Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

– Что-о⁈ Ты ополоумел, сукин сын⁈ – землистая рожа Горелова побагровела. – Руку на старшего поднял, пёсья морда⁈ – он схватил Грача за грудки и стал трясти. – Да я тебя… я тебя пришибу, падаль!

Грач боролся с побуждением приложить хорошим ударом в челюсть разъярённого быка, но чудом удержался. Схватил руки унтера, пытаясь разжать их от своей рубахи.

– Отставить! – по ушам резанул голос поручика Лысовского. – Старший унтер-офицер Горелов, что здесь происходит?

При появлении офицера Горелов отскочил в сторону и вытянулся по стойке смирно. Грач скептически посмотрел на подошедшего, гадая, чего ждать от этого франта в мундире. Вроде по глазам видно, не дурак, но станет ли офицер защищать простого солдата, большой вопрос.

– Вашбродь, рядовой покинул своё место в цепи. Его необходимо отдать под суд! – в безапелляционных обвинениях Горелова звучали подобострастные нотки.

– Фамилия, – поручик перевёл взгляд на Грача.

Тот поправил рубаху, поднял слетевшую фуражку, приосанился и проговорил, как всегда, спокойно и чётко, отмеряя каждое слово, коими предпочитал не разбрасываться.

– Рядовой Родионов, ваше благородие.

– Рядовой Родионов, почему покинул цепь без приказа?

– Вражеский пулемёт не позволял вести наступление. Капитан был убит. Я посчитал нужным проявить инициативу и уничтожить расчёт стрелковым огнём, для чего занял подходящую позицию.

– Кто приказал?

– Никто, господин поручик.

– Так ты без приказа покинул место в цепи?

– Так точно, господин поручик.

– Я ему велел остановиться, вашбродь, – вклинился Горелов, – а он…

– Молчать, – поручик жестом пресёк фразу, и щека его задёргалась сильнее прежнего. – Так это ты, Родионов, стрелял по пулемётчикам?

– Так точно, господин поручик. Ликвидировал германский расчёт, чем обеспечил дальнейшее продвижение роты.

– Я тебя видел. Такой меткий стрелок, что ли?

– Вашбродь, до он со ста шагов в корову не попадёт! – вскричал возмущённый Горелов.

– Молчать, я сказал! – поручик повысил голос. – Рядовой отвечай!

– Так точно, господин поручик. Стреляю хорошо.

– То, что пулемётчиков сбил – молодец. Но приказ нарушать – непозволительно! Ты это понимаешь?

– Так точно, господин поручик.

– Потом с тобой разберёмся, стрелок. Если врёшь, пойдёшь под трибунал.

– Слушаюсь.

– Горелов, сколько человек во взводе осталось?

– Тридцать четыре, вашбродь! – отчеканил унтер.

– Готовьтесь к выходу. Долго рассиживаться не будем. Надо развивать наступление. Назначь троих в разведку.

– Слушаюсь, вашбродь!

Поручик развернулся и зашагал вдоль отдыхающих солдат к повозкам. Он сел на один из патронных ящиков рядом с подпоручиком Семёновым, который подпёр голову рукой и смотрел в землю.

– Что ж ты, пёсья морда, его благородие вздумал обманывать, – проговорил через губу Горелов, провожая взглядом поручика.

– Не обманываю, – ответил Грач. – Можете проверить мои навыки, господин старший унтер-офицер.

– Да разве ж я не видел, как ты стреляешь?

– То было раньше, а то – сейчас…

– Молчать! Его благородие тебя под суд отдаст, но прежде я тебе все зубы повышибаю. А сейчас пойдёшь в разведку, раз малахольный такой.

– Слушаюсь.

– Пшёл прочь.

Грач побрёл обратно к своему отделению. Голова раскалывалась, но боль удавалось притупить, не позволяя ей одержать верх. Самообладание вернулось. Новое тело худо-бедно подчинялось волевым усилиям, хотя было не столь выносливым, как прежнее, натренированное за долгие годы практики.

– Ну что, устроил тебе Горелов взбучку? – спросил сочувственно Филимонов, когда Грач вернулся и уселся рядом с отдыхающими. – А ты ещё и препираться полез сдуру? Разозлил ты господина унтера нешуточно. А неча в бою покидать строй. Куды пополз-то без приказа?

– Пулемёт видел, бьёт? – как всегда, кратко, ответил Грач.

– Ну.

– Я снял расчёт.

Все, кто сидел вокруг, стали усмехаться и удивляться:

– Да ну!

– Брешет!

– Таки и снял?

Они не знали, что сделал Грач, поскольку лежали слишком далеко от того места. Поручик же находился ближе и всё прекрасно видел, хотя вряд ли в пылу боя запомнил солдата, выползшего впереди строя и выбившего вражескую огневую точку.

– Да брось, Никитка, мне заливать-то, – незлобиво произнёс Филимонов с отеческим укором. – Там расстояние было шагов пятьсот.

– Примерно двести восемьдесят метров, – поправил Грач.

– Ты мерил, что ли?

– Слыш, Никит, я не думал, что ты такой брехун знатный, – Курощупов с недоброй ухмылкой лежал на траве, подперев голову рукой. – Зря тебе Горелов зубы не выбил.

– Ещё слово, сам без зубов останешься, – бросил задире Грач, не удостоив его даже взглядом.

– Чо ты там вякнул? – солдат, словно боевой петух, вскочил, ощетинился. – Ты, Никита, не балуй. А то затемню быстро. Расхрабрился, гляжу, шибко? Поди-ка сюды.

Грач устало посмотрел на парня, который ни с того, ни с сего разъярился, как взбесившийся кобель. Неужели придётся драться ещё и с этим? Как будто германцев мало…

Никиту во взводе многие недолюбливали, то ли из-за того, что парень был грамотным и имел полное среднее образование в отличие от большинства личного состава, выходцев из крестьянской среды, то ли из-за его отстранённости, непохожести на остальных. Он с самого начала держался в стороне и мало с кем находил общий язык.

– Э, вы чо это удумали? – Филимонов угрожающе поднялся с места. – А ну, сядь, Игнашка! Сядь, я сказал! Ну? И ты, Никитка… не хорохорься. Чудной ты стал, ей-богу! Никак башку ушибло?

– Ушибло, – подтвердил Грач. – Видишь, ссадина.

Он не пытался играть роль, притворяться прежним Никитой Родионовым, или скрывать свой дар. Ему было плевать, что подумают окружающие, как интерпретируют случившиеся в сослуживце перемены. Наверняка спишут на контузию. На войне всякое случается.

– И это… по уставу обращайся, – предупредил Филимонов. – Забыл, что ли, как надо? Господин ефрейтор, туда-сюда. Ну?

– Виноват, господин ефрейтор, – безразлично ответил Грач.

– То-то же!

Грач не переживал из-за глупой ситуации с унтером или сослуживцами. Он знал, что Горелов долго не проживёт, как Курощупов, как и прочие солдаты, греющиеся на солнышке вокруг. Все они – покойники, и он сам, вероятно, – тоже, поэтому не стоило обращать внимание на пустяки, когда есть дела поважнее. Ссориться с мертвецами – бессмысленное занятие.

Он достал из ранца набор для чистки оружия, отвёл затвор винтовки и уже хотел протереть приёмник, но начавшаяся суета отвлекла его. Приказы, словно хлысты, подстёгивали, сгоняли с мест разморённых летним зноем и усталостью солдат.

– Рота, колоннами повзводно – становись! – поручик выбежал перед подразделением, заложил руки за спину.

– Ну вот, опять нас гонят куда-то, – Блохин с кряхтением поднялся на ноги. – И сколько же ещё маяться-то?

– Сколько положено, столько и будем, – произнёс Филимонов тоже без особой охоты. – Надоть манёвр совершать, чтоб германца бить. Поэтому давай поднимай с места задницу.

– Не побили мы его, што ли?

– Поди, нет. Пруссия-то большая. До самого Кёнигсберга придётся шкандыбать, а то, глядишь, и до Берлина.

– Далече топать, – нервно усмехнулся Курощупов.

– Ну дык, чаво хотел…

– Хорош языками молоть! Взвод, в колонну по четыре – становись! – потребовал Горелов. – В дозор идут Родионов, Курощупов, Баранов. Выдвигайтесь на версту и вперёд и продолжайте движение до соприкосновения с противником.

– Ну, с Богом, – Филимонов перекрестился.

Солдаты тяжко поднимались, взвалили на себя ранцы и скатанные шинели в тягостной необходимости исполнять приказ. Но сетовал мало кто. Всё больше копили внутри свои неуютные думы о будущем.

Разведчикам полагалось идти редким строем перед основным войском и в случае обнаружения неприятеля первыми ввязывались в бой. Их шансы выжить были малы, и, вероятно, поэтому Горелов поставил в передовую линию Грача, чтобы наказать за непослушание или вовсе избавиться от неугодного солдата в строю.

Но Грач расценивал данное назначение, как возможность поработать самому, без оглядки на жёсткие рамки строевых приказов. Там в поле или в лесной чаще не было офицеров, там он мог в полной мере проявить свои таланты, поохотиться.

Дозорные вышли первыми, не дожидаясь остальных. Четыре названных рядовых рассредоточились по полю на расстоянии шагов пятидесяти друг от друга. В это время позади полк под зычные команды офицеров построился повзводно и растянулся в цепь, и роты продолжили движение почти в том же порядке, какой сложился в ходе атаки.

Солнце давно перевалило зенит и плавно катилось к закату. Пахло полевыми цветами и летом. Мирно жужжал шмель, а бабочки и мухи резвились в тёплом воздухе. Тут и там среди скошенного поля зелёными шишками торчали скирды. И только тягостное уханье орудийной канонады напоминало о войне.

Противник пока не давал о себе знать, но далеко впереди бугрились заросли, где могли обосноваться вражеские солдаты. Неприятель мог использовать возникшую заминку, чтобы окопаться и встретить русские войска подготовленными позициям с пулемётами и артиллерией. Вот потому командование и подгоняло уставших людей, пытаясь развивать наступление.

Так Грач рассуждал, плетясь на опухших ногах всё дальше и дальше. Ему казалось странным, что вражеская оборона не имела глубокого эшелонирования, но и это, и многое другое он списывал устаревшие способы ведения войны и на постоянные манёвры, в ходе которых на отдельных участках фронта образовывались бреши.

И тем не менее новое столкновение с частями германской армии могло начаться в любой момент, и Грач постоянно прочёсывал взглядом местность впереди, не забывая контролировать солдат, шагающих слева и справа. Один из них был Курощупов, и с него не следовало спускать глаз: мало ли какая блажь стукнет в голову деревенского дурачка.

Длительные переходы, голод и головная боль ослабили тело, но Грач старался загнать их подальше, не позволить им поработить свою волю. Ему нередко приходилось часами караулить противника в засаде, мирясь с неудобствами, забывая о телесных потребностях. Но вот маршировать днями напролёт, а потом идти в штыковой бой не доводилось ни разу.

Тягот добавляла неудобная амуниция. Чего только стоила скатанная шинель, висящая через плечо, концы которой засовывались в котелок. Рубаха под ней ужасно потела. На ранце же крепилось свёрнутое полотно палатки с колышками, что давало дополнительный вес. Ноги в сапогах с тугими голенищами прели от жары, лопатка, фляга, сухарная сумка болтались на поясе, гремя и мешая движению. Винтовка с примкнутым штыком весила килограмма четыре. Вся эта поклажа до чёртиков надоела. Хотелось одеться во что-нибудь посовременнее, более эргономичное, лёгкое, во что-то такое, что изобретут лет через сто.

Скошенное поле осталось позади. Пропали за кустами и деревьями обозные повозки и крыши домов, и только дымы пожаров по-прежнему чернели на фоне бледно-синего с воздушными перьями облаков.

Образы прошлого плыли перед мысленным взором, сжимали тисками больную голову. На удивление, события из жизни Никиты Грач помнил лучше, чем собственное прошлое, от которого остались лишь случайные, призрачные обрывки.

* * *

Детство Никиты выдалось не слишком радужным. Родился он в Смоленске, в семье почтового служащего. Тот скончался довольно рано, и мать долгое время воспитывала обоих сыновей в одиночку.

Дед по материнской линии был зажиточным крестьянином в губернии, но мальчики его ни разу не видели, поскольку старик с дочерью не общался. Возможно, причиной разрыва стало неподчинение родительской воле, например, в вопросе брака. Подобные ситуации не раз становились центром сюжета в различных классических произведениях. Но точные сведения отсутствовали. Дед по отцовской линии тоже родился в деревне, но переехал в город и служил дворником, пока не помер.

В итоге помощи от родни не было, денег не хватало, мать работала, где придётся, семейство с трудом сводило концы с концами.

Поэтому старший брат Антон, так и не получив полного образования, рано пошёл работать. Устроился на какой-то склад за сущие копейки. Никита тогда только-только поступил в гимназию. Матери же, в конце концов, удалось наняться горничной в купеческий дом, где платили чуть лучше обычного, но семейство продолжало ютиться в крошечной комнатушке.

Когда Никите исполнилось тринадцать, мать вступила в брак повторно. Её избранником оказался башмачник Фёдор – бывший унтер-офицер, участник русско-турецкой войны, вышедший из-за ранения в запас. Он был старше матери лет на пятнадцать, хромал на правую ногу и постоянно курил трубку. Он владел обувной мастерской, над которой располагалась квартира из четырёх комнат, куда Родионовы вскоре и переехали.

Возможно, такой шаг матери был продиктован сугубо практической необходимостью вырастить сыновей в человеческих условиях, по крайней мере, в памяти не осталось ничего такого, что свидетельствовало бы о неких тёплых чувствах между ней и Фёдором. Тем не менее поначалу тот нравился Никите. Отчим иногда угощал его и Антона леденцами и часто рассказывал о войне, что вызвало у братьев живой интерес. Время то вполне можно было назвать светлой полосой.

Но хорошее имеет обыкновение быстро заканчиваться. Со временем отчим всё меньше и меньше уделял внимание пасынкам. Старшего он устроил к себе в мастерскую, но они не сошлись характерами. Брат жаловался, что Фёдор постоянно придирается и, в конце концов, сменил работу. Никита же продолжал посещать гимназию, и это башмачнику тоже не нравилось, поскольку тот считал преподаваемые там науки бесполезными. Мать наотрез отказывалась забирать сына или переводить его в другое учебное заведение, на том и сошлись.

Настоящие проблемы начались спустя года два совместной жизни. Дела в мастерской шли неважно. Фёдор часто находился в подавленном состоянии, заявлялся домой злым, выпивал, много времени проводил в компании приятелей за карточной игрой, теряя и без того тяжело достающиеся деньги.

Регулярно разгорались скандалы. Мать попрекала мужа бессмысленными тратами, а тот злился пуще прежнего и порой колотил её. Никита боялся таких ссор. Он закрывался в комнате и молился на образок. Поутру, протрезвев, Фёдор чуть ли не ползал на коленях перед супругой, прося прощения и уверяя, что такое больше не повторится, однако обещания своё он рано или поздно нарушал.

Антон, которому к тому времени уже исполнилось восемнадцать, как-то раз не стерпел и сам набросился с кулаками на «дядю Федю», ударившему в очередной раз мать в порыве пьяной злобы, и поставил отчиму фингал. После этого случая Антон больше не мог жить в квартире, собрал вещи и отправился в Петербург на заработки.

Никита завидовал брату. Он тоже мечтал вырваться из опостылевшего дома, провонявшего перегаром и обувной ваксой. Хотелось свободы. Он думал, что Антон в столице скоро начнёт хорошо зарабатывать, станет важным человеком, ведь там совсем другая жизнь и много возможностей.

В гимназии же Никите не нравилось. Уроки были скучны, а строгие учителя и постоянные зубрёжки латыни и закона Божьего надоедали до смерти. Светлые пятен в той жизни появлялись редко. Бесконечная рутина угнетала, усталость накапливалась. На уроках он сталкивался с безжалостными преподавателями, а дома видел лишь замученную бытом мать и пьяного отчима.

Были, правда, в гимназии два приятеля, с которыми Никите нравилось общаться на переменах или по дороге домой. Один из них подсадил его на стихи. Поэзия в те времена считалась модным явлением: поэты и художники были в почёте среди молодёжи, многие печатались в журналах. Для Никиты стихи стали способом вырваться из мрачных будней, уйти хотя бы ненадолго из гнетущей действительности. Вначале он просто читал всё, что попадалось на глаза, а потом и сам осмелился начеркать свои первые вирши.

Кроме того он считал себя вольнодумцем, хотя старался это не демонстрировать лишний раз, боясь, что его отчислят с волчьим билетом, а если и выражал свои мысли, то лишь в кругу всё тех же двух приятелей.

К окончанию гимназии Никита уже не мечтал идти путём брата. Антону в Петербурге приходилось несладко. Он редко писал письма, но в них высказывался весьма нелестно о столичной жизни: писал про тяжёлое положение фабричных рабочих, про двенадцати-четырнадцати часовой рабочий день и отсутствие выходных, о произволе начальства и штрафах за любой пустяк.

Антон, хоть и покинул дом несколько лет назад, до сих пор снимал лишь койку в комнате, где проживали сразу шестеро рабочих в крайне стеснённых условиях, причём один – с семьёй, но иначе выжить было невозможно: аренда стоила дорого, и ему пришлось бы голодать, вздумай он поселиться отдельно, и уж тем более не смог бы отправлять деньги матери.

Никита по-прежнему мечтал стать «вольной птицей», однако на Антона больше не ориентировался. Он пробовал писать стихи в журнал – их не печатали; думал поступить в университет – у семьи не было денег, да и отчиму не понравилась затея. Тот, казалось, всем своим разумением ненавидел людей образованных и всякого, кому удавалось добиться чуть большего, чем он сам.

После гимназии Никита долго не мог никуда приткнуться, пока, наконец, его стараниями матери не взяли помощником приказчика в галантерейную лавку. Там он торчал с утра до вечера каждый день за небольшие деньги, которых мало на что хватало, и продолжал мечтать о неком великом будущем. Хозяин неплохо к нему относился и иногда давал поблажки, к тому же здесь не требовалось постоянно что-то зубрить, как в гимназии, и жизнь молодому человеку показалась не столь ужасной. А вскоре у тёти – сестры покойного отца – освободилась комната, и Никита за небольшую плату переехал туда, чему был несказанно рад.

Находясь постоянно при книгах, Никита имел возможность почитывать в свободное время. Поначалу это были всё те же стихи, но позже он переключился на более серьёзную книгу, в том числе философию. Знакомство, пусть и поверхностное с философами эпохи Просвещения дало ему веский повод мнить себя интеллектуалом и мысленно возвышаться над окружающими.

И надо же так было так повернуться судьбе, что Никите выпал жребий пойти в армию, о службе в которой они даже не помышлял, искренне веруя, что чаша сия его минует. Его определили в пехотный полк, расквартированный в Смоленске. Это случилось как раз осенью тринадцатого год…

* * *

Разведчики брели среди редких зарослей, то и дело теряя друг друга из виду. Противник по-прежнему никак себя не выдавал, но Грач сохранял бдительность, понимая, что каждый куст, каждая канава может таить засаду.

Спустился к реке, где застыли берёзки в белых нарядах, шелестя мелкими листьями. Речка оказалась крошечной, по колено, и Грач перебрался через неё по пояс в воде, заодно набрал воды в почти опустевшую флягу. До его ушей донеслись далёкие голоса и едва уловимый запах дыма. Леса, раскинувшиеся на пути, прятали множество народу. Он не слышал, на каком языке говорили, но сомневался, что там – свои.

Чёрная птица взмыла с поляны, сделала круг над головой разведчика и упорхнула за лес. Вроде бы не было ничего необычного, но внутри возник некий диссонанс от этой внезапной встречи. «Тёзка?» – подумал Грач, провожая взглядом исчезающую в небе точку. Он не верил в знаки, но сейчас остановился и прислушался.

Деревья зелёными кучами загромождали обзор, ноги путались в высокой, нехоженой траве, обрызганной пёстрыми красками полевых цветов. Надрывались кузнечики, разразившись под вечер сумасшедшим верещанием. Кроме них и ухающего гула вдали не было слышно ничего.

За зарослями что-то мелькнуло. Грач моментально распознал присутствие постороннего. Это мог быть зверь, прошмыгнувший в кустах, или враг, прочёсывающий местность.

Курощупов продирался справа по труднопроходимому участку, немного отстал, огибая прибрежные заросли, и оказался недалеко от Грача. Своими необдуманными, неумелыми действиями парень мог выдать их обоих.

– Тс, – Грач приложил палец к губам.

– Что такое? Германцы? – спросил громким шёпотом Курощупов. В его напряжённых жестах и словах сквозил страх. От былой задиристости не осталось и следа.

– Тс-с, – Грач замахал рукой, показывая, что надо пригнуться и сам сделал то же самое.

Две серые фигуры мелькнули за скоплением берёзок. Детали разглядеть не получалось, но форма, очевидно, была чужая. Грач замер, почти перестал дышать. Он видел врага, а тот его пока не замечали, а слышать мешал далёкий, но постоянный звук канонады. Судя по всему, неприятельские солдаты двигались к реке, навстречу русским частям.

– Германы! Там! – прошептал громко Курощупов, указывая пальцем на мельтешивших за деревьями людей, и направил винтовку в сторону предполагаемого противника.

– Цыц! – Грач состроил злую гримасу, лицом выразив своё отношение к столь безответственному поведения. Деревенский дурак как будто намеренно пытался себя выдать, он не имел ни малейшего понимания, что можно делать в такой ситуации, что нельзя. А его ещё в разведку отправили…

– Чего мешкаешь? – Курощупов растерялся, он не понимал намерений сослуживца. – Стреляй давай!

Парень стал целиться во врага, но неумелый выстрел лишь спугнул бы добычу. Его следовало опередить. Грач встал на колено и направил винтовку в узкий промежуток между деревьями, где мелькнуло пятно цвета фельдграу.