по шевелящимся на дороге людям. Кивнул на опустевшую ленту:

– Эту – заполнить.

– Да, точно… я сейчас, – спохватился Пётр, чуть было не забывший о своей важной задаче.

Слева и справа ружейный огонь достиг своего предела. Германцы лезли в город по дворам и садам и натыкались на отчаянное сопротивление русских, засевших в каждой щели. Но Грач этого не видел со своей позиции, а мог лишь предполагать и надеяться, что морально истощённые бойцы не дадут слабину, не побегут.

А вот пулемёт второй роты уже не звучал в суматохе лихой перепалки, и оставалось лишь догадываться, что с ним произошло: то ли патроны закончились, то ли он попал в руки противника. В любом случае ничего хорошего это не предвещало. Автоматического оружия и так не хватало, а теперь терялось и то, что было.

Среди клёнов на бугре начались суматоха, крики, и оттуда покатились солдаты прямо к дому. Между деревьями показались кители серо-зелёных оттенков и островерхие каски. Они были уже совсем близко, в двух десятках метров.

– Вон они, вон они! Лезут! – воскликнул Герасим, но Грач и так видел, куда стрелять. Сдвинул задние ноги станка чуть левее, навёл неповоротливый ствол на вершину.

Большие пальцы снова зажал спусковой рычаг, и короткие, резвые очереди резанули меж деревьями, подкашивая наступающих. Истошный вопль проносился над зеленью крон, и ужас, звучащий в голосах, аккомпанировал настойчивому, пулемётному стуку. Грач медленно вёл ствол оружия по бугру, глядя сквозь целик, как падают люди с винтовками.

Толпа мундиров схлынула, не продвинувшись ни на шаг ближе. Среди клёнов остались десятка два человек, которые уже не могли идти. Стрельба смолкла, залязгали отодвигаемые затворы. В других частях города бушевал бой, но на главной улице воцарилось краткосрочное затишье.

Грач поднял голову, осматривая местность. Над кожухом водяного охлаждения дрожал нагретый воздух. Из трубки, что торчала снизу, валил пар. Он должен был конденсироваться в специальном бачке, но тот остался в поле, поскольку Кузнецов поленился забрать лишнюю вещь.

Герасим привстал на руках, свистнул:

– А чо они, отступили? Небось за бугром засели, ироды. Сейчас опять попрут.

– Да побежали, поди, – робко предположил Захар. – Вон сколько мы их тут завалили.

– Тихо, парни. Не спешите. Подождём, – Грач сказал это так спокойно и уверенно, словно расчёт отдыхал у костра, а не варился в бурлящем сражении. – Пётр, ленту снарядил?

– Заряжаю, сейчас… – отозвался молодой боец, заталкивая патрон за патроном в матерчатые пазы.

Грач ждал новой атаки. Нервы подрагивали, колотун в груди не утихал. Взгляд напряжённо бегал с одного края до другого, пытаясь понять, откуда попрут германцы. Не верилось, что они отступили. И даже если отошли, не стоило радоваться, ведь за неудачной атакой последует артиллерийская обработка позиций, а её мало кто переживёт под открытым небом. «Недолго осталось лямку тянуть», – лезла настырная, непрошеная мысль, которую Грач пытался отгонять. «Повоюем ещё, повоюем… Главное, не пропустить момента атаки», – убеждал он себя, а внутри сидела досада на подпоручика Семёнова и пулемёт, который, словно гиря, тянул его на дно могилы.

В тишину ворвалась решительная, воодушевляющая команда, донёсшаяся с той стороны возвышенности:

«Фюр кайзер унд Фатерлянд! Ворварт! Марш! Марш!»

«Хура!» – заревела германская цепь и полезла на бугор в дружном остервенении.

– Огонь! – заорал сорвавшимся голосом подпоручик. – Частыми – начинай!

«Вот чёртовы самоубийцы», – выругался про себя Грач и вдавил гашетку.

Строй немецкой пехоты перевалил через холм. Другие хлынули в обход по дороге, то и дело останавливаясь и стреляя, и пули защёлкали по мостовой и стенам.

Грач сосредоточился на мушке и тех, на ком та останавливалась. Прочее перестало для него существовать. Он медленно вёл ствол пулемёта вдоль склона бугра. Он видел перекошенные лица германских солдат, видел, как брызгала кровь от попадания пуль, как люди катились вниз, прошитые горячим свинцом.

Одним из первых упал продырявленный офицер – видимо, тот самый, который отдал жестокий приказ. Его ноги подкосились, и он неказисто плюхнулся враскарячку, а каска покатилась вниз и застряла в траве. На него навалился солдат, споткнувшийся о своего командира.

Пули стукались в набитые землёй мешки, метались и визжали рядом с лицом Грача, но тот, собрав волю в кулак и стиснув до хруста в пальцах рукоятки пулемёта, направил ствол на дорогу, куда хлынула целая гурьба мышастых мундиров.

«Хура!» – вторая волна вскарабкалась на бугор и двинулась вниз по трупам. Тридцать шагов… всего тридцать шагов разделяли оскалившуюся штыками толпу и защитников, прячущихся в окнах, дверях, в проломах стен.

Пруссаки валились один за другим. Винтовки тоже делали своё дело, ведя огонь по наступающим практически в упор. Но те, что лезли через бугор, почти добрались до позиций обороняющихся. Грач заметил их вовремя. Раскалённый, задыхающийся пулемёт плюнул длинной очередью, и пули, разрывая мундиры и плоть под ними, густо легли в человеческую толпу.

Началось обратное движение. Бросились назад на пригорок выжившие, за ними ползли раненые. Грач поймал одного на мушку и всадил тому в спину короткую очередь. Перевёл прицел на другого, вдавил гашетку, но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

– Ленту! – зарычал Грач и обернулся к Герасиму.

Герасим лежал рядом, уронив голову на подставленные руки. Застывший взгляд бестолково смотрел в сторону, по щеке из-под продырявленной фуражки стекала красная жижа.

По спине Грача пробежал холодок. Эта пуля предназначалась ему. Наверняка немец целился именно в стрелка, а не в помощника, но промахнулся, что было почти невозможно с расстояния двадцати-тридцати шагов.

Подскочил Пётр с новой – уже третьей – коробкой патронов.

– Быстрее! – Грач выхватил из рук парня ленту. – Займи его место.

– А он… что с ним?

– Он мёртв, приятель! Оттащи в сторону и ложись сюда! – Грач чувствовал, как адреналин лупит в голову. Его обыкновенная невозмутимость дала сбой. Он не помнил, чтобы прежде хоть раз впадал в боевой раж… впрочем, он вообще ничего не помнил, но знал, что работа ещё не закончена.

– Да… как же… так… – Пётр схватил за руку мёртвого человека и поволок подальше от пулемёта.

– Не мельтеши! – предупредил Грач. – Высовываешься сильно. Захар! Захар, найди мне воду! В пулемёте нет воды!

Кожух ствола раскалился, и лицо чувствовало жар, идущий от агрегата. Тот поработал на славу, а теперь стоял и пялился на дорогу дульным раструбом, ждал нового жертвоприношения своей железной персоне.

Грач заправил ленту, снял фуражку, вытер ей вспотевшую физиономию. Руки опять тряслись. «Проклятое тело идёт вразнос, – всплыла невесёлая дума. – Недолго продержится. Нужен отдых».

Жалостливо стенали и корчились раненые, рассыпавшиеся кровавыми семенами под сенью почтенных клёнов и на булыжниках некогда уютных улиц. В соседнем доме, где находились подпоручик, кто-то выл и причитал. Окраина тихого городка превратилась в филиал ада, наполненный человеческими мучениями.

– Раненых уносите на площадь, – твердил Семёнов. – Давай, давай, живее, пока новая атака не началась! Ты, ты и вы трое, взяли и пошли. С перевязкой там разберутся.

Через дверь вынесли двоих, третьего, с простреленной ногой, вели под руку, четвёртый поплёлся сам, держась за плечо. Русская сторона тоже теряла людей, становясь слабее с каждой стычкой, и всё же дохлых германцев валялось вокруг несоизмеримо больше.

– Тут кровь, – Пётр присел на корточки возле пулемёта и обескураженно уставился на алое пятно, расплывшееся по брусчатке.

– И что, что кровь, – Грач кинул на парня мимолётный взгляд. – Главное, не твоя. Подстели что-нибудь или вытри… Только быстрее.

По всему городу голоса винтовок постепенно затихали. Это могло значить лишь одно: наступление немцев подавилось. Военная машина кайзера надломилась, споткнувшись о русского мужика. Однако полной уверенности, что в город германцы не вошли, у Грача не было, да и общая обстановка на фронте оставалась неясна.

Пётр побежал в уцелевший дом искать тряпку, а Захар – воду. Из двери навстречу им солдат вытащил за ноги тощего мужика, у которого над левым глазом зияло пулевое отверстие, а затылок развернулся кровавой кашей. Серовато-красная жижа оставляла след на порогах и брусчатке. Боец отволок тело подальше от перекрёстка и уложил на обочине, а Грач подумал, что, должно быть, у германцев нашёлся меткий стрелок, раз сумел навскидку поразить в голову засевшего в окне человека. Ну или просто случайная пуля нашла свою жертву.

Когда Захар вернулся с полным ведром и окатил водой кожух пулемёта, тот зашипел облачком пара. Открутили крышечку. Внутри было пусто. Всё выкипело.

Тягостное ожидание накрыло городок, отравленный гарью ветер гулял среди свежих развалин, шелестел среди ветвей клёнов. Редкие перестрелки не смолкали, но где именно идут стычки, на какой улице, за какой дом, понять было невозможно. Семёнов послал двух солдат на бугор, чтобы те следили за противником. Те заскочили наверх и, спрятавшись за деревьями, стали наблюдать. По ним никто не стрелял, и это могло значить, что германцы откатились.

Грач окинул взглядом своё укрытие. Аляписто наваленные друг на друга мешки остановили множество пуль, предназначавшихся пулемётчикам. Смерть прошмыгнула совсем рядом, но скосила не того. Он сел у стены. После боевого возбуждения навалилась внутренняя пустота. Контуженная голова не проходила, и всё происходящее становилось до тошноты безразличным. Третьи сутки шёл мясной, утомительный бой, а будущее вязло в дыму пожарищ. Мозг пытался отключиться от этого безумия.

Захар и Пётр заполняли патронную ленту в молчаливом усердии. Почти закончили. То и дело косились на труп Герасима, так и лежавшего посреди дороги.

– Убрать бы, – предложил Захар.

– Сейчас уберу, не отвлекайтесь, – Грач поднялся, схватил Герасима за сапоги и потащил туда, где лежало тело с разорванным затылком. Там и оставил. А потом пошёл поговорить с командиром роты, иначе, чувствовал, совсем раскиснет.

Семёнов спрятался на кухне повреждённого дома, выходящей окнами в крошечный дворик. После того как здесь пошарили Горелов с командой, в помещении остался бардак. Сидя на табурете за столом, подпоручик щёлкал патроны, запихивая их в пистолетную обойму. Перед ним лежали Маузер и сабля. У стены примостились оба ординарца.

Две соседние уцелевшие комнаты тоже были заняты. Бойцы напихались кто куда, оккупировали кресла и углы, смолили самокрутки. Некогда опрятное жилище прусского горожанина теперь напоминало пристанище бездомных: грязные ранцы и свёрнутые шинели лежали повсюду, а в мятых, перепачканных мужиках, заполнивших помещения, с трудом угадывались военнослужащие.

– Ваше благородие, может быть, отправите вестового к командиру? – предложил Грач. – Доложить надо о смене позиции, запросить дальнейших инструкций.

Подпоручик долго и бессмысленно смотрел сквозь Грач, словно не понимая, кто он и что ему надо, а потом проговорил с фатализмом в голосе:

– А что мне скажут? Стоять здесь и помирать? И так понятно.

– Пошлите на всякий случай. Хотя бы обстановку выясним.

– Пошлю. Ты иди на свою позицию. А то опять попрут, а ты тут топчешься… Сколько лент осталось?

– Три. Две истратили.

– Две… Так и до конца дня не хватит. Экономь.

– Разрешите, соберём патроны с мёртвых немцев? И остальным прикажите. Патроны лишними не будут. Заодно пусть возьмут трофейные винтовки.

– Ладно, ладно, ступай.

– И ещё. У нас одного убило. Надо бы четвёртого поставить в расчёт.

– А что, троих не хватит? Ты на гашетку жмёшь, второй держит ленту. Куда ещё четвёртого-то?

– А если нести?

Семёнов покачал головой:

– Людей нет.

Выбравшись из дома по нагромождению кирпича, Грач махнул Захару и Петру. Бугор со стороны улицы опоясывался низким, по колено, каменным парапетом. Из-под свесившегося германца струилась кровь, стекала на дорогу и скапливалась между булыжниками мостовой, на которой в разных позах лежали мертвецы, подкошенные пулемётным огнём.

– Надо собирать патроны, – Грач оценивал взглядом объём предстоящей работы и десятки трупов, которые предстояло обшарить. – Того, что есть, на день не хватит. Начнём с этих.

Оба номера расчёта с послушным фатализмом поплелись ощупывать карманы покойников. Грач схватил за плечевые ремни ближайшего немецкого солдата, упавшего лицом в камни. Дёрнул его, тот застонал. Зеленовато-серый китель с красной оторочкой и блестящими пуговицами почернел от крови, но солдат был жив.

«Не сдох, сука», – Грач достал штык, который до сих пор держал за ремнём, и вогнал в шею человека. Когда вытащил, алая жидкость плеснула фонтанчиком из раны, и германец замер. Безусое лицо с волевым подбородком укоризненно уставилось стекленеющим взором на своего убийцу.

Грач открыл патронные сумки немца и, не обнаружив там ничего, перевернул тело обратно на живот, полез в ранец, затем – в сухарную сумку. Добычей стали три пачки патронов, мешочек сухарей и банка тушёнки.

Рядом лежал коренастый германец со светлыми усами и словно приплюснутой физиономией. Сведённый предсмертной судорогой рот оскалился жёлтыми, подгнившими зубами. На воротнике сидели пришитые по бокам две пуговицы с гербом. Они походили на какой-то знак отличия, поскольку у большинства германцев таких не наблюдалось. Грач полез в подсумки, как вдруг воздух прорезал стремительно нарастающий вой.

Страшный удар сотряс землю. Сердце ёкнуло. Над домом возле водонапорной башни поднялся столб земли, и с неба посыпался дождь из обломков.

– Все в укрытие! Все в укрытие! – закричал Грач своим.

В доме с проломленной стеной, где обосновались подпоручик с группой бойцов, был люк, ведущий в подвал. Грач обратил на него внимание, когда ходил к Семёнову, и отметил для себя эту деталь на случай обстрела. Поэтом он знал, куда бежать. Он бросился к двери дома, следом мчались Пётр, Захар и два наблюдателя, в мгновение ока слетевшие с бугра.

Возле люка сгрудились солдаты, пытаясь попасть в убежище. В попытках найти спасение под землёй, они лезли в узкую дыру все одновременно, награждая друг друга суматошной бранью.

От парного удара содрогнулся город, и двухэтажка, жавшаяся среди плотной шеренги жилых зданий, потонула в каменном грохоте и непроглядной пыльной туче.

Пулемёт остался на улице. Тащить его в укрытие не было ни времени, ни возможностей. Железяка не ценнее собственной шкуры.

Подвал оказался тесный и тёмным. Под низким потолком не каждый взрослый человек мог стоять в полный рост, а дощатые перекрытия не давали защиты от прямого попадания даже лёгкого снаряда. И два десятка мужиков, забравшихся в эту могилу, с ужасом слушали, как то ближе, то дальше, то слабее, то сильнее клевали город неустанные орудия.

– Устроил нам головомойку, – ворчали солдаты во мраке.

– Ишь колотит, колотушка чёртова… И откуда снарядов столько?

– Верно. А наши-то молчат. Как воды в рот набрали.

– Дык они достать не могут, – рассуждал унтер-офицер Кузнецов с видом знатока. – Наши бьют на семь вёрст, а ихние – на десять. Вот и думай…

Близкий удар оборвал реплику на полуслове. Все вздрогнули, некоторые перекрестились.

Грач прижался спиной к стенке, включил фонарик. Под ногами хрустело битое стекло, катались разбросанные по полу овощи, над макушкой нависла деревянная балка, которая могла обрушиться в любой момент. «Ну если что, сразу прибьёт», – проскочила шальная мысль.

Опять потянулись минуты, полные страха и отчаяния. Рвущая нервы бомбёжка колотила по улицам наугад, словно тяжёлым молотом, и всё, что оставалось людям – уповать на высшие силы или на слепой случай. «Долго это не продлится. Завалит», – думал Грач, но ничего не происходило, и ожидание продолжалось.

Но и этот обстрел закончился, измучив до предела души выживших. Солдаты сразу же полезли наружу, чтобы приготовиться к отражению следующей атаки. Выбрался из подвала и Грач вместе со всеми.

Улицу затянула поднятая каменная пыль, и сквозь неё проглядывали рваные очертания углового здания на противоположной стороне дороги, которое смялось, словно картонная коробка. Крыша вогнулась, дверь висела на одной петле, сломанная рама валялась на мостовой. А ведь внутри тоже укрывались люди. И всех их прихлопнуло, как мухобойкой.

Обломки и прочий мусор размазало по мостовой плотным, бугристым слоем. Почти в самом центре перекрёстка разверзлась большая, горячая яма. Разметало и мешки бруствера, от которого не осталось и следа, но стальной чурбан на салазках до сих пор незыблемо лежал с краю дороги.

Грач подскочил к пулемёту. Сапог чавкнул во что-то склизкое. Со ствола свисала кишка, а рядом валялась верхняя половина человеческого тела, заброшенная сюда взрывом. Торчали рёбра из разломанной грудной клетки, голова отсутствовала.

Грач протёр рукавом пулемёт от внутренностей. Ладони легли на ручки, глаза вперились в жёлтый туман:

– Пётр, сюда!

Парень сел рядом на корточки, вцепился в ленту. Захар примостился за спинами товарищей, с тревогой всматриваясь в пустоту города.

Грач чуть не нажал на гашетку, когда из-за разбитого дома слева выскочил человек. В нём узнавалась плотно сбитая, грузная фигура Горелова. Но теперь унтер весь сгорбился, сжался, словно побитый щенок.

– Вашбродь! – хриплый голос Горелова тоже изменился, стал каким-то жалобным. – От четвёртого взвода почти никого не осталось! Завалило всех! Патронов нет! Мы не продержимся, вашбродь! Нету никого! Стрелять нечем! Десять человек в саду только схоронились. Всех побило!

Отупляющий страх сквозил в словах старшего унтера. Даже этого глуповатого и, без сомнения, смелого вояку охватила паника после всего происшедшего. Его психика тоже заскрипела ржавой телегой и покатилась с крутого склона в обрыв.

И тогда Семёнов сделал то, чего прежде всячески избегал, боясь нарушить приказ. Но теперь у него в голове что-то переключилось, а, может быть, просто победил здравый смысл.

– Отводи всех к площади, – сказал громко подпоручик и прокричал на всю улицу: – Четвёртая рота, ко мне! Уходим!

На улице было тихо, и приказ Семёнова был хорошо слышен в соседних домах. К перекрёстку быстро стали стекаться остатки подразделения.

– Прикроем, отходите! – проговорил Грач и прочесал улицу очередями, давя огнём готовящихся наступать германцев, которых пока даже не видел.

Вдоль ряда зданий потянулись согнутые солдаты, отходя на новую позицию. День ещё не дополз до середины, а отступили уже дважды. На горизонте маячила катастрофа.

Заправленная лента опустела, заткнулся стальной болван.

– Ну всё, парни, пора, – сказал Грач.

Он накинул на себя сухарную сумку с запасами и ленты, Захар и Пётр подхватили пулемёт, и все втроём побежали вслед за отступающей ротой к центральной площади.