Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Господин подпоручик, как у нас дела? Вы недоговорили прошлый раз, – напомнил Грач.

Семёнов вздрогнул и резко обернулся:

– Фу-х, Родионов! Ты чего пугаешь? Не подкрадывайся так.

– Здесь линия фронта, господин подпоручик, советовал бы вам быть внимательнее.

– Опять всё со своими советами… – Семёнов затянулся.

– Можно подумать, они вредят.

– Посмотрим. Надеюсь, отобьёмся. А если нет… тогда какая разница, Родионов? – голосом молодого офицера говорила обречённость. Похоже, он знал что-то, что ещё не ведали остальные.

– Всё настолько плохо?

– Говорят разное. Будто из Аленштайна корпус уже ушёл. Вчера здесь ехали какие-то обозы. Все отступают. Полковник ранен, его со знаменем полка эвакуировали. А нам приказано стоять.

Аленштайн был крупным городом, расположенным в тридцати вёрстах к северу от Хохенштайна. В голове Никиты чётко отложилась информация, что именно туда двигалась первая дивизия. Но, видимо, что-то пошло не так, и она отступила. Надежды на удачное развитие событий быстро улетучивались.

– Обозники рассказывают, Невский полк атаковал противника под Грислиненом, это четыре версты отсюда на север, нас от окружения спасли, – продолжал подпоручик. – А всё равно непонятно ничего. Корпус уходит, а мы тут… сидим, ждём собственной погибели.

Злость и досада слышались в словах Семёнова, но Грач подумал, что новости не такие уж и скверные: клещи удалось разомкнуть, окружение не состоялось. Но тогда зачем и куда отступает корпус? Не логичнее ли было направить подкрепление в Хохенштайн, где стоят насмерть другие русские части? Или всё хуже, чем кажется? Вторая армия занимает фронт в десятки километров, и что творится на всём его протяжении, только генералам известно, да и то, вероятно, не всем и не всё.

Грач произнёс только одно слово, стараясь, чтобы оно прозвучало по возможности более весомо:

– Выстоим.

Семёнов не ответил, затянулся сигаретой, и красный огонёк ярко вспыхнул в ночи.

– Думаю, до последнего сидеть здесь нет смысла, – продолжал Грач. – Зачем ждать, пока все не подохнем? Как станет понятно, что бой складывается не в нашу пользу, отойдём на более выгодные позиции. У вас карта есть? Знаете, куда идти?

– Да я-то что сделаю? – раздражённо ответил Семёнов. – Что подполковник прикажет, то и будет. Я же приказ не нарушу.

– Ясное дело. Ладно, я пойду.

Грач перешёл через улицу и во дворе соседнего дома стянул штаны и устроился под кустом. То ли от походных щей, то ли от нервозной обстановки желудок крутило, но пока ситуация позволяла спокойно справить нужду в тишине и уединении.

За ночь проковыряли нишу в стене, куда загнали пулемёт, выдвинув его немного наружу, чтобы увеличить сектор обстрела. Цоколь был низкий, и амбразура находилась под самым потолком. Однако незыблемые каменные своды внушал некоторую уверенность, что те не сложатся от первого же попадания. Да и сам пулемёт с вражеской стороны разглядеть было трудно, хотя только идиот мог не догадаться, где русские его поставили.

Развалины амбара сильно мешали – торчали почти рядом с домом, загораживая обзор левого фланга и давая противнику отличное место для накапливания сил под носом у обороняющихся. Семёнов сказал, что у третьей роты, которая засела в той стороне, тоже есть пулемёт. Приходилось надеяться на них.

Грач распределил роли. Главной задачей он видел в поддержании стабильной работы пулемёта, поэтому приказал Петру и Захару принести поближе немецкие патроны, собранные за предыдущий день, и как только одна из лент опустеет, сразу же набивать её заново. Делом же Герасима было направлять ленту воизбежании перекоса.

По-хорошему пулемёт следовало пристрелять, но в темноте, да без трассирующих патронов это сделать не представлялось возможным. К тому же Грач не хотел выдавать свою позицию раньше времени, чтобы устроить сюрприз наступающим.

Под утро, когда над полем забрезжила утренняя серость, он велел своим сделать перерыв и немного вздремнуть, присел в углу рядом с пулемётом и забылся коротким, пустым сном под лязг кирок и лопат. Подумал, что хотя бы пару часов удастся отдохнуть…

Мощный взрыв, сотрясший дом, разбудил солдат. Все повскакивали. За первым ударом последовали второй и третий. Бойцы из окопа через пробитый ход хлынули под защиту каменных сводов. В полумраке тесного погреба начались давка и ругань. Захар впопыхах опять стукнулся рукой о стоящий рядом пулемёт и разразился проклятиями.

– Тихо! Тихо всем! – прокричал из-за угла Семёнов. – А ну, угомонись!

Народ немного затих, первая волна паники улеглась. От очередного громкого удара с потолка посыпался песок.

– Во стелет, во стелет! – басовито причитал Герасим.

– Так, мужики, сюда все трое, – подозвал Грач к себе взволнованный расчёт, и когда те собрались в круг, объявил: – Всем быть наготове. Как только закончится обстрел, пулемёт – в амбразуру, и за работу. А пока ждём.

Глава 13

Снаряды сыпались градом. Близкие разрывы били по ушам, встряхивали землю и дом, выколачивали из стен пыль. Люди сидели, прижавшись к холодным кирпичам, и вслушивались в вой летящего железа, который неизменно оканчивался тяжёлым ударом. С улицы тянуло дымом.

Нервы подрагивали в такт громогласных разрывов. Опять кто-то шептал молитву, кто-то – ругательства. Тёмный сводчатый потолок давил каменной глыбой, пугал нависшей тяжестью: он мог рухнуть в любой миг, но пока лишь песок струился на головы забившимся под землю солдатам.

Грач пытался отвлечься от тошнотворно-тягостной канители артобстрела. Обоймы он снарядил ещё вчера в перерывах между наблюдением за германскими окопами, и теперь взялся чистить винтовку с помощью хранящихся в ранце принадлежностей. А пока руки работали, он вспоминал, сколько человек удалось устранить за последние двое суток, перебирал в памяти всех убитых и раненых, кого достал пулей.

В общей сложности получалось от пятидесяти до шестидесяти поражённых целей. Возможно, не все они погибли, но и выкошенный за двое суток взвод мог бы считаться неплохим результатом… мог бы в других условиях, но не в масштабах Первой мировой, когда количество потерь в каждом сражении достигало сотен тысяч человек. Даже тот факт, что среди подстреленных было более двадцати вражеских офицеров и унтеров, не мог ничего принципиально изменить в ходе боевых действий.

Железная каракатица пулемёта лежала посреди помещения. Его на время убрали от амбразуры, чтобы не пострадал от случайного осколка. Волей одного бестолкового мальчишки с погонами теперь Грачу предстояло работать за новым оружием, что многократно повышало его шансы сдохнуть, не дожив до осени. Но, с другой стороны, временно пересесть за пулемёт тоже было неплохо. Остановит ли одна трёхлинейка сотни наступающих? Другое дело – косить густые цепи очередями. Интересный опыт, если задуматься.

В прошлой жизни Грач положил много народу, но цифр, увы, не помнил. Подробности потонули в болоте забвения. Он пытался хоть что-то выковырять из глубин сознания: где служил, где воевал, как умер, но не получалось. Было слегка грустно потерять память, ведь кроме неё, от прежнего «я» почти ничего не осталось. Оно растворилось в тумане эпох, рассеялось в небытие.

Одно утешало: сохранились опыт, знания, навыки. Они пока спасали. Они сделали из никчёмного, слабохарактерного интеллигентишки жестокого охотника, машину для убийств. Жаль только, что «машина» эта была из плоти и крови и могла выйти из строя из-за любой ерунды.

А в воспалённую голову опять стучались мысли о смерти: попадёт снаряд в дом или нет, обрушится ли подвал, насколько больно будет погибать в этот раз, что ждёт потом. Никакой опыт, никакая привычка не избавляли человека от животного ужаса, лезущего из древних отделов головного мозга. Никакие «скрытые ресурсы» не спасали от образа вездесущей смерти, которая незримо расхаживала по полям и окопам, решая судьбу тысяч людей.

Грач переносил стресс легче многих, но он не был никакой «боевой машиной». Обыкновенный слабый человек из мягкой плоти, податливой и хрупкой, обладающий всего лишь некими психическими особенностями, позволяющими убивать себеподобных без всякого сожаления и чуть лучшей самодисциплиной, чем у большинства.

Однако мысли о собственной избранности всё равно приходили в эти тягостные минуты, когда артиллерийская бомбёжка выкручивала нервы. Не просто же так он очутился в новом теле, не просто так загадочная чёрная птица указывала путь…

Что-то грохнуло над головой с такой силой, что потолок хрустнул, пробежала по своду трещина, и куски кирпича посыпались на притаившихся солдат, которые, словно крысы, жались по углам погреба. В пробитые бреши влетели тучи пыли, заслонившие дрожащий свет керосинового фонаря. Подвал наполнился хриплым кашлем и бранью.

– Не могу я больше, братцы! – застонал сквозь зубы тот же самый солдат, который вчера тоже изводился под бомбёжкой. – Выйду, отпустите! Или пристрелите к чёрту!

Нервы подводили парня, и он надломился, стал одним из первых в череде сломленных войной людей, сходящих с ума под невыносимой тяжестью существования.

– Заткнись, – процедил Семёнов, пережидавший обстрел в подвале вместе со всеми. Судя по голосу, его тоже выворачивало от страха. – А то, и правда, пристрелю.

– Ну и пристрелите, вашбродь! А только я не могу уже здесь сидеть!

– Я сказал, заткнулся живо!

– И то верно, всем тут несладко, – пробубнил басом Герасим.

– Так, тихо, тихо, – Грач поднялся с нагретого места и переместился к взволнованному солдату, растолкав сидящих. – Подвинтесь-ка, парни… Спокойно, приятель. Всё будет хорошо.

– Ты откуда знаешь? Нас сейчас завалит!

– Не завалит нас. Потолок крепкий. Видишь?

Глухой удар снова сотряс здание, но не так сильно, как предыдущий.

– Не могу больше… Дышать тяжело, – выдавил парень. Он был обычным, ничем не примечательным, имел простое, открытое деревенское лицо, не обременённое образованностью. На лбу его выступил пот, а пальцы до дрожи впились в винтовку.

– Да ты погоди, не суетись, – произнёс Грач умиротворяющим тоном. – Помереть всегда успеешь. Лучше скажи, как звать.

– Ваня звать. А что?

– А меня – Никита. Откуда ты?

– Духовщинский уезд.

– Смоленская губерния?

– Да. Всем мы оттуда, половину села забрали…

– А я из самого Смоленска. Мой дед из деревни, тоже откуда-то оттуда, а мать в город переехала. Давно служишь?

– Недавно. Как началась война, так и призвали.

– Женат?

– Женат… – Ваня вздохнул, опустил голову и поморщился, словно от боли. – Год назад поженились. Когда призвали, жена на сносях была.

– Первенец?

– Ага.

– Мальчик, девочка?

– Да не знаю я… – очередной близкий удар заставил всех вздрогнуть, а Ваня поднял полные ужаса глаза к потолку. – Вот-вот разродиться должна… А я тут сижу.

– Ничего, увидишь ещё первенца. Письма-то друг другу пишете?

– Нет, пока ещё не писал. Думал, надо бы… а времени всё нет.

– Ну так напиши.

– Что, прямо здесь?

– Ну. Грамоту знаешь?

– Маленько знаю.

– Вот, и время-то как раз свободное выдалось. Бумага, карандаш есть?

– Нету бумаги.

– Сейчас найдём, – Грач вспомнил, что у него в ранце завалялись тетрадка и два химических карандаша. Никита прихватил их с собой на всякий случай то ли для писем, то ли стихи подумывал калякать, но теперь было не до лирики.

Ваня взял вырванный листок и карандаш и стал медленно выводить буквы, а после первого предложения остановился и задумался. Он больше не скулил, дело отвлекло его от нарастающей паники. Грач же откинулся на стенку и слушал, как на поверхности ухают разрывы, то близкие, то далёкие. Ему как будто и самому стало легче. Но раздумья бродили в голове, тяготили мысли о том, сколько раз ещё в будущем придётся часами дрожать под непрекращающимися артиллерийскими ударами, если доживёт, конечно. Скоро это станет обыденностью. Пора привыкать.

Как и вчера, обстрел прекратился внезапно, и наступила звонка тишина, нарушаемая покашливанием людей в тусклом подвале.

– Прекратилось, что ли, ребят? – удивился вестовой Егоров.

– Держи карман шире! Сейчас германы попрут в штыковую, – рассудил другой.

Подпоручик подскочил к амбразуре, высунулся наружу с биноклем. Остальные продолжали сидеть в тяжёлом, мутном ожидании, вдыхая густую пыль.

– Так, всем – к оружию! Приготовиться к отражению атаки! Быстро, быстро! – прокричал Семёнов.

Грач отреагировал в числе первый.

– Герасим, Пётр, Захар, давай живо за пулемёт. Вытаскивай! – он сам ухватил за ногу салазок, остальные резво подскочили помогать, и все вместе одним рывком поставил оружие у амбразуры.

А со стороны немецких позиций ревело дружное «хура», сквозь которое пробивались воодушевляющие крики офицеров: «Ворвартс! Хох! Хох!»

Прочие солдаты, подгоняемые ротным, ринулись в окоп, куда теперь можно было попасть напрямую из подвала.

Ствол в толстом кожухе высунулся в амбразуру, лента была заряжена. Грач подвинул заранее приготовленный ящик, уселся за пулемёт, извлёк из чехла бинокль и принялся наблюдать за полем. Длинный Герасим, как и договаривались, встал сбоку, чтобы направлять ленту, Пётр и Захар присели на корточки позади, ожидая распоряжений.

Германцы снова шагали по вытоптанным посевам. Их крошечные серые фигурки пёрли разреженным строем на фоне пасмурного неба. Занялась ружейная перестрелка, где-то левее проснулся пулемёт соседней роты. Семёнов тоже прильнул к амбразуре, уткнув в глаза бинокль.

– Чего не стреляешь? Не видишь, идут, – подпоручик нервничал.

– Погодите, пустим поближе, – Грач тоже ощущал мандраж предстоящей схватки, но, как всегда, сохранял внешнюю невозмутимость. – Патронов у нас мало.

– Да близко они уже, близко!

– Ещё нет. И вообще, советовал бы вам сменить позицию, ваше благородие. По пулемёту будут бить в первую очередь.

Семёнов не ответил, но и не ушёл, только ещё отчаяннее стал всматриваться в бинокль. А Грач ждал – ждал, пока цепь подберётся настолько близко, чтобы не осталось возможностей промахнуться. И дождался.

– Ну всё, поехали… – Грач выдохнул и зажал гашетку.

Железная машинка застучала веско и обстоятельно, задрожали ручки в стиснутых пальцах, зазвенели падающие на пол гильзы. Отсекая очереди по три-четыре патрона, Грач вёл ствол слева направо, ловя на мушку фигурки наступающих. Словно коса прошлась по строю. Грозный победный клич сменился истошными воплями и визгом раненых. Кто-то упал, нашпигованный пулями, кто-то залёг, прячась от опустошающего, кинжального огня.

– Да! Так их! Так их! – радостным басом орал Герасим. – Давай, Никита, бей их!

– Остановились! Они остановились! – почти по-детски радовался молодой Пётр, выглядывая из-за плеч товарищей.

Метров сто оставалось пройти германцам. Дальше они продвинуться не смогли. Грач наблюдал, как люди ворочаются и ползают по полю, забиваясь в складки местности, словно черви, и работал точечно, по два, по три патрона.

Но тут выяснилась одна неприятная деталь: пулемёт без смещения станка поворачивался на относительно небольшой градус. Сектор обстрела был мал. Противника справа достать не удавалось, слева же обзор загораживали развалины амбара, от которого после утренней бомбёжки остались лишь огрызки стен, дымящиеся среди испещрённого воронками пейзажем. И за этим укрытием скапливались солдаты противника, прячась от автоматического огня.

Из окопов донеслись голоса:

– Они отступают!

– Отходят!

– Давай, гони их! Подбавь огоньку!

– Что, обосрали портки?

– Молодец, Родионов! – воскликнул подпоручик, хлопнув Грача по плечу. – Ты их остановил!

Немецкая цепь бросилась прочь разрозненной гурьбой: кто ползком, кто пригнувшись. Их провожали весёлые винтовочные хлопки. На этот раз германцы сломались совсем быстро, да и было их гораздо меньше, чем во время прошлых атак. Обороняющиеся ликовали.

Но Грач радоваться не торопился. Чутьё твердило, что настоящие проблемы ещё впереди. Не могло всё закончиться так быстро. Эта атака походила на отвлекающий манёвр. Враг наверняка готовил сюрприз.

Больше половины ленты опустело. Грач пытался экономить, бил короткими очередями. Если бы засадил длинными, истратил бы всю ленту, а поражённых целей вряд ли стало бы больше. Но было раннее утро, впереди предстоял долгий, жестокий день, требующий много сил и патронов.

Справа, оттуда, где городская улица перетекала в сельскую дорогу, донёсся далёкий рёв толпы, что заставило Грача насторожиться. Он уже знал, как звучит массированное пехотное наступление.

– Ваше благородие, правый фланг, – проговорил Грач. – Что происходит на правом фланге?

– Да я почём знаю? Не вижу отсюда, – ответил Семёнов.

– Слышите?

– Что слышу? Ты о чём?

– Что-то на правом фланге происходит. Возможно, атака. Надо узнать.

Семёнов прислушался к доносящимся звукам, и его губы под едва чернеющими, юношескими усиками плотно сжались.

– Проклятье, – прошептал подпоручик и крикнул. – Егоров! Егоров, беги на правый фланг! Узнай, что у Чистякова!

Вестовой выскочил в окоп через пробитую дыру и скрылся из виду. А Грач снова подумал о том, что не хватает рации или банального полевого телефона. Пока ординарец добежит туда, пока – обратно, время будет упущено, и это не говоря уже о том, что посыльный может просто-напросто не дойти туда, куда надо. Шальная пуля, осколок – и важное донесение потеряно.

– С фланга обходят, – предположил Грач, прислушиваясь к нарастающим звукам боя – пока ещё далёким, но уже устрашающим своей неизбежностью. – Кто на правом фланге?

– Унтер-офицер Чистяков, – взгляд Семёнова устремился на Грача, словно на последнюю надежду.

– А ещё кто? Какое подразделение, кроме нашей роты?

– Я не знаю, кто прикрывает фланг.

– Так там же Невский полк. Вы говорили, они вчера атаковали севернее.

– Какой невский полк? Они уже отступили давно.

– Хреново, – Грач высунулся через амбразуру, попытался высмотреть, что творится справа, но не увидел ничего, кроме стелющегося по полю дыма и руин соседнего здания. А в небе – как раз в той стороне, откуда доносился гул голосов и оружия – парила чёрная птица, и словно предупреждая своим появлением о надвигающейся угрозе. – Ваше благородие, надо отходить.

– Что? Куда отходить? Нам приказано быть здесь!

– Нужно забрать патроны и еду. Пулемёт бросать нельзя. Ещё пригодится. Помните, что я говорил? Отходим на более выгодные позиции. Или в плен хотите?

– Да погоди ты! Давай вестового дождёмся!

– Разрешите, всё подготовлю. Лишним не будет.

– Хорошо, давай! – в словах подпоручика сквозила нервозность. Он и сам плохо понимал, что делать. Чувство долга боролось с нежеланием торчать на безнадёжной позиции в ожидании неминуемой смерти.

В подвале, кроме пулемётного расчёта и подпоручика со вторым вестовым, никого не было. Все распределились по окопам, поэтому подготовкой занялся Грач со своей командой. Все четверо спешно набивали сухарные сумки пачками патронов и немецкой тушёнкой, а Семёнов опять прильнул к пролому в стене, пытаясь с помощью бинокля увидеть хоть что-то из происходящего на фланге.

Не прошло и пятнадцати минут, как в подвал ворвался Егоров и закричал:

– Ваше благородие! Там германцы! Они с фланга наступают! Их много!

– Где… где Чистяков?

– Отступают! Все бегут!

– Так… – глаза подпоручика в панике забегали перед собой. – Так, что делать… Дьявол!

У Грача внутри всё сжалось. Поражение было неминуемо. По логике ведения манёвренных боевых действий удар во фланг считался наиболее эффективным приёмом, сработал он и сейчас. Германцы не стали биться лбом в стену, они обошли и атаковали там, где оборона была наиболее уязвима.

– Приказывайте отступать, – сдержанно проговорил Грач, тоже начиная нервничать. Перед глазами замаячила перспектива плена, которая совсем не грела душу. С пулемётным расчётом враг возиться не станет: снайперов и пулемётчиков ненавидели всегда. Ни тем ни другим в случае попадания в лапы врага милосердия ждать не стоило.

– Ладно, всё, уходим. Берите пулемёт – и за мной! – Семёнов высунулся в окоп и стал кричать, что надо отступать.

Грач и остальные номера расчёта похватали дополнительные сухарные сумки, трещащие по швам от патронов и тушёнки, ранцы, винтовки, шинели. Пётр и Захар подняли шестидесятикилограммовую железяку и поволокли по лестнице к выходу, кряхтя и матерясь. Коробки с лентами достались Грачу и Герасиму.

* * *

Перекрёсток, где ещё вчера взвод старшего унтер-офицера Горелова разбил немецкий отряд, преобразился до неузнаваемости. Германская артиллерия разгрызла город, как скорлупу, понадкусала стены и крыши. Один из угловых одноэтажных домиков разворотило попаданием снаряда, мостовую усеивали колотые кирпич, куски досок, обломанные ветки деревьев и вещи, вышвырнутые взрывами из жилых зданий.

Никуда не делись и вчерашние покойники с посеревшими лицами. Они всё так же отдыхали, раскорячившись на земле, и мухи роились над затвердевшими чёрными пятнами на одежде. На обочине лежала детская деревянная лошадка-качалка с обломанными ногами – ещё одна жертва жестокой бойни.

Улицу, что вела к западной окраине, преграждала баррикада из набитых землёй мешков. Её наверняка соорудил четвёртый взвод, но сейчас там никого не было, и только засохшая на булыжниках мостовой кровь напоминала о недавних ожесточённых сражениях.

Холм слева продырявило попаданием тяжёлого снаряда. Теперь там зияла воронка, а один из клёнов повалился и лежал, топорщась корнями. Водонапорная башня лишилась верхушки и печальным огрызком торчала над расколотыми крышами.

Внешняя стена углового одноэтажного домика отсутствовала, и всеобщему обозрению предстали внутренности: комнатка со старым, полосатым диваном на деревянных ножках, напольными часами и сломанным столом. Всё это было обильно посыпано битым кирпичом и сломанными досками. Здание на противоположной стороне улицы уцелело, если не считать пустые рамы, а чуть дальше, горело ещё одно, распространяя дым на всю округу.

Остатки четвёртой роты собрались на перекрёстке. Чумазые оборванцы с винтовками сгрудились между домами, попрятались за бугром. Растерянные, ничего не понимающие лица глядели по сторонам, напряжённо вслушивались в звуки близкого боя.

Подпоручик Семёнов был среди них. Он решил дать бой на краю плотной застройки недалеко от главной площади и спешно объяснял троим унтерам, где разместиться.

– Кузнецов, ты занимаешь правый фланг. Окна, двери, сад… сажай людей везде, где получится.

Горелов находился здесь же. Грач надеялся, что того пришибёт снарядом или шальной пулей, но этого пока не случилось. Вовсе не из-за злости он желал смерти старшему унтер-офицеру, ненависти к тому он не испытывал, а из трезвого расчёта: после всего произошедшего Горелов мог создать Грачу большие проблемы. С решением этого вопроса не стоило затягивать, а с другой стороны, торопиться – тоже.

Пулемётчики подошли последним. Пятьсот метров они промчались без остановки под своей обречённой ношей, и когда добрались, едва не валились без сил. А над головой уже летали случайные пули. Враг был ещё далеко, не рискнув с ходу врубиться в осаждённый город. Однако счёт шёл на минуту.

Грач быстро обработал взглядом развалины, решая, куда ставить пулемёт. Из домов обзор был слишком плох, и единственным удачным местом ему показалась непосредственно мостовая, откуда простреливались улица на всю длину и бугор, через который противник наверняка захочет перелезть.

Семёнов занимался размещением взводов и не обращал внимания на пулемётный расчёт, доверив выбор позиции Грачу, и тот, не спрашивая ротного, стал распоряжаться.

– Пулемёт – сюда! Вот те мешки – тащим! Нужен бруствер.

Все вчетвером скинули вещи возле уцелевшего дома и побежали разбирать баррикаду, чтобы соорудить новую, но в другом месте. Естественной преградой стал большой кусок кирпичной кладки, отброшенной взрывом на мостовую. Вокруг него создали спешное укрепление, перегородившее половину дороги перед самым перекрёстком. Там и спрятали пулемёт, установленный на этот раз максимально низко.

Грач опасался отсутствия прикрытия с тыла, но страхи были напрасны. Площадь с ратушей хорошо просматривались, и если вчера там разгуливали германцы, то теперь стояли военные повозки и мелькали русские зелёные рубахи. Город ещё не пал, и это обнадёживало.

– Пётр, Захар, наблюдайте за тылом, – приказал Грач. – Не хочу, чтобы нас обошли. Герасим, на тебе, как обычно, лента.

– Понял, – кивнул Герасим. – Это запросто!

Выстрелы и свист пуль напомнил о том, что германец уже на подходе. Грач лёг за пулемёт и приподнял голову, наблюдая за происходящим. Винтовку положил сбоку – на всякий случай. В конце улицы сквозь пелену дыма уже виднелись смутные силуэты вражеских солдат.

– Германы идут! – заорал кто-то.

– Все по местам! Быстрее, быстрее! – прокричал подпоручик.

Рота рассыпалась по руинам и домам, что смотрели окнами на север, откуда ожидалось наступление. Десятка два солдат залегли на бугре меж клёнов, хотя Грачу казалась эта затея не слишком удачной. Семёнов прикрепил к своему Маузеру кобуру-приклад и расположился в разрушенном доме. С ним были Данила и ещё дюжина бойцов. Передний ряд лёг, задний встал на колено. Развалины ощетинились штыками.

Грач замер, глядя на дорогу через прицел. Сердце отстукивало тягостный ритм, по лицу и спине струился пот, а сознание сосредоточилось на тех, кто шёл сквозь дым, грозя окончательно смять остатки четвёртой роты.