Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Во дворе одноэтажного дома с высокой, полувальмовой крышей, весьма типичной для этих краёв, разместился ротный резерв. Солдаты сидели в тени садовых деревьев, ожидая своей очереди влиться в сражение. Одно из окон было выбито, входная дверь – распахнута, и это говорило о том, что в жилище подверглось обыску. Голодное, не евшее со вчерашнего вечера подразделение, не стало ждать похлёбку из походной кухни и, воспользовавшись случаем, поживилось в первом же подходящем месте.

Когда Грач забежал во двор, на улице рванул снаряд, подняв тучу пыли, а в стену здания брызнули осколки. Солдаты вздрогнули, вжали головы в плечи, послышались проклятия в адрес противника. Народу было много. К утру от четвёртого взвода осталось двадцать с небольшим штыков, а сейчас в саду собралось человек сорок. Вероятно, прибился кто-то из потерявшихся в процессе хаотичного отступления.

– Мне нужен Горелов, – сказал Грач. – Где он?

– В доме, – махнул рукой Филимонов, расположившийся у некогда белой, оштукатуренной стены вместе с остальными парнями из отделения. – Жратву ищет. А ты откель? Ты ж на башню пошёл. Не сидится?

– Некогда.

Грач заскочил в дом. На кухне царил бедлам из валяющихся стульев, битой посуды, банок, коробочек, бутылок. В соседней комнате с большой кроватью рядом с окном пристроился солдат, наблюдающий за улицей.

– Где взводный? – спросил у него Грач.

– В погребе.

В подвале, куда вёл люк в полу, слышались грохот ящиков, звон битого стекла, ругань. Грач слез вниз и обнаружил следующую картину. В тесном помещении с кучей полок, забитых банками, овощами и прочей снедью, толкались пятеро солдат, спешно шарили по закромам. На дощатом ящике лежали хлеб, колбаса, буженина. На полу рядом с керосиновой лампой валялись разбросанные пустые бутылки из-под вина.

Горелов оказался не промах, быстро смекнул, где можно поживиться, и теперь руководил процессом фуражировки, подпирая потолок своей богатырской фигурой. В руке он держал сырокопчёную колбасу, которую то и дело надкусывал с жадным, чавкающим звуком.

– Господин взводный! – обратился к унтеру Грач. – Приказ ротного. Необходимо выдвинуться на левый фланг с целью избежать окружения. Враг уже в городе, заходит к нам в тыл.

– О, стрелок явился, – Горелов обернулся и перестал жевать. – А что это ты свой пост покинул?

– Господин взводный, некогда разговоры вести. Есть приказ…

– А что это ты раскомандовался, Родионов? На особом положении теперь? – унтер упёр руки в бока и вперился в собеседника тупым, тяжёлым взглядом, в котором, как всегда, сквозила неприкрытая враждебность. К тому же от него несло перегаром на весь подвал.

– … приказ ротного, – закончил фразу Грач, не ответив на каверзную реплику. Горелов бесил своей непролазной глупостью, но работала привычка не выказывать эмоции. А они закипали при виде осоловелого мурла взводного, клокотали внутри.

Подразделению грозили серьёзные проблемы, но всё, о чём думал унтер – набить брюхо и унизить рядового, однажды вставшего ему поперёк дороги. Пусть иногда Горелов и проявлял храбрость в бою, но причиной этому была, вероятно, всё та же недоразвитость, выражавшаяся в неумении смотреть на два шага вперёд и предполагать свою скорую смерть.

– Приказ ротного… – передразнил Горелов. – А почём мне знать, что ты не выдумываешь?

– Сами у него спросите, – Грач, не отрываясь, глядел в глаза унтера, чем, очевидно, его ещё сильнее раззадоривал.

– Вася, беги к подпоручику, пусть подтвердит приказ, – кинул Горелов одному из своих спутников, чрезмерно плотному малому с широкой, расплывшейся харей, чья грязная, натянувшаяся на пузе рубаха была чем-то ужасно заляпана и покрыта солевыми разводами.

– Слушаюсь, – Вася недовольно крякнул и полез наверх, явно не торопясь покидать уютный подвал и выскакивать на простреливаемую улицу. Грача обуяло желание дать этому Васе хорошего пенделя под зад, чтобы пулей летел, поскольку ситуация усугублялась с каждой минутой.

Опять где-то совсем близко ахнул снаряд, с потолка посыпалась пыль. Вася наверху выругался и затопал по скрипучим половицам к выходу.

– Ну так что, стрелок, много германцев настрелял со своей башни? – в словах Горелова сквозила издёвка.

– Не считал.

– Что ж ты так? Ну примерно хотя бы? Двух-трёх?

– Может, около дюжины, – Грач преуменьшил свои заслуги, чтобы не вызвать сильного недоверия, но это не помогло.

– Что? Дюжину германов наколотил? Во даёт! Брехать-то горазд! Слышали, ребята, дюжину греманов в одну харю побил!

Оставшиеся четыре солдата поддержали унтера гоготом, а один из них – молодой, высокий, с близко посаженными глазами на угловатой физиономии – добавил нагловатым фальцетом:

– А я давеча две дюжины настрелял. Што, не веришь?

– Да брешешь, Игнатьев, – крикнул весело плюгавый мужичонка с усами на небритой, мятой харей.

– А хоть бы и так! Та он вон ещё пуще брешет!

– И что две? Я так и три дюжины настрелял, – не унимался Горелов. – И ещё четыре – штыком заколол. Так не хош?

– Дело ваше, господин взводный, – тихо проговорил Грач, сохраняя стоическое спокойствие и давя на корню непроизвольно зарождающуюся злость. Конечно, тридцать с лишним убитых за час солдат противника Грачу и самому казались чем-то невероятным, но война здесь велась совсем не так, как в его время, это и обусловило столь феноменальный результат.

Недоверие сослуживцев, с одной стороны, понять было можно. Когда парень, не отличавшийся прежде меткостью, вдруг заявляет такие числа, это выглядит крайне подозрительно. С другой стороны, если бы деревенские остолопы хоть чуточку разбирались в военном деле и имели бы в головах немного мозгов, возможно, такая реакция не последовала бы.

– Моё дело, значит… А чего ж тогда бежал, раз один всё наступление германское остановил? – продолжал ёрничать Горелов.

– Не было возможности продолжать работать. Враг подобрался слишком близко, – Грач никак не отреагировал на колкость и манипуляции унтера. Он привык подчинять свои чувства некой рациональной необходимости, но не думал, что придётся это делать в таких обстоятельствах.

– Да неужто! И что ж не перестрелял их, а? Тогда сразу к егорию приставили бы.

– Не было возможности. Враг заходит с фланга, я отправился предупредить ротного.

– Слушай, Родионов, ты дурака-то из меня не делай. У меня с такими разговор короткий. Зубы тебе однажды повышибаю. Ты у меня не забалуешь. Если окажется, что и насчёт ротного соврал, то, считай, доигрался.

– Германцам зубы повышибайте, господин взводный, – Грач всё-таки съязвил в ответ на непрекращающиеся издёвки, как ему показалось, достаточно безобидно.

– Та-ак… Это ещё что такое? Язык больно длинный? Ты что себе позволяешь, пёсья морда? – унтер двинулся на Грача, но тот поднял винтовку, которую держал всё это время перед собой. Слова словами, но вот побои он терпеть не собирался, хотя и плохо понимал, какие будут последствия.

Ссора, начавшаяся как лёгкая словесная перепалка, грозила обернуться серьёзными проблемами. Унтер, очевидно, считал нормой бить морду не понравившемуся солдату, а рядовой не имел права угрожать оружием взводному. И что самое паршивое, происходило это при свидетелях. Четверо бойцов наблюдали за событиями и скалились, видя в издёвках над сослуживцем лишь забавное представление, но едва запахло жареным, ухмылки быстро стёрлись и их лиц.

Грач не мог нажать спуск – только не здесь, не при всех. Но и подпускать к себе унтера тоже не собирался.

– Стойте, – произнёс он тихо.

– Ты чего это творишь, супостат? – Горелов остановился, и его тяжёлое, землистое лицо исказилось удивлением. – Ты чего удумал, собака? Оружие опустил!

– Отойдите, господин взводный. Опущу.

– Ты совсем ополоумел, олух? Да я тебя… Да за такое… под суд пойдёшь! – унтер сжал кулаки и двинулся на Грача, пока штык не упёрся тому в грудь. – Смирно! Смирно, я сказал!

Унтер ревел разъярённым зверем, нависая над Грачом, но тот по-прежнему не мог выстрелить. Пока ситуация не вышла из-под контроля, её ещё можно спустить на тормозах, особенно если подпоручик займёт сторону Грача. Но если указательный палец дёрнется, и унтер упадёт с пулей в туловище, пути назад не будет.

В этот момент наверху раздался быстрый топот, отвлёкший Горелова. Кряхтя и сопя, в подвал спустился запыхавшийся Вася и выкрикнул:

– Господин взводный! Ротный сказал, нам надо на левый фланг! Срочно! Нас германы обходят!

– Вот же холера! – прохрипел Горелов. – Все – за мной!

Зашуршала, забряцала амуниция. Разбилась бутылка, задетая сапогом. Солдаты, толкаясь и матерясь, полезли из подвала. Грач опустил оружие и последним вскарабкался по лестнице. В это время снаряд разорвался совсем близко, и весёлым перезвоном посыпались на пол стёкла.

– Взвод, за мной, бегом! – хрипло проорал Горелов, выскакивая во двор.

Солдаты повскакивали с земли и высыпались со двора вслед за командиром. Горелов в мгновение ока из бестолкового задиры превратился в храброго вояку, рвущегося в бой. И Грач бежал по улице вместе со всеми, досадуя на то, что снова оказался в строю. А взводный даже не спрашивал, куда идти. Он повёл людей влево по улице, не думая о том, что враг может поджидать засадой на пути.

Стоило выбраться со двора и пробежать шагов сто, как впереди показались серые мундиры. Германцы продвигались по улице от центра города, причём совершенно беспрепятственно.

– Стоять! Взвод – цепь! – зачем-то приказал Горелов, совершенно не понимая, сколь затруднительно провести такой манёвр на узкой улице. Но всё военное дело для него ограничивалось лишь набором стандартных приказов. – Частыми – начинай!

– К заборам! К заборам жмитесь! – закричал Грач и встал на колено с краю улицы в тени дерева, подняв прицел винтовки на уровень глаз.

Противник открыл огонь первым. Один из впередиидущих солдат качнулся, развернувшись от удара в левую часть тела, и упал в пыль. Остальные инстинктивно попадали на залитую солнцем дорогу. Горелов, осознав, что его никто не слушается, тоже закричал «ложись» и плюхнулся пузом на грунт. Ответный огонь прокатился над улицей резкими хлопками.

Грач понимал, что находится на линии огня, пусть и в тени, но местность, где германцы подловили взвод, оказалось настолько неудачным, что другого выхода не было. Длинная улица, тянущаяся до самой ратуши, простреливалась насквозь.

Расстояние было небольшим, и Грач навскидку поразил одного из германских солдат, который, словно специально, повалился поперёк дороги, создав что-то вроде бруствера для остальных. Противник находился в таком же положении, что и русские. Прямой коридор улицы стал смертельной ловушкой для обеих сторон.

Пули пробежались по дороге, подпрыгнули фонтанчики земли. Одна звякнула обо что-то железное, другая угодила в лежащего впереди солдата, и тот прерывисто, жалобно застонал.

Грач понимал, что на других рассчитывать не стоит. В стрессовой ситуации меткость обычно резко падает. Победу придётся вырывать у врага самостоятельно. Прицельным огнём с короткой дистанции он запросто положит значительную часть того небольшого отряда, перекрывшего путь взводу. Но пули жужжали рядом, и когда очередная сколола кору ближайшего дерева, холодное осознание близкой смерти пронзило Грача, и он, произведя наугад второй выстрел, упал лицом в дорогу. Никакая военная теория не учила тому, что надо сидеть на открытой местности под градом свинца, хотя в начале двадцатого века, возможно, это считалось обычным делом.

Заметив каску с шипом, торчащую над лежащим поперёк дороги убитым германцем, Грач поразил её. Но из положения лёжа стрелять было ужасно неудобно, он почти ничего не видел. Другие солдаты, оказавшиеся впереди, распластались в тёплой дорожной пыли и мешали обзору.

Не выдержав плотного огня, несколько германцев поднялись с дороги и бросились в сторону. Заметил это и Горелов:

– Они отступают! – заревел он во всю охрипшую глотку. – Взвод – за мной! За мной! Хорош лежать! Вперёд!

Унтер поднялся первым, и взвод, воодушевлённый хорошей новостью, последовали за ним. Но четверо не пошли: ужаленные свинцовыми пчёлами, они остались на дороге.

«Да что ты будешь делать? Опять в штыки», – с досадой подумал Грач, не забыв наградить унтера несколькими непечатными эпитетами, и осторожно, пригнувшись, последовал за подразделением.

Слева по улице торчал бугор, засаженный клёнами. Там и рассредоточились серые мундиры, заняв высоту. Ружейный шквал грянул в лицо наступающим, но никто из хоть не упал, хотя огонь вёлся чуть ли не в упор.

– Бей их, братцы! – хрипел унтер Горелов и первым полез на склон.

Винтовочные выстрелы слились в один залп. Один из солдат, прущий в первых рядах, поскользнулся и покатился вниз. Лишь битое стекло вкрадчиво звякнуло в доме напротив. На вершине зазвучали встревоженные немецкие голоса. Грач же не мог стрелять. Спины с ранцами и деревья заслоняли врагов. Этот внезапный штурм казался ему настолько дурацкой затеей, что он даже не полез вслед за подразделением. Забился в дверную нишу ближайшего здания и взял на прицел перекрёсток, где сгрудилась ещё одна группа немцев, обстреливающая взвод практически с фланга.

Именно они и стали целью для Грача. Но прежде пришлось спешно перезаряжать винтовку, слушая, как пули щёлкают о стену и дорожный гравий.

Тридцать с лишним мужиков в зелёных рубахах стремительно, в едином порыве вскарабкались на бугор, оставив на склоне троих. Улица погрузилась в стрелковый хаос, смешались германские и русские крики, в которых звучали ярость и боль.

Абстрагировавшись от суматохи, Грач сосредоточился. Руки моментально окрепли, и вскоре три немецких трупа дополнили пейзаж провинциального города и счёт поражённых целей. Один из них был в портупее. Офицер. Таких Грач выискивал в первую очередь. Остальные попятились, укрываясь от разящего снайперского огня. На отходе он спешно зацепил ещё одного, но как будто не смертельно.

Тел на улице прибавилось. Напротив Грача поперёк дороги застыл на боку покойник в серо-зелёной форме. Рядом с ним лежал другой, положив на мёртвого товарища винтовку и уткнувшись лицом в гравий. Грач редко наблюдал результаты своей работы вблизи, но здесь они предстали у него перед носом во всей красе. Чуть дальше устроились в разных позах ещё трое германцев.

Совсем молодой немец с бледным, печальным лицом лежал на спине, на своём ранце и что-то заунывно повторял. Кровь на его мундире растекалась тёмным пятном. Грач хотел его пристрелить, но было некогда. Выбравшись из ниши, он пробрался вдоль дома до самого перекрёстка, на котором уже оказались некоторые из наступающих, стремительно перевалившие через бугор. Занял позицию возле углового дома, запихнул в своё оружие новую обойму и быстрым огнём заставил укрыться вражеский отряд из десятка человек, отступивший по улице к центру.

Молниеносная атака четвёртого взвода закончилась успехом. Девять пленных немецких вояк безоружные жались к глухой, каменной стене и с опаской смотрели на обступивших их русских воинов, численность которых тоже сократилась. Удивляясь тому, как безрассудная солдатская храбрость решила исход этого меленького сражения, Грач стоял на углу и наблюдал то за улицей, то за подручными Горелова, как те бесцеремонно обыскивали пленных, вытряхивая вещи из добротных кожаных ранцев и обшаривая карманы зеленовато-серых мундиров. Брусчатка вокруг быстро оказалась закидана солдатскими принадлежностями, часть которых сразу же забрали себе «приближённые» взводного. Прочих до добычи не допускали.

У одного из сдавшихся – крепкого усатого унтер-офицера – Вася вытащил из кармана фотокарточку.

– Твоя баба? – нахально заявил Вася, ткнув в лицо пленному. – Ничего такая. Я бы её того, хохен-чпохен.

Немец насупился, попытался отобрать снимок.

– Но-но! – Вася отстранил руку с карточкой. – Моё теперь. Трофей!

Немец не сдался, опять потянулся, на этот раз настойчивее и грозно заговорил.

– Да что ты с ним возишься⁈ – возмутился стоявший рядом Горелов. Он держал в руке банку с консервами и ей с размаху заехал германцу в нос. – Вот тебе, харя! Ещё драться удумал? Сдался, а теперь лапы распускаешь? Вот тебе, вот тебе!

Железная банка опускалась на лицо и голову вражеского унтера, его каска упала, глухо стукнувшись о мостовую, а немец совсем разъярился и бросился в драку. Короткая стычка закончилась тем, что высокий солдат Игнатьев – один из «приближённых» Горелова – подскочил и с размаху воткнул штык в живот разбушевавшегося пленника. Тот засипел, стал ловить ртом воздух, упал вначале на колени, а потом – лицом в камни мостовой. Тело ещё долго хрипело и подрагивало.

– Тьфу, супостат, – плюнул Горелов на проткнутого немца и крикнул: – Так, Вася, Игнатьев, отведите этих в тыл.

– А тыл – это куды? – спросил Вася. – На вокзал, что ли, или чо?

– Куды-куды… Откуда мы пришли, там и тыл, дурья башка, неужто непонятно?

– А, понял… Так, германы, стройсь, что ли, – обратился Вася к пленникам. – Давай, давай, ну! – он пихнул в плечо одного, другого, и немцы зашевелились, сообразив, что от них требуется.

Грача отвлекла подозрительная суета на улице в стороне главной площади. За стоящей на обочине телегой прятались вражеские солдаты. Он присел на колено и, тщательно прицелившись, выпустил пулю под телегу. Один повалился с простреленной ногой. Остальные схватили пострадавшего и потащили. За угол дома они заволокли уже труп: вторая пуля доделала дело.

Артиллерия больше не потрошила город, отдалённая ружейная перекличка шла вяло, словно устав от бешеной интенсивности. Бой утихал, разносясь по окрестностям последними отзвуками, проплывая серым туманом над крышами.

Игнатьев и Вася погнали группу безоружных немцев в обратную сторону, четверо бойцов пошли собирать пострадавших, прочие заняли перекрёсток. На дороге и склоне бугра отдыхали трупы и ворочались раненые. В крыше одного из ближайших зданий чернела рваная дыра от снаряда. Уютная улица тихого городка обезобразилась первыми мазками войны.

Грач мало размышлял о недавнем происшествии с пленным, он думал о другом. Мозг строил планы, глаз ощупывал каменные стены и мутные окна. В тихо ноющей от боли голове шевелились мысли о том, какую часть города заняли немцы, осталась ли под контролем русских главная площадь, не обойдёт ли враг с тыла. Подумывал отправиться на разведку или опять засесть на водонапорной башне, которая всё так же непреклонно торчала над крышами ближайших зданий, но понимал, что Горелов – это не Семёнов, не отпустит.

И всё же приходили обнадёживающие мысли, что фронт надолго завязнет под Хохенштайном, и тогда можно будет заняться нормальной снайперской работой: обустроить наблюдательные пункты и спокойненько выслеживать неприятеля, а не носиться туда-сюда, как оглашенный, то и дело пускаясь в штыковые атаки.

Однако надежды могли оказаться тщетными. Грач ничего не слышал про сражение у Хохенштайна (даже если оно действительно произошло в том или ином виде), но зато знал про отступление из Восточной Пруссии в августе и про разгром тринадцатого и пятнадцатого корпусов. Он понятия не имел, насколько отличается течение событий в этом, по всей видимости, параллельном мире, но сильно сомневался, что в одиночку убил достаточно немцев, чтобы это кардинально изменило ход сражения. Значит, худшее впереди.

Привели раненого русского солдата. Ему пуля прошила руку от ключицы и почти до локтя. Ещё одного принесли и положили на дорогу. Он еле дышал. Третий пришёл сам, держась за лицо, из которого хлестала кровь, забрызгав рубаху и свёрнутую шинель. Из-за раздробленной челюсти несчастный даже говорить не мог, только мычал.

Свободные бойцы занялись перевязкой товарищей. Грач и ещё несколько человек, застолбив позицию на перекрёстке, прикрывали. Горелов же с оставшимися тремя «приближёнными» стал ломиться в угловой дом, видимо, решив, что раз в бою наступила пауза, можно продолжить заниматься внеплановой фуражировкой. Только было сомнительно, что остальному подразделению что-то перепадёт. Тем временем желудок всё настойчивее просил еды, а в мышцах появилась характерная голодная слабость.

Вскоре из разграбляемого дома вышла пожилая пара и, оглядывая со страхом на сгрудившихся вдоль улицы суровых, чумазых, потных мужиков с винтовками, спешно поковыляла в сторону ратуши.

– Эх, стариков гоним, – вздохнул Алпатов. Этот грозный с виду, крепкий бородач отличался на удивление жалостливым нравом. – Куды им идти-то?

– Нехай идут подальше, – махнул рукой Филимонов. – Тут вон стреляют. Не ровен час, убьёт шальная пуля.

Когда всех своих раненых вытащили с простреливаемой улицы, настала очередь немцев. Общее мнение было таково, что нехорошо бросать их на погибель, хоть и враги. Филимонов, оставшийся за главного, разрешил.

Алпатов (тот больше всех радел за спасение подстреленных германцев) и Яшка Тихонов приволокли раненого юношу, который уже полчаса, не прекращая, что-то жалобно лепетал на своём языке. Дырявое лёгкое под промокшим от крови кителем говорило о скором конце этого мальчишки. Пневмоторакс был неизбежен.

– А как его перевязать-то? – озадачились солдаты, которые об основах первой помощи, скорее всего, слыхом не слышали, хоть и носили с собой перевязочные пакеты. Грач знал, что делать, но ему было лень заниматься раненым врагом, шансы на спасения которого близились к нулю.

– Пристрелите – и всё, – посоветовал он, продолжая стоять возле угла дома и сверлить взглядом улицу.

– Да как-то нехорошо получается, – замялся Филимонов. – Нельзя же так… добить. Не по-божески это.

– Это верно, господин ефрейтор, – согласился Алпатов. – Что ж мы, нелюди какие?

Грач диву давался подобным рассуждениям: только что эти люди вспарывали друг друга штыками, как разъярённые псы, но едва сражение встало на паузу, и они уже жалели неприятельского солдата, словно тот – их родственник. Видимо, отсутствовала у простого мужика, пусть и надевшего форму, некая личная вражда к такому же немецкому мужику. По приказу шли в бой и убивали, потому что не могли не подчиниться унтеру и офицеру, но едва командирский кулак переставал нависать над головой, все забывали о том, зачем воюют, если вообще знали об этом.

Судя по разговорам, всплывающим в новой памяти Грача, понимание войны у простого человека сводилось к тому, что какой-то эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потом австрийцы напали на сербов. Необработанные идеологически, призывники не понимали ни целей войны, ни её необходимости, что для солдата крайне важно. Возможно, у части офицерства и был мотив послужить Родине, но нижних чинов в большинстве своём заботило одно: побыстрее вернуться домой, ведь до сих пор все верили в скорый мир.

У Грача тоже не было личного мотива биться на этой странной войне прошлого, но его увлекала работа, которую он не собирался забрасывать даже в таких обстоятельствах. Жалости же к врагам он не испытывал априори, как, впрочем, практически ни к кому в этом мире, что в будущем, что в прошлом.

– Ага, по-божески – подождать, пока человек сдохнет в мучениях, – скептически заметил Грач. – У него пневмоторакс, ему нужна квалифицированная медицинская помощь. А её лично я здесь не вижу.

– Хто там у него? – переспросил Яшка.

– Конь в пальто. Говорю, он не жилец. Но если вам так интересно, можете понаблюдать за медленно издыхающим немцем. Мне всё равно… Тихо! – он жестом велел сослуживцам замолчать и вскинул винтовку, прицелившись из-за угла в промелькнувшую на улице фигуру. Это оказался очередной гражданский.

– Может, в дом хотя бы занести? – предложил вполголоса Алпатов.

– Ну… Это можно, – согласился Филимонов. – Фельдшер вроде бы на вокзале. Туда бы их по-хорошему всех отнести. Да нас мало осталось. А где носильщики роты шастают, хрен поймёшь. Не дозовёшься их, когда надо.

– Мне б тоже к фельдшеру, господин ефрейтор, – пожаловался белобрысый, нескладный Калачов. – Башка дурная после вчерашнего. Кругом идёт, сил нет.

– Да тебе-то уж куда? На ногах стоишь, ружьё держишь – и ладно. У всех мозги набекрень уже от этого грохота.

Алпатов и Тихонов отправились за следующим раненым, и почти сразу прибежал один из двух солдат, которых Грач недавно видел при подпоручике Семёнове.

– Господин ефрейтор, а Родионов тута? – обратился боец к Филимонову.

– Да вон он. А чо надо-то?

– Его благородие к себе вызывает.

– Ну пущай идёт. Родионов, тебя ротный зовёт! Ступай давай. Блохин, займи его место. Гляди только в оба.