Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Никите тяжко давалась дисциплина, стрелял он плохо, усердия не проявлял, из-за чего часто нарывался на внеочередные наряды и на стояние под ружьём. Рукоприкладство в роте считалось обычным делом. Что фельдфебель, что старший унтер-офицер Горелов отличались вздорным нравом и тяжёлым кулаком. И хоть Никита старался не нарываться лишний раз на гнев этих «господ», один раз всё-таки получил по зубам, когда задумался о чём-то своём и не успел отдать честь унтеру.

Он ненавидел грубых, неотёсанных унтеров, которые умели только орать и бить в зубы, и всячески пытались выслужиться перед командованием. Отвратительные людишки!

Офицеров он тоже недолюбливал, но по другой причине. Те голос на солдат не повышали, но вовсе не от доброты душевной: просто считали это ниже своего достоинства. Руки тоже не распускали, но и унтеров не ограничивали в «воспитательных средствах». Да и вообще, что ротный (до войны ротой командовал другой капитан), что его заместитель в казарме появлялись нечасто. Они жили на квартирах, постоянно заседали в офицерском собрании за карточными играми, иногда присутствовали на стрельбах, однако солдаты едва ли знали их в лицо.

Сослуживцы же с самого начала насмехались над Никитой, а он отвечал им глубоким, затаённым презрением. Но и в среде полуграмотных крестьян парень нашёл своё место. Те быстро догадались, что его можно просить писать письма вместо себя, а он вначале не хотел, но потом согласился, поскольку догадался за услуги брать плату сахаром, чаем, табаком и прочей ерундой. Как-то раз он даже выменял даже открытку пикантного характера, которую, впрочем, всё равно потом кто-то спёр.

Одно радовало во всей этой утомительной канители: в отличие от большинства, Никите предстояло служить не три, а два года, поскольку такой срок устанавливался для призывников с полным средним образованием.

Но грянула война, разрушившая мечты и чаяния не только Никиты, но и многих других ребят, служивших вместе с ним. О доме предстояло забыть надолго, возможно, навсегда. Началась мобилизация, и всем стало ясно, что дело серьёзное.

Вот только Никита не понимал, зачем нужно драться с Германией, сильно тревожился по поводу происходящего и совершенно не разделял того патриотического подъёма, который охватил общество Российской империи. Надеялся лишь на то, что война скоро закончится, о чём твердили буквально все. Это не могло продлиться долго. Антанты быстро разгромит врага, и к Новому году армии вернутся домой.

Имели место и не самые оптимистичные настроения, особенно среди солдат постарше, семейных. Робкие голоса тихо меж собой твердили, что для простого мужика нет никакого проку в войне. В городе же, по слухам, царило чёрт знает что. Народ гулял, словно перед светопреставлением, несмотря на вступивший в силу сухой закон. Прибывшие мобилизованные разгромили половину магазинов вдоль улиц, пока шли в расположение. Их едва удалось утихомирить стрельбой.

Один из немногочисленных грамотеев как-то раз высказал мнение, что война выгодна Франции, по чьей указке действует государь император, но никак не России. Никита сразу же ухватился за эту идею. Он мало что смыслил в мировой политике, но был вольнодумцем, а вольнодумцам не полагалось одобрять решения царского правительства.

С тем образованным солдатом Никита общался больше, чем с другими, от него постоянно узнавал что-то интересное. Но, чтобы избежать отправки на фронт, тот тип заработал где-то гонорею и угодил в венерический госпиталь.

Перед отправкой на фронт полк построили на плацу вместе со всей первой дивизией. Приезжало корпусное командование – генералы Пестич и Мартос. Затем дивизия срочно выдвинулась в Виленское воеводство. Начались мытарства.

Никто не знал, как долго продлится война, как много пожрёт жизней, сломает судеб, никто не понимал, сколь тяжелы будут последствия для стран, втянувшихся в мировую мясорубку. Все верили в лучшее, но надежды таяли на глазах.

Грач же был другим. Для него не существовало слова «мир», война стала его неотъемлемой частью, его работой и жизнью. Закинь его судьба на гражданку, он не знал бы, чем заняться, и помер бы со скуки. Какой бы жестокой и бесчеловечной ни казалась «пиджакам» его профессия, ему она нравилась, хотя в этом он никому никогда не признавался, чтобы не сочли за психопата. Вот только ни одна война не обходилась без таких, как он.

Впрочем, было у него с Никитой и кое-что общее. Он тоже много читал в свободное время, да и свой труд считал в определённой степени интеллектуальным. В его работе тоже требовалось думать, анализировать, рассчитывать.

Но почему случилось переселение, Грач понять не мог, сколько ни размышлял. Оно не укладывалось в рамки его представлений о действительности. Кто-то считал, что после смерти сознание исчезает, кто-то – что душа попадает в ад, рай или перерождается в другом существе или вовсе – в предмете. Но не так, не в теле взрослого человека.

Однако заниматься пустыми философствованиями и мучить себя сомнениями и пустыми загадками Грач не любил. Ну попал и попал – с кем не бывает. Гораздо больше его волновал вопрос, чем заниматься в новой жизни. Способы ведения войны в эти временам ему казались довольно дикими. Он не привык ходить в атаку в плотном строю и играть роль пушечного мяса. Он предпочёл бы вернуться к своей прежней работе.

А как обстояли дела со снайперским ремеслом в четырнадцатом году? Имеющиеся знания подсказывали, что никак. Не было тогда снайперов в том виде, в каком они получат распространение позже. Причём в русской армии их официально введут в войска лишь в двадцатых годах.

В Германии снайпера появятся раньше, возможно, уже в пятнадцатом году. Значит, у немцев можно разжиться винтовкой с оптическим прицелом, и, в идеале, внедрить метких стрелков у себя. Но до этого надо ещё дожить.

* * *

В темноте солдаты выбрались к некоему населённому пункту – видимо, той самой деревне, которую брали днём. По пути за ротой увязались другие разбредшиеся по лесу бойцы, среди них оказались два офицера из пятой роты и старший унтер-офицер Горелов, ведший за собой десяток бойцов, в том числе двоих раненых.

Возле деревни царила суета. Сюда как раз добрался обоз первого разряда, и повсюду толклись телеги, лошади и люди, мелькали огни ручных фонарей, воняло гарью. В поле виднелись бесформенные кучки – тела воинов, павших в ходе дневной атаки. В чернеющее небо поднимались столбы дыма, а горизонт раскрасился багровым заревом, грозно мерцающем над кромкой леса.

У дороги какое-то подразделение ковыряло окопы, глядящие в сторону тыла, откуда очень скоро могли нагрянуть германцы, преследующие отступающих. Ближе к домам отдыхали солдаты, но кто они, было решительно неясно: то ли те, кто сбежал из-под обстрела, то ли резерв.

– Бойцы, какой батальон? – спросил капитан пятой роты, волочивший ноги среди тех, кто шёл вместе с подпоручиком Семёновым.

– Первый, – ответили из толпы отдыхающих.

– Чёрт… Штаб полка где? Видели?

– А кто ж его знает?

– Отвечай как положено! Батальонный где?

– Где-то тут, ваше благородие. Никто не знает, вот вам крест, не вру. Сами только прибыли.

– Рота – стой! Привал! Ружья – в козлы! – приказал подпоручик, немного пришедший в себя после потрясения и осознавший свою новую роль. – Вот ты, – он ткнул в одного из солдат. – Разузнай, где тут командование батальона.

Боец сказал «слушаюсь» и поплёлся исполнять приказ. Другому Семёнов велел найти кухню и патронные двуколки. Остальные развалились у телег, сгрудившихся возле крайнего дома.

Грач скинул с себя поклажу, повалился на траву вместе с остальными. Натруженные мышцы ныли и пульсировали, всё тело горело. Боль в голове не проходила. Рубаха и исподнее промокли от пота, сапоги до сих пор не высохли после реки, и мокрые портянки ещё сильнее натирали ноги.

Мучил вопрос: что дальше? Что ждёт это побитое воинство? Боеспособность была на нуле, офицеров почти не осталось, а солдаты за последние часы видели столько смертей и ужаса, что вряд ли имели волю продолжать свой обречённый поход. Они хотели лишь одного: закончить для себя мучения любым способом.

Но Грач сдаваться не собирался. Чтобы не пасть духом, он думал о разном, в том числе о возможных вариантах обороны при отступлении. Вспомнил город, через который полк проходил днём. Если закрепиться на улицах, грамотно разместить пулемёты и огневые точки, враг обломает зубы. Чтобы выковырять солдат из городских построек, немцам придётся подвести артиллерию, но гаубиц у него, судя недавнему обстрелу, не так уж и много, а укрыться от шрапнели в каменных зданиях легче, чем в открытом поле.

Подпоручик сидел на земле, прислонившись спиной к колесу телеги. Он закрыл глаза и, казалось, спал. Грач посчитал нужным поделиться своими соображениями с единственным офицером роты. Было мало надежды, что тот воспримет всерьёз предложения простого солдата, однако стоило попытаться. Семёнов казался довольно мягкотелым и легко поддающимся влиянию.

– Господин подпоручик, – Грач подошёл и присел на корточки. – Разрешите обратиться.

– Чего тебе? – устало проговорил парень.

– Всё думаю, как нам быть. Ситуация непростая. Отступление может закончиться катастрофой. Есть кое-какие соображения, что делать дальше, но для этого потребуются соответствующие приказы.

– Что прикажут, то и будем делать, – в словах подпоручика звучали усталость и апатия.

– Мы шли сюда через Хохенштайн, – Грач продолжал, хоть и видел отсутствие к своим словам интереса. – Город находится недалеко, насколько помню. Мы могли бы укрепиться там и остановить германское наступление. На узких улицах легко обороняться, а противнику штурмовать каменные здания будет непросто. От шрапнели – хорошее укрытие.

– Если прикажут. От меня ничего не зависит.

– На тех, кто наверху, полагаться не надо. Людей ведёте вы, вам и думать.

– Учить меня собрался? – взгляд подпоручика слегка оживился, уставившись на дерзкого солдата.

– Да вы и без меня учёный. Я так… высказываю соображения. Изложите идею вышестоящему офицеру. Вы же понимаете, в поле нас всех положат. Ну или они просто разбегутся, – Грач кивнул на отдыхающих, обессилевших вояк. – В городе – надёжнее. Посадить пехоту по домам, поставить пулемёты на выгодные позиции – и можно долго отбиваться. Заманим немцев на улицы и будем валить. Нехорошие у меня предчувствия, господин подпоручик. Солдаты деморализованы, думают уже сдаваться. Надо что-то делать.

Грач не представлял, что получится на практике из его замысла. Он не сидел в штабе и не располагал всей полнотой информации. Он исходил из собственного опыта, который сформировался в другое время и других условиях, при иных способах ведения войны.

Более того, он понятия не имел, как разворачивались события в прежней версии истории. Знал лишь одно: начавшееся отступление скоро выльется в разгром двух армейских корпусов. Возможно, так же случится и сейчас, а, возможно, нет, ведь даже малейшее нарушение череды событий может вызвать цепную реакцию, которая приведёт к глобальным подвижкам. Впрочем, он не надеялся перекроить полотно истории, его интересовало лишь одно: уцелеть.

Рядом, словно тень, скользнул солдат, ранее отправленный на поиски штаба полка:

– Ваше благородие, я батальонного нашёл. Вас вызывают.

Семёнов поднялся, поправил мундир, фуражку, шашку на поясе и приказал:

– Веди меня к нему. Горелов, ты – за старшего!

Глава 7

Полевая кухня остановилась перед деревней. Едва Горелов узнал об этом, как поднял роту и приказал идти «на штурм». Это было единственный приказ, который солдаты поддержали единодушно.

Практически в полной темноте гудящая толпа обступила котёл на больших деревянных колёсах, от которого тянуло запахом похлёбки. Оголодавшие воины наседали со всех сторон, а взводные и отделенные, вместо того, чтобы сдерживать подчинённых, сами лезли вперёд, толкаясь локтями. Гам голодной гурьбы разбивался выкриками.

– Осади!

– Куда прёшь? Какая рота?

– Все в очередь! В очередь, сукины дети!

– Чо ты сказал? Ща шею намылю!

– Не напирай! Всем достанется!

– Не хватит на всех!

– Давай, давай, проходи, не мешкай!

– Уступить офицеру!

– Наша очередь! Здесь наша очередь! Пошли вон! – гремел хриплый, яростный бас унтера Горелова. – Ты куды полез, морда!

Разрозненные части первого и второго батальонов, собравшиеся в деревне после хаотичного отступления рвались к горячей пище. Казалось, народ вот-вот устроит драку за котелок с супом.

Грач тоже участвовал в давке, держа наготове котелок. На него напирали сзади, слева и справа. Сам же он подпирал Курощупова, что проталкивался впереди. Желудок торопил, но очередь двигалась медленно. Разные нехорошие мысли вертелись в голове: что еды может на всех не хватить, или что германец ударит из пушек в центр толпы. Оттого становилось ещё тревожнее.

Тем не менее гул канонады утих. Обстрел прекратился, артиллерия взяла паузу, как и само сражение. Германские войска не преследовали отступивших, и у тех была впереди ночь, чтобы укрепиться на занятых рубежах и приготовиться к очередному акту кровавого действа. Только вот рассвет наступит скоро, и солдаты, вероятно, не увидят отдыха.

Четвёртая рота, наконец, прорвалась к походной кухне. Грач, не веря своему счастью, добрался до заветной цели. В котелок плюхнулось что-то жидкое, пахнущее мясом. Подняв похлёбку над головой, чтобы не пролить, Грач выдавился из человеческой гурьбы на свободное пространство.

В котелке плескалось варево из крупы, овощей и мяса. Складывалось впечатление, что повар просто свалил в кучу всё, что попалось под руку, обильно сдобрив солью. Но слипшийся от голода желудок и такому яству был рад.

Люди, выбираясь из очереди, тут же начинали закидывать похлёбку в рот, словно боясь, что её у них отберут. Грач же, предпочитая сохранять человеческий облик даже в такие минуты, отошёл подальше, уселся на траву и стал медленно, с расстановкой поедать ужин. Соль отбивала всякий вкус, но, возможно, это было к лучшему.

Короткий, быстро нарастающий свист рассёк воздух. Снаряд рванул где-то в деревне. Напирающие на походную кухню мужики с воплями и руганью бросились врассыпную и попадали на землю. Кого-то в суматохе сбили с ног, кто-то разил свой ужин, кто-то вскричал в отчаянии:

– Опять по нам лупят!

– Да что же это такое! Поесть не дадут, ироды!

Грач вздрогнул, но ложиться не стал. Прислушался – новые снаряды не падали – и продолжил размеренно, неторопливо ужинать. Столпотворение можно было накрыть парой залпов орудийной батареи, но Грач решил, что проклятые немцы не испортят ему ужин.

На какое-то время всё затихло. Но едва солдаты стали подниматься и заново собираться возле кухни, как рванул ещё один «чемодан», но только чуть дальше. Опять все повалились, и на этот раз не вставали долго. Однако продолжения не последовало. Выпустив два снаряда, враг успокоился.

Впрочем, нормально поесть всё равно не дали: Горелов приказал возвращаться на прежнее место, и тут уже возразить не получалось, пришлось идти. Осматривая гурьбу мужиков, волочащихся по полю с котелками в руках, Грач пытался подсчитать, сколько человек осталось в роте. Пока не набиралось и сотни, однако это не значило, что все прочие погибли, могли и в лесу заблудиться, и в плен попасть. В любом случае толку от них теперь было мало.

Рота расположилась на прежнем месте. Не прошло десяти минут, прибежал Семёнов, который как ушёл к батальонному командиру час назад, так и торчал там всё это время. Горелов поднёс ему взятую про запас похлёбку, подпоручик быстро опустошил котелок и скомандовал:

– Четвёртая рота, привал окончен! В колонну по четыре – становись!

Другие офицеры тоже подняли солдат. Ночная поляна пришла в движение. Сбившаяся в кучу человеческая масса стала вытягиваться вдоль дороги, ведущей в обратном направлении. И, вклиниваясь между марширующими частями, пробивались в тыл обозные повозки, чтобы не попасть в лапы неприятеля.

Мимо пронеслась армейская двуколка, да так близко, что чуть не задела крайних солдат. Те матом проводили невнимательного возницу. А подпоручик и унтеры торопили, словно боялись куда-то опоздать, и Грач понял, что ситуация не слишком хорошая.

* * *

Город молчал. Дремали опрятные домики, сгрудившиеся вдоль тесных, каменных улиц, на главной площади спала ратуша. Витрины тонули во мраке, балкончики и тротуары пустовали. Жизнь замерла до рассвета.

И в этот безмятежный покой вторглась нестройная колонна солдат, топоча по аккуратной мостовой гурьбой усталых сапог. С лязгом и грохотом катились патронные двуколки, сопровождаемые фырканьем лошадей и нетерпеливыми окриками возниц.

Война пока не затронула этот город. Стены и крыши ещё не имели следов поражения артиллерией, стёкла были целы, а в домах обыденно почивали местные жители, чей непритязательный, хрупкий быт вскоре мог разбиться о новую действительность.

Грач шёл вместе с остатками четвёртой роты, растянувшейся по дороге. Позади громыхали колёса повозки, впереди в темноте покачивался лес штыков. Натёртые ноги в размокших сапогах долбили брусчатку, винтовка и лямки ранца давили натруженные плечи.

Вспоминалось, как днём полк проходил по этим же самым местам, как солдаты вертели головами по сторонам и обсуждали царящую вокруг чистоту, как горожане прятались по подворотням и переулкам и, украдкой выглядывая из-за штор, наблюдали за надвигающимся бедствием в лице грозно марширующей колонны. Русская армия была для них враждебной, её встречали не цветами, а косыми взглядами, и провожали тихими проклятиями в спину.

А сейчас войско возвращалось – уходило побитое, раздавленное, вымотанное бесконечной ходьбой. Удачно начавшееся наступление обернулось разгромом и бегством. Тусклой усталостью подёрнулись взгляды, посерели от пыли лица. Произошли и внутренние перемены. Ещё днём здесь маршировали необстрелянные деревенские мужики, оторванных войной от домашнего очага и мирного труда, а сейчас это были обожжённые первой битвой воины, невольные герои, руки которых уже обагрила вражеская кровь.

И Грач волей судьбы оказался в их ряда. Как и все, он выглядел жалким бродягой в липкой от пота гимнастёрке, навьюченный военным барахлом, под которым прела спина. Он не помнил своего прошлого, не знал, что ждёт его завтра или через неделю, даже не думал об этом, понимая, что смерть – вольная птица, может клюнуть в любой момент. Он, как и все, чудовищно устал от постоянных пеших маршей, от стрельбы, от жестокого артиллерийского огня. Контуженая башка до сих пор раскалывалась.

Рота встала на вокзале. Люди набились в душном помещении так, что яблоку некуда было упасть. Стелили на пол шинели и ложились прямо на них, подсунув под голову ранцы, а под бок – винтовки. Каждый боец тащил с собой полотнище палатки и колышки на случай, если понадобится разбить бивак, но сейчас такого приказа не поступало. Ночёвка обещала быть недолгой, а потом – или бой, или снова марш бросок.

За арочными окнами зала ожидания чернела ночь. Грач расположился почти в самом углу между Курощуповым с одной стороны и Калачовым – с другой. У последнего тоже болела голова после контузии. Подпоручик Семёнов и унтер-офицеры ушли в административную часть, чтобы разместиться в кабинетах.

– Нас туда гнали-гнали сколько дней, теперь обратно гонят, – гундел Блохин, расправляя на полу шинель. – Что за война такая? Ну, господин ефрейтор, что ты там говорил, до Берлина дойдём скоро? Как бы не так, опять в Россию-матушку топаем.

– Да иди к чёрту, – зло буркнул Филимонов, укладываясь на бок. – Я тебе, што, генерал? Откуда мне знать, чего там командование решило. Двигайся лучше, а то ишь разлёгся!

– Господин ефрейтор, мне бы ружьё другое, – робко проговорил Курощупов.

– А у тебя што там стряслось? – ефрейтор обернулся через плечо и укоризненно уставился на парня.

– Да вот… это самое… затвор потерялся.

– Это как ты так сумел?

– Да на предохранитель забыл поставить. Он и выскочил окаянный.

– Тьфу ты, бестолочь. Сколько учили тебя? Вот пойдёт германец атакой, из чего стрелять будешь?

– Виноват. Не уследил.

– Вот и ищи сам себе ружьё. Прибей германца и возьми у него.

– Да как же, господин ефрейтор?

– А што хотел? Как затвор терять – так ты первый, а как германца быть – не дозовёшься тебя?

– Из чего ж он прибьёт германца, коли ружья нет? – усмехнулся один из солдат, лежавших рядом.

– А я почём знаю? Штыком пущай колет. Да и вообще, служивые, не устали, что ли? Мало побегали сегодня? Хлебала завалите к дьяволу. Я – спать.

Болтовня продолжалась недолго. Сказалась общая усталость. Вскоре зал ожидания наполнился храпом и сонной вознёй сотни человек.

Перед тем как лечь, Грач стянул сапоги и с наслаждением размял пальцы. Отсыревшие тряпки хотел развесить сушиться или разложить на полу, но не было места, да и времени могло не оказаться на одевание. Поэтому он заново намотал мокрые портянки, а сапоги положил рядом и накрыл шинелью, чтобы не украли. Освобождённые от плена кожаных голенищ ноги почувствовали себя значительно лучше.

В ранце хранилось чистые портянки и исподнее, но их Грач решил использовать только в крайнем случае. В полевых условиях одежда долго не сохранит свежесть, а наличие запасного белья хоть немного грело душу.

Перед сном он сделал последнее важное дело: снарядил пустые планки-обоймы, чтобы в пылу боя не пришлось заряжать магазин по одному патрону. И только после этого посчитал, что имеет право ненадолго закрыть глаза.

Сон навалился быстро, но он был хлипким, как старая телега: то и дело ломался от доносящихся с улицы звуков. Там всю ночь царила суета: ржали лошади, стучали колёса повозок, постоянно что-то выкрикивали нижние чины. Жёсткий пол наминал бока, тусклые лампы под потолком мешали глазам, потные рубахи и портянки сослуживцев наполняли помещение тяжёлым, смрадным духом.

Едва забрезжил рассвет, роту построили перед вокзалом. Над просторами показались первые лучи солнца, предвещающие очередной трудный день, по земле стелилась знойная утренняя дымка. Над небольшой площадью разносился человеческий гомон.

Спящие на брусчатке бойцы, напоминающие своим помятым видом привокзальных бомжей, продирали глаза возле составленных козлами винтовок, сновали туда-сюда обозники с вёдрами и сеном и вестовые, стоял галдёж на всю округу. Здесь скопились десяток повозок. Понурые лошади мотали головами и переступали с ноги на ногу в ожидании пучка соломы. Перрон же с обратной стороны здания занимали раненые, коих отступающие успели вытащить с поля боя.

Вокруг обсаженной деревьями площади стояли одноэтажные постройки с немецкими вывесками. Дальше простирались поля и пастбища. Центральная часть Хохенштайна, через которую рота проходила ночью, сгрудилась левее нагромождением крыш. Сам же «вокзал» скорее походил на небольшую железнодорожную станцию, кое он, по существу, и являлся: небольшое здание из красного, не облицованного кирпича органично вписывалось в уютный, чистенький пейзаж немецкой провинции.

Нормально выспаться не удалось, но Грач и не ожидал большего. Отдых длился едва ли часа четыре, а потом старший унтер-офицер Горелов стал драть глотку, поднимая бойцов с их жёсткого ложа. Новый день предвещал новые мытарства. Кому-то снова предстояло умирать. Возможно, солдаты предпочитали об этом не думать, но гул артиллерии, проснувшейся с рассветом, неумолимо напоминал о грядущем.

Всё тело болело, ломили стоптанные ноги. Но все мысли Грача занимала предстоящая битва и то, прислушается ли начальство к его словам. Город с его каменными зданиями и тесными улицами мог стать настоящей крепостью, надёжным узлом обороны на пути врага, но получится это лишь в том случае, если защитников поддержат пулемёты и пушки. Иначе две-три сотни невыспавшихся, голодных мужиков с винтовками недолго просидят под огнём германских гаубиц, которых – в этом уже все успели убедиться – с лихвой хватало, чтобы обратить в бегство целый батальон.

Со вчерашнего дня людей в роте поприбавилось. Подтянулись отставшие, нашлись заблудившиеся. Но этого всё равно казалось недостаточно. К вокзалу прибились также остатки других рот, но не все знали, где их командиры, поэтому пребывали в дезорганизованном замешательстве.

Возле зелёных армейских повозок толпилось другое подразделения, тащившее ящики с боеприпасами. Горелов позвал с собой Филимонова и всё первое отделение и решительно направился к одной из стоящих у обочины двуколок.

– Давай, тащи патроны, – велел унтер и первый же схватил за ящик. – Быстрее-быстрее! А то стрелять нечем будет!

– Э, куды тащите? – возмутился возница, подбежавший на шум. – Хто приказал?

– Куды, куды… На кудыкину гору! Это ж обоз третьего полка?

– А какого же ещё?

– Ну а что тогда? Ротный и приказал. Кому ты это добро привёз? Солить, что ли? Мы полдня уже воюем, патроны заканчиваются. А ну, ребята, чего ждём? Ящики бери!

Грач с Курощуповым вытащили из повозки патронный ящик и понесли к вокзалу, где стояла рота. Филимонов и другие парни из отделения, сократившегося до семи штыков, сделали то же самое. Коренастый богатырь Алпатов подхватил аж два ящика – по одному в каждую руку. Этот бородатый мужик, ничем с виду непримечательный, до сих пор держался бодрячком. Его тоже выдернули из деревни по мобилизации, таким к тяжёлому физическому труду было не привыкать.

Возле здания солдаты вскрыли тару и вмиг растащили содержимое по своим сумкам, оставив на площади лишь пустые ящики и вскрытый цинки. Грач патроны впустую не тратил, поэтому его боезапас пока и не думал заканчиваться: в патронташе лежали готовые обоймы, четыре пачки отягощали ранец. Но он всё равно прихватил с собой дополнительные пачки, предвидя перебои со снабжением.

– Рота, в две шеренги – становись! – крикнул оказавшийся рядом подпоручик.

Солдаты построились. Они смотрели на поручика с тягостным ожиданием: что скажет, куда поведёт? Гадали, что уготовило им начальство: драться насмерть или выбивать сапогами пыль из дорог. Молодое лицо Семёнова выражало строгую сосредоточенность, словно у человека, которому поручили крайне ответственное задание.

– Первый батальон, наша задача – занять позиции перед городом, – отрывисто объявил Семёнов. – Германцы будут здесь уже скоро, надо быстро окопаться и быть готовыми отразить атаку, – помолчав, подпоручик добавил. – От нас зависит успех всей операции. Если отступим, враг разобьёт корпус и пойдёт на русскую землю. Не подведите, братцы. Надо выстоять. Таков приказ.

По строю пробежал неуверенный ропот, в котором чувствовалась обречённость. Никто не хотел снова вступать в бой, все помнили вчерашнее столкновение, закончившееся ужасными потерями. Гром тяжёлых орудий, бьющий по ушам и мозгам, до сих пор не выходил из памяти. Однако противиться приказу бойцы не посмели.

Грача же насторожили слова о том, что надо окапываться за городом, тогда как ему казалось более разумным – устроить опорники в домах. В его время делали именно так.

– Рота, нале-во! – рявкнул прорезавшимся командным голосом молодой подпоручик.

И опять походная колонна поплелась лесом штыков по улице немецкого городка, но на этот раз – к окраине, где предстояло рыть окопы.

Подпоручик Семёнов шагал впереди справа от строя, его фигура возвышалась на полголовы над низкорослыми нижними чинами, большинство которых происходили из деревни и отличались маленьким ростом из-за скудной пищи и тяжёлого труда с ранних лет. Новое тело Грача также оказалось гораздо ниже прежнего: штык поставленной прикладом на землю винтовки Мосина доставал ему почти до макушки, то есть рост был метр семьдесят с небольшим.

Солдаты шли через поле по заросшей грунтовке, ведущей к отдельно стоящим домикам вдали. Слева раскинулись сады за палисадниками и живыми изгородями. Солнечный свет заливал теплом посевы, далёкие крыши домов, ровные ряды зелёных насаждений. От этой картины веяло духом неторопливой, провинциальной, жизни, в которую настойчиво лезла война своими грязными сапогами и костлявыми пальцами.

Вчера, когда полк выполнял марш бросок, мужики с интересом разглядывали улицу чужого городка. Никита тоже разевал рот по сторонам, поскольку прежде не бывал за границей. Грач же осматривал местность вовсе не из праздного любопытства: он оценивал каждый двор, каждый дом с точки зрения организации обороны или засады.

Однако подпоручик явно не собирался останавливаться в городе, он вёл людей в чистое поле, где их запросто могла накрыть шрапнель. Подобная тактика наверняка имела под собой некие соображения, например, опасения оказаться погребёнными под завалами во время артобстрела, но Грач местные способы ведения войны не понимал. Ему они виделись устаревшими и не всегда эффективными, хотя он и отдавал себе отчёт, что с имеющимся вооружением ничего лучшего придумать, возможно, и не получится.

А вот что он хорошо знал, так это свою работу. Опытный глаз заметил водонапорную башню, торчавшую над крышами метрах в пятистах слева. Она могла оказаться полезной. Над ней, словно специально, кружила крупная чёрная птица. И если в прошлой жизни Грач не страдал суевериями, то после чудесного перерождения всякие мистические знаки стали казаться не столь уж невероятными.

Грач вышел из строя и догнал Семёнова:

– Господин подпоручик, разрешите обратиться.

– А, опять ты… как тебя? – поморщился Семёнов, словно его отвлекли от важного занятия.

– Рядовой Родионов.

– Да, Родионов, чего хотел?

– Разрешите напомнить, что будет разумнее разместить солдат не в окопах перед городом, а в окраинных домах. Так люди будут надёжнее укрыты от пуль и шрапнели. А противнику это затруднит штурм.

– Да, ты, кажется, говорил. Но, видишь ли, какие дела, – произнёс Семёнов довольно спокойно. – Мне приказано окопаться в поле за городом, и я приказ нарушить не могу.

– Допустим, выполните приказ, и что дальше? Хотите, чтобы было, как вчера? Мы выкопаем канавку по колено, налетит вражеская артиллерия и перебьёт всех, а остальные разбегутся? Такого результата хотите?

– Знаешь, Родионов, это не твоя забота. Есть приказ, и его нужно выполнить. Тебе заняться нечем?

– Тогда предлагаю поступить следующим образом. Пускай половина роты копает канаву для начальства, а половина занимает дома. Как начнётся атака, все отступят в городскую черту и займут позиции в постройках.

– Родионов, да что такое? Учить офицеров вздумал? – Семёнов стал раздражаться. – Кто здесь ротой командует: ты или я?

– Ну конечно же, вы. Куда уж нам со свиным рылом в калашный ряд. Просто обдумайте мои слова. А ещё, господин поручик, разрешите занять вон ту водонапорную башню. Оттуда видны все подступы к городу. Займусь отстрелом германских офицеров. У меня это хорошо выходит.