Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Крики разносились над дорогой в суматошной свалке голосов. Солдаты всполошились так, словно их преследовала сама смерть, что было недалеко от истины. Вражеская конница, несущаяся на полном ходу с саблями и пиками как и раз и являлась в настоящий момент воплощением той самой ненасытной костлявой бабы, которая гонялась за людьми по лесам и полям, забирая сотни жизней.

– Кавалерия! Спасайся! – летели над местностью голоса.

Ближайшая двуколка быстро стала набирать скорость под щелчками поводьев, а некоторые возницы резали постромки, вскакивали на спины коней и мчались прочь. Паника распространялась, будто заразная болезнь, и пехота одновременно, не сговариваясь, бросилась бежать. Вместе со всеми поскакал и поручик Данишевский. Капитан же, сидя в седле и удерживаяза поводья взволнованно коня, орал на пробегающих мимо людей:

– Куда, паршивцы⁈ А ну, стоять! Стоять, я сказал! Трусы! Под суд пойдёте!

Но его рычание тонуло в хаосе человеческого смятения. Солдатам внезапно стало плевать на всё, кроме мыслей о близкой смерти под копытами могучих кавалерийских коней и острыми саблями.

Грач оглядывался на бегущих бойцов и не мог понять, чего они так перепугались. Пробирался мерзкий холодок по внутренностям, но паники не было. К дороге подступали деревья плотной толпой, и если залечь среди них и дать залп, кавалерии придёт конец. По лесу кони бегать не умеют. Эта мысль казалась очевидной, но только не тем, чей разум затуманил первобытный ужас, лишив рассудка.

Брошенная двуколка зелёным ящиком замерла на дороге. Мимо промчалась лошадь с волочащимися по земле постромками и седоком на спине, который громким матом разгонял растерянную пехоту. Следом прогромыхала парная двухколёсная повозка. Сквозь топот и голоса прорвался жалобный крик попавшего под копыто солдата. Упряжь вылетела на поросшую деревьями обочину. Треск, грохот и захлёбывающееся ржание ворвались в общую какофонию.

Поняв, что остановить толпу он не в состоянии, капитан перестал драть глотку. Его взгляд упал на Грача, который держался ближе к обочине, чтобы его не затоптали свои же.

– Что, ваше высокоблагородие? Не вдвоём же воевать, – проговорил Грач. – Уходить надо. Только вы как хотите, а я – в лес. Здесь нас быстро шашками зарубят.

Маслов не ответил, сверкнул глазами, развернул и пришпорил коня, гаркнув грозное: «Но! Пшёл!» Грач же, видя творящуюся вокруг неразбериху, нырнул в лес от греха подальше.

Деревья цеплялись за ранец и ремни назойливыми ветками, лезли в глаза, хватали за прилипшую к телу рубаху. Ноги запинались, подлесок вставал на пути непроницаемой стеной, тяжесть на собственном горбу становилась нестерпимой. Здесь не было твёрдого покрытия, помогающего держать темп.

Грач вынул из ранца Люгер, заткнул за пояс. Случится стрелять – пригодится всё, особенно в лесу, где дистанция ведения огня ничтожно мала. Он держался близ дороги, наблюдал, что там происходит, и ждал, когда появятся вражеские всадники, а в руках покоилась трофейная немецкая винтовка, заряженная и готовая к новому бою.

На дороге раздался топот копыт множества лошадей. «Вот, скачут», – стрельнула мысль. Грач встал за деревом и замер, всматриваясь в сеть листвы. Ладони, держащие оружие, вспотели. Он понимал, что ничего не сделает против толпы кавалеристов, и готовился отступать в чащу, оставив за собой как можно больше трупов.

Рысью прошла мимо группа конников. В листве замелькали защитного цвета рубахи, послышались пара-тройка фраз на русском. «Твою мать, свои», – Грач выдохнул с облегчением.

Выждав немного, он выбрался из чащи и спокойно побрёл дальше, то и дело оглядываясь назад. Кто-то ошибся, спутал свою и вражескую конницу, перепугался сам и взбаламутил массу народа, который бросился прочь с глазами навыкате и страхом в башке. На шоссе то там, то здесь замерли покинутые повозки. Оставшись без хозяев, лошади стали разбредаться, увозя с собой армейское имущество. А из-за деревьев выглядывали физиономии тех, кто не успел удрать слишком далеко. Люди с опаской осматривались, спрашивали, не видно ли вражеской кавалерии.

– Всё чисто, – отвечал Грач. – Пока нет.

Лес быстро закончился, перед взором раскинулось поле. Золотились спелые нивы, ветер гулял по просторам, трепал кроны редких деревьев, возил по небесному полотну мокрые тряпки туч. На обочине устроилась группа солдат. Знакомых лиц Грач не обнаружил, перекинулся парой слов и пошёл дальше. Он остался один и снова почувствовал, что его жизнь находится в его руках, а не унтера или капитана. Так воевать было привычнее, удобнее. Однако своих он нагнал быстрее, чем ожидал этого.

Дорога делала крутой изгиб, за которым обнаружилась большая группа солдат. Когда Грач добрался до них, то понял, что весь батальон сгрудился здесь кроме безнадёжно отставших. Вперемешку сидели все: и парни из Нарвского полка, и бойцы из пятнадцатого корпуса, шедшие от Найденбурга.

Подгоняемые ужасом, эти люди пробежали версты две, позабыв об усталости, а теперь отдыхали в нескошенной пшенице. Сразу на глаза попались физиономии Горелова, Филимонова и Кузнецова, находившиеся всё так же с остатками четвёртой роты. Был здесь и Данила. Он перематывал портянку, и когда Грач подошёл со спины и присел рядом на корточки, вздрогнул и обернулся:

– А, это ты? Тьфу ты, чего подкрадываешься? Все думали, ты удрал.

Грач скинул ранец и уселся рядом, вытянув отяжелевшие ноги:

– Нет там германцев. Своей же кавалерии испугались.

– Да уж сами догадались. Глупо вышло. Ну а что делать-то было? Кричат «кавалерия, кавалерия», ну все и дали дёру. Как представилось, что налетят на тебя и будут шашками рубить… Что-то мало охоты.

Подложив ранец под голову, прилёг Курощупов, чья кожа стала почти прозрачная, а лоб и щёки лоснились испариной. Парень ослаб и выглядел так, словно готовился отправиться на тот свет. А недалеко вместе с другими бойцами из пятнадцатого корпуса сидел немолодой солдат с вытянутым лицом, покрытым жёсткой щетиной, и растущими вниз усами. Он рассказывал парням из первого батальона, что произошло с его полком.

Грач слушал и понимал, что ровно то же самое и он сам испытал на собственной шкуре. Полк пошёл в атаку рядом с деревенькой Франкенау, попал под пулемётный огонь, побивший много личного состава, но решительным рывком всё-таки отбросил немцев. А потом был получен приказ отступать, и никто не мог понять поначалу, почему.

В той стороне, откуда все недавно пришли, хлопнули редкие выстрелы, раздались крики. Тревожно загудела, зашевелилась солдатская масса, многие повскакивали, вглядываясь вдаль. Грач, не успевший толком расслабить отёкшие конечности, тоже поднялся и с помощью бинокля стал осматривать поле. Из-за группы деревьев вдали, собравшихся у дороги большой зелёной кучей, показалась вереница всадников в зелёно-серой форме, головы их венчали низкие уланки с плоским верхом, и длинные пики пронзали воздух.

Эскадрон на скаку развернулся в шеренги. Лошади, сминая спелую пшеницу, ринулись к группе повозок, разместившихся недалеко от дороги. Зазевавшиеся обозники бросились в разные стороны, словно тараканы, но в открытом поле им было не спастись.

Над забитой солдатами обочиной прокатились команды. А у людей уже не осталось сил впадать в панику и куда-то нестись в исступлении, они послушно поднимались, брались за оружие и растягивались шеренгой, готовясь встретить лицом к лицу тех, от кого совсем недавно так самоотверженно удирали.

– Батальон – прицел на конницу! – Маслов выскочил перед строем, поднял саблю и резко опустил её. – Огонь!

Лопнула тишина залпом десяток винтовок. Несколько всадников и коней упали. Грач встал на колено, сосредоточился на руках, чтобы не тряслись от слабости. Помня об особенности своего нового оружия, он направил мушку в ноги лошади, которая находилась как раз где-то метрах в двухстах от него. Выстрел. Животное кувыркнулось через голову, только копыта мелькнули над нивой, и очередное ржание болью взметнулось к небесам вместе с десятками голосов.

Лязгнул затвор в ладони, выплюнул пустую гильзу. Грач тут же прильнул к прикладу, направляя мушку на следующего конника. Прицелился чуть повыше и вдавил спуск. Всадник скатился по лошадиному крупу.

Стрельба металась над полем жидкими, нерешительными хлопками, словно половина цепи даже не думала вступать в драку и просто ждала своего конца. Грач быстро сообразил, почему так. Он уже слышал жалобы от шедшего впереди подразделения на почти полное отсутствие патронов. И это было действительно опасно, ведь уланы неумолимо неслись вперёд, нацелив на людей страшные пики.

Но вдруг передние всадники развернулись, а следом и остальные. Их серые фигурки и громовой топот копыт стали быстро удаляться.

– Отступают! – взметнулся радостный крик, а через минуту командиры приказали прекратить огонь.

Германская кавалерия, потеряв пару десятков человек, спешно ретировалась за кучку деревьев, откуда вылетела пару минут назад. Никто не знал, совсем они ушли или поскакали за подкреплением, но оставаться на месте было нельзя. Подгоняемые командами офицером и унтеров, солдаты спешно похватали вещи и зашагали дальше. Паники больше не кусала за пятки озлобленным зверем, но страх укрепился в сердцах и гнал людей вперёд.

Конный отряд оказался небольшим, но и его появление было плохим знаком. Дороги уже контролировала вражеская кавалерия, била в тыл отступающим, внося хаос и дезорганизацию, вселяя ужас и отчаяние в души вымотанных нескончаемыми боями и маршами солдат.

* * *

Подходили к очередной деревне, что засела среди полей. Слева в полуверсте темнел лес зелёной полосой, справа мельница воздвиглась деревянным великаном, важно крутя свой огромный пропеллер. Впереди мелькал хвост другой колонны.

Под низким пологом туч кружился картонной птицей аэроплан, высматривая отступающие колонны, спешащие вырываться из огромной ловушки. Он парил над лесом и на первый взгляд не представлял никакой опасности, но под его неусыпным присмотром становилось не по себе.

– Вот же летает, паскуда, – Горелов со злостью посмотрел на точку в небе и сплюнул под ноги. – И что ему надо?

Грач прекрасно знал, для чего в небе летает самолёт, и ничего хорошего по этому поводу сказать не мог. Он предпочёл бы наблюдать за противником, оставаясь в недосягаемости, а получалось наоборот. Обнаружение равно смерть – эта простая истина сидела на подкорке с прошлой жизни. Нутро неприятно сжималось в предчувствии беды, словно под прицелом вражеской винтовки.

Наконец, аэроплан скрылся, стало спокойнее. По извилистой сельской дороге нестройная колонна протащилась мимо деревушки, над крышами которой возвышалась каменная колокольня кирхи, и опять выбрались на просторы, ограниченные далёкой лесополосой. Широкое пастбище пестрело последними цветами уходящего лета, словно кто-то брызнул наугад краски в тусклую зелень травы.

Знакомый режущий вой заставил сердце сжаться. Чудовищный удар сотряс землю. В поле поднялся чёрный султан и рассыпался тучей дыма.

– Ложись! – заорал капитан и спрыгнул с лошади. Выскочил из седла Данишевский. Все, кто шёл по дороге, так и попадали лицом в гравий.

Грач метнулся в сторону и упал в траву, и тут же следующие удары огорошили тяжёлым грохотом. Земля вздрагивала снова и снова, гудела и стонала от разрывов. Могучая сила разгулялась среди поля, нащупывая в тонкую линию дороги, где залегли люди, с ужасом вслушивающиеся в вой падающего железа.

Здесь, на открытой местности Грач чувствовал себя ещё хуже, чем в подвале. Было противно от собственного страха, который ядовитым жалом впивался в сердце, делая из самого ярого храбреца затравленного зверя. Беспомощность перед слепым случаем будила отчаяние.

Очередной «чемодан» бухнул в поле, и наступила тишина. Сизая пелена висела над померкшими красками цветочного луга, и запах взрывчатки лез в нос. Удостоверившись, что опасность миновала, люди стали поднимать головы, осматриваться, не веря в свою очередную удачу, медленно вставали на ноги, боясь, что обстрел продолжится.

У дороги лежал капитанский рыжий конь и в конвульсии дёргал копытом. Лошадь поручика убежала далеко в поле и бродила, прихрамывая, по пшенице.

– Батальон – встать! – закричал охрипшим голосом Маслов, натягивая упавшую фуражку на забинтованную голову. – За мной! Бегом!

Куда бежать и зачем, Грач плохо понимал. Уйти из-под обстрела? Так артиллерия всё равно достанет. Ей нет большой разницы, ударить на полверсты ближе или дальше. Усталые ноги и нервы снова надрывались в нечеловеческом изнеможении. Трофейные карманные часы показывали шестой час. День прошёл в безумном марше от одной смерти к другой, грядущая ночь несла мучительную неизвестность.

* * *

Снова сумерки, снова лес. Но теперь всё пространство вдоль дороги кишело людьми. Просоленные рубахи и выцветшие фуражки, копошились под тихой зеленью, тонущей в глубоких, вечерних тенях. Гомон голосов разносился, словно над базарной площадью. Никто никуда не двигался, все чего-то ждали.

Последние вёрсты были забиты обозами и артиллерийскими парками. Все перемешались в хаосе отступления. Брошенные повозки, орудия, зарядные ящики заваливали обочины, а порой и шоссе, и мимо них просачивались разодранные на части пехотные подразделения и конные группы.

Вести поступали противоречивые: в одном месте говорили, что отступление движется полным ходом, в другом – что все дороги перекрыты. Дважды где-то неподалёку начинала долбить артиллерия, и в сердца солдат закрадывался страх снова попасть под удары рвущегося железа. День почти непрерывной ходьбы тоже действовал на людей удручающе.

И когда вечерний мрак в очередной раз растёкся по просторам Восточной Пруссии, капитан отдал приказ остановиться на привал.

Батальон, а точнее, те шестьдесят-семьдесят человек, которым повезло добраться до очередной точки пути, расположился на поляне, где отдыхали бойцы другого полка – такие же замученные, перепачканные. Сразу же начались расспросы, что да как. Новоприбывшие пытались вытянуть из братьев по несчастью любую информацию, дающую, пусть не надежду, но хотя бы понимание, чего ждать дальше.

Новости не добавили оптимизма. Местные утверждали, что неприятель перекрыл все направления, отрезал пути к отступлению, и солдаты – голодные, измождённые, не спавшие по два-три дня, с пустыми подсумками, патронташами и желудками – не могли ни идти, ни сражаться и сдавались целыми подразделениями.

Встреченное подразделение тоже не собиралось драться, оно просто ждало своей участи, потеряв всякую волю к сопротивлению. Собрались здесь в основном обозники, нестроевые роты и артиллеристы, израсходовавшие снаряды и побросавшие свои орудия. Пустые взгляды, осунувшиеся, небритые лица, насквозь пропитанная пылью и потом униформа, от которой разило за версту – это было уже не войско, а толпа бродяг.

Поражало и количество раненых. Они лежали повсюду, их были десятки только тех, кто попался на глаза, но никто не мог оказать им даже базовую медицинскую помощь. Бинты не менялись по несколько дней, и раны под ними гнили, вызывая жуткие мучения. Фельдшер, шедший с первым батальоном от самих озёр, и тот остался с обозом, куда погрузили тяжёлых. Но обоз не подходил, он окончательно отстал и, как утверждали другие бойцы, скорее всего, уже сдался германцам.

– Ребята, я уже всё, не могу больше, – изнывал Курощупов, привалившийся на свой ранец. – Жар у меня, рука, как проклятая! Идти сил нет. Может, тоже уже сдадимся? Сколько можно?

– Да, видать, толку уже нет, – махнул рукой Филимонов, копавшийся в собственном ранце. – Гоняли нас туда, гоняли сюда, кучу народу полегло. Видит Бог, и правда, придётся в плен. Притопали, называется.

– Да, да, братцы, тут уж не повоюешь. Патронов нет, еды нет. Куда нам? – спешно согласился Васька Телегин, который, казалось, даже похудел за последние два дня. Его нестираная рубаха, разодранная на рукаве, висела на нём словно балахон. – Посидим в плену, подумаешь? Не помрём, чай, а там и отпустят, как война закончится.

Другие тоже одобрительно загудели, и лишь Горелов возмутился, не согласившись с общими настроениями:

– Ну что вы мелете, какой плен⁈ Как же это так? Может, нам совсем немного до своих осталось, а теперь руки опустим? Сколько чертей германских били, а теперь – всё?

– А на кой чёрт? – безразлично проговорил младший унтер-офицер Кузнецов, прилёгший рядом со всеми и заложивший руки за голову. – Ну дойдём до своих, и что дальше? Опять нас погонят маршировать, а потом – на штыки и пулемёты? Да пропади оно всё. Я уже свои вёрсты находил, хватит с меня войны. А ты чего, Горелов, неужто не нахавался горя? Тебе ещё надо? Или сдохнуть решил?

Горелов насупился, и его тяжёлое лицо стало мрачным и свирепым, голос же от досады совсем охрип:

– Да я… я служить пошёл, а не абы что. Не для того, чтобы в плену сидеть. Или я что, всю жизнь в унтерах прохожу? Мне такого не надо.

Среди четвёртой роты пронеслись смешки:

– А унтер-то наш в офицеры, гляди, метит.

– Погоны ему подавай!

– Нашёлся служака, тоже мне!

– Хорош глотки драть, – рассерженный Горелов вскочил, оглянулся. – Неча тут! Я у вас командир, между прочим. Куда прикажу, туда и пойдёте.

– Да брось, Горелов, – Кузнецов зевнул. – Ну чего ты кому прикажешь? Сам еле на ногах стоишь. Сядь, успокойся. Может, я и повоевал бы ещё, но какой у нас выбор? Нечем-то воевать. А тебя никто останавливать не собирается. Хочешь, ступай один в штыки. Помрёшь смертью героя… – младший унтер помолчал, вздохнул и добавил, – только кто вспомнит-то.

Филимонов сорвал травинку, по которой бежала божья коровка и, наблюдая за ней, проговорил:

– Всякая тварь жить хочет. Даже, вон, букашка. А мы что, хуже, что ли? Сколько всего испытали. Артиллерия нас долбила, германцы стреляли, в штыки мы ходили. Так что ж ещё смерти искать, а, ребята? Вот такой дурной выбор у нас: вроде и в плен идти – обидно, и пожить хочется.

– Это верно, – хмуро проговорил ещё один боец из другого подразделения. – Всякая тварь жить хочет, а мы – серая скотина, нам не положено хотеть, и рассуждать – тоже.

Грач устроился в стороне от всех. Он переводил взгляд с одного солдата на другого и видел в их лицах лишь усталую мужицкую тоску. Эти люди не были воинами, и сейчас, когда над башкой не висел офицерский кулак, в них проснулась отринутая крестьянская натура. Им не хотелось умирать, и сложно было их судить за это. Каждому своё, считал Грач. Война – не их дело, так и пусть остаются. Сами же хлебнут горя в плену, пожалеют, да будет поздно.

И только Горелов – тот самый Горелов, над смертным приговором которого Грач до сих пор размышлял – жаждал драться до конца, хоть и устал не меньше прочих. Однако им руководил мотивы иные: выслужиться, получить офицерские погоны, о чём он в сердцах проговорился. Возможно, ему ума не хватало понять, что таким способом легче в могилу лечь, чем достичь чего-то, а может, он жизнь готов был положить ради одного лишь шанса выбраться со дна, и иного смысла в собственном существовании для себя не видел.

Нелегко было и Грачу: до сих пор голову сверлила боль, перед глазами всё плыло, сонливость стягивала глаза вязкой паутиной, невообразимо ломило суставы. Он не понимал, как, находясь в таком состоянии, сможет нормально целиться. Надеялся лишь на то, что до ночи удастся немного вздремнуть, а в темноте получится выбирать из окружения в одиночку по лесам и оврагам. Оставаться с большинством он не планировал.

Граница Польши, по словам встреченных солдат, находилась уже совсем близко, а там – якобы свои. Расстояние примерно такое же, какое батальон намотал за последние сутки, если не меньше. Сумки и ранец полнились продовольствием и патронами, а значит, должно получиться. Надо всего лишь немного отдохнуть…

Горелов продолжал спорить с Кузнецовым, на чью сторону встал ещё один незнакомый унтер-офицер, но Грача этот разговор больше не интересовал.

– Что делать-то будем, сдаёмся? – Данила лежал в траве поблизости, подложив под голову шинель и закинув ногу на ногу.

– Да хрен им, – ответил Грач. – Я пойду ночью. Попробую вырваться.

– Думаешь, подучится… одному?

– Наоборот, одному легче.

– Может, с тобой податься? А то что-то в плен неохота.

– Будешь себя тихо вести, пожалуйста.

– Да ты не волнуйся. Я всё понял. Буду молчать.

– Хорошо. Перед выходом надо поспать часа два. Кажется, мы здесь надолго.

Грач кинул под голову ранец, а ремни сумок намотал на руку, чтобы почувствовать, если кто-то попытается украсть. Там лежало много чего такого, на что могли позариться голодные люди. Едва он прилёг, как глаза сами собой начали слипаться.

Тень мелькнула на предзакатном небе, под тяжёлыми фиолетовыми облаками, помазанными оранжево-алыми красками вечерней зори. Пронеслась в вышине, сделала круг над деревьями и села на грудь большая, чёрная птица. Блестящие глаза уставились в душу, словно хотели вытянуть её из тела, пустота наполняла разум, а потом пришло нечто огромное, тёмное и расплылось перед взором, затмив последние отблески света. Грач чувствовал присутствие кого-то чужого, и потусторонний ужас пробрал до самых недр рассудка. И словно изнутри головы донёсся шипящий голос, заполнивший собой всё вокруг.

«Искупи свою жизнь кровью, искупи свою жизнь… – повторял он. – Иначе – забвение, иначе – пустота…»

Грач хотел спросить, кто с ним разговаривает, и что значит эта чепуха, но слова не могли покинуть охваченный тьмой разум.

И вдруг он обнаружил, что летит, и ощущение полёта охватило его острым восторгом. Словно птица, он взмыл под облака и парил над землёй, погребённой в вечерней тени. Он видел дороги, занятые людьми и обозами, видел, как среди лесов и полей скапливаются сотни солдат, отдавшихся на произвол судьбы, как на их пути раскинулись лагерями вражеское войско. Он наблюдал сверху, как засели на лугу стальными чудовищами тяжёлые гаубицы, уставившись стволами в небо, а конные отряды сновали по просторам. Он парил, недосягаемый для земных бед, он был свободен…

– Батальон, подъём! – ворвался в этот счастливый, вольный полёт непривычно-спокойный голос капитана Маслова. – В две шеренги становись!

Грач открыл глаза, отодрал своё отяжелевшее тело от примятой травы и вместе со всеми встал у дороги в сгущающихся сумерках. «Странный сон, – думал он. – Такой живой. Не помню, чтобы снилось подобное. Хотя… что я вообще помню?» Однако самочувствие как будто улучшилось, притихла боль, прояснился разум.

– Батальон, смир-но! – приказал Маслов, и согнутые солдатские плечи с трудом расправились. – Вольно. Итак, довожу до вашего сведения. Мы находимся в окружении. У нас нет ни еды, ни патронов. Все дороги перекрыты, сообщения со штабом корпуса отсутствует, возможности наладить подвоз боеприпасов нет. Поэтому, в связи с бессмысленностью дальнейшего сопротивления и во избежание неоправданных потерь, командованием было принято решение сдаваться в плен, – капитан окинул взглядом собравшихся. Пожёванный и усталый, с забинтованными головой и плечом, он до сих пор каким-то чудом хранил горделивую офицерскую выправку. – Но также известно, что русская граница находится в десяти вёрстах отсюда, а дальше стоят наши полки. Если есть добровольцы, желающие идти на прорыв, можно организовать отряд. Мы с поручиком Данишевским сами будем выходить из окружения этой ночью. Кто хочет с нами, два шага вперёд.

Вышли Горелов, его приятель рослый Игнатьев и ещё шесть человек. Шагнул вперёд Грач, а вместе с ним – Данила. Капитан окинул взглядом добровольцев и кивнул:

– Хорошо. Выступаем ночью, когда полностью стемнеет. Старший унтер-офицер… Как твоя фамилия?

– Горелов, ваше выскобродие! – гаркнул унтер.

– Да, Горелов. Бери на себя командование, готовь людей, собери с остающихся патроны, сколько сможете унести. Пусть все поужинают, если найдут чем, и отдохнут. Нам предстоит тяжёлая ночь.