Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Грач выбрался из окопа одним из последних и присоединился к движущейся шагом цепи. Он по-прежнему плёлся в заднем ряду, тщательно осматривая местность и выискивая цели.

На пути пехоты, за поляной и яблонями белел длинный одноэтажный, оштукатуренный дом с высокой крышей. Крестьянская телега на двух больших колёсах, брошенная посреди двора, напоминала о мирной жизни, тёкшей здесь совсем недавно. Далёкая канонада громовыми раскатами гудела над просторами. В воздухе стоял запах гари.

Цепь почти добралась до декоративной ограды, сложенный из грубого, необработанного булыжника. И в этот момент из-за длинного дома, огибая его с двух сторон, вывалилась плотная шеренга цвета фельдграу. Она шагала под каркающие команды офицеров, заполнив собой всё пространство между постройками.

При виде противника цепь германцев остановилась. Раздалась команда, и над деревней прокатился могучий залп десятков ружей. Рядом с Грачом упали сразу три солдата, один из которых заголосил в испуге:

– Братцы, ранило меня!

Грач бросился к ограде и спрятался за ней, как и все, кто остался на ногах. Рядом жались два вываленных в земле рядовых, на бледных лицах которых читалась растерянность, и младший унтер-офицер, ошарашенный не меньше прочих. Враг был совсем близко, около сотни шагов разделяли две противоборствующие стороны. Солдаты кайзера продолжали вести огонь, и пули зачиркали о камень оградки, за которой едва помещался присевший на корточки человек.

Под свинцовым дождём тело сжалось в ком дрожащего мяса. Оно никак не желало покидать укрытие, но разум понимал, что иначе невозможно сделать ни единого выстрела, и враг беспрепятственно пойдёт в штыковую. «Не так всему следовало случиться, – с досадой подумал Грач. – Что я вообще здесь делаю? С какой стати я, как идиот, должен лезть под пули?»

Он оглянулся по сторонам и не увидел ни малейшей возможности занять более выгодную позицию. Бой шёл повсюду, охватив селение и прилегающие поля. Если бы засесть на чердаке соседнего дома, который торчал за деревцами слева, можно было бы взять под огневой контроль улицу, но чтобы туда добраться, придётся бежать под пулями, а потом решать вопрос, как проникнуть в, вероятно, запертое здание.

Собрав волю в кулак, Грач высунулся из-за ограды. Рядом то же самое сделал младший унтер-офицер с винтовкой наперевес. Он дёрнулся и завалился набок, а на лицо Грача попали тёплые брызги. На этот раз кровь была чужая.

Вражеские солдаты переключились на беглый огонь. Одновременно они продвигались в сад, и серые мундиры заполняли всё свободное пространство между постройками. Фигуры в островерхих касках вырисовывались сквозь дымку пороховых газов. Там тоже были убитые, а раненые германцы орали и просили о помощи, но плотная цепь продолжала безжалостное наступление.

Германский офицер с саблей в руке командовал атакой. Его горделивая фигура, не обвешанная солдатской поклажей, сразу бросалась в глаза. Это в будущем офицеры постараются не выделяться из общей массы, дабы не привлекать к себе внимание неприятеля, а сейчас они шли в полный рост, размахивая холодным оружием. Старые представления о войне ещё не отжили своё. Именно на фронтах Первой мировой произойдёт коренной перелом во взглядах на ведение боевых действий, и окончательно рухнут некоторые предрассудки. Но сейчас офицеры и солдаты шагали в бой по старинке и доблестно умирали, как это было заведено славными, героическими предками.

Но Грач не привык играть в благородство, и от возможности пополнить счёт убитых врагов отказываться даже не думал. Спрятался, собрался с духом и второй раз приподнялся над оградой, но теперь для того, чтобы произвести один точный, решающий выстрел. Мушка лишь на секунду задержалась на человеке с саблей. Палец вдавил тугой спусковой крючок. Офицер упал, Грач спрятался, пули чиркнули совсем рядом, просвистели над фуражкой.

Но этого было мало. Германцы стояли насмерть. Их винтовки резво бахали возле дома, а русские отвечали им всё реже и реже. Два солдата, сидевших рядом с Грачом, вжались в холодные булыжники ограды. Один, что помоложе, безусый, нервно дышал, прижимал к себе винтовку и таращился на лежащего на боку младшего унтера. Второй то и дело порывался и никак не мог выглянуть из-за укрытия.

– Хорош прятаться! Стреляйте! – закричал Грач. – Вот так! – он, отринув раздумья, высунулся из-за преграды, направил ствол в первого же попавшегося противника, нажал спуск и спрятался. – Поняли? Стреляйте, мать вашу!

– Да-да, я сейчас, я сейчас… – лепетал молодой солдат. Второй, воодушевлённый примером, тоже поднялся, пальнул наугад и присел, вжав голову в плечи.

Грач передёрнул затвор и опять привстал, выглянув над преградой, но не выстрелил. Цепкий взор, привыкший подмечать каждую мелочь, обнаружил, как один германский солдат слишком сильно жестикулирует и что-то кричит остальным. Он был одет, как и все, а знаки различия с такого расстояния разглядеть не представлялось возможным, но его поведение наводило на мысль, что вояка этот – унтер-офицер.

Когда Грач приподнялся в следующий раз, его пуля скосила унтера стремительно и безжалостно.

Тягостная, выматывающая перестрелка продолжалась. Противник остановился, прекратив продвижение. Он тоже нёс потери. Переведя за непробиваемым каменным заборчиком дух, Грач собрался произвести ещё один роковой для кого-то выстрел, но тут в строю раздался выкрик:

– Отступают! Германы бегут!

– Бегут, гады! – в возгласах звучали надежда и радость.

И тут же офицеры подхватили едва зародившееся воодушевление и повели бойцов в рукопашную атаку. Люди пошли, не мешкая, их штыки снова грозно смотрели вперёд.

Перебравшись через ограду, Грач своими глазами увидел, как нерушимая человеческая стена цвета фельдграу моментально рассыпалась и попятилась, оставляя мёртвых и раненых в саду и вокруг дома. Строй зелёных рубах возобновил движение, позабыв про страх и усталость, подстёгиваемый призывами офицеров:

– Давай, братцы! Поднажми! Ура!

– Рота – вперёд! Шагом!

Грач так и не понял, стало ли отступление вражеского подразделения его заслугой или нет, и насколько уничтожение одного офицера и одного унтера повлияло на моральное состояние противника, но сейчас это не имело значения. Он снова шёл вместе со всеми в едином наступательном порыве. Незаметно для себя он и сам проникся общим духом, хоть был по натуре одиночкой.

Провожая яростной пальбой отступающих германцев, солдаты стали обходить дом с двух сторон. Они окончательно превратились в толпу, сбившуюся в кучу, и даже не старались сохранять дистанцию.

Грач двигался вслед за теми, кто пошёл слева через двор в широком промежутке между двумя соседними домами, покрытом красивым подстриженным газоном, уже истоптанным германскими сапогами. Сквозь прогалы деревьев и кустарника виднелось очередное поле, где стояли обозные повозки и лошади. «И долго ещё идти? – думал он. – Это наступление будет продолжаться бесконечно…»

Недалеко бахнуло орудие, снаряд рванул в солдатской гуще. Разбрызгалась земля комьями, Грач машинально распластался на утрамбованном грунте двора, окружённый со всех сторон многоголосием изорванной осколками людской массы.

Глава 3

– Прямой наводкой бьёт! – страшное осознание пронеслось обречённым возгласом над прильнувшими к земле солдатами.

Второй снаряд угодил непосредственно в дом, и во все стороны полетели куски штукатурки и щепки. Жалобно затрещали стены, зазвенела битая черепица. Дым и тучи пыли повисли густой пеленой.

Третий взрыв раздался за постройкой.

Грач поднял голову, перед его взором трепыхалось безногое тело с разорванным животом. Он почти ничего не слышал. Визг искалеченного человека и крики прочих раненых доносились, словно из-за толстой преграды, смешавшись в кашу звуков.

– Братцы, я ничего не вижу! – причитал солдат, ползая по усыпанной обломками земле.

– Санитаров сюда! Санитаров! – прорывалась сквозь всеобщий стон и гам отчаянная мольба.

Грач обернулся. Шедший рядом с ним боец теперь лежал на расстоянии вытянутой руки, схватившись за окровавленную голову, другой держался за плечо и рычал сквозь стиснутые до хруста зубы. Больше повезло тем, кто во время взрывов оказался под прикрытием дома: их осколки не достали. Все, кто находился поблизости, теперь вжимались в землю, шокированные и недоумевающие, превратившиеся в копошащуюся человеческую массу.

– Я ранен! Помогите мне кто-нибудь! Не оставляйте меня здесь, ребята! – отчётливо звучал призыв, но Грач даже не понимал, чей.

Голова, немного прояснившаяся за последний час, снова стала чугунной, тонкий звон сверлил мозг, перерастая в противный писк. Мир шёл кругом, навалилась неизбежная тошнота.

Пребывая в некоторой прострации, Грач оглядел себя, но повреждений не обнаружил. «Повезло», – проскользнуло мимолётное понимание. Мысли напрочь выбило взрывом, и он, не думая ни о чём, попятился на четвереньках обратно в сад подальше от дома. Вокруг в пыли возились зелёные фигуры с горбами ранцев и скаток. Вперемешку со своими валялись германцы, убитые и раненые в недавней перестрелке.

Постепенно внешние звуки начали обретать чёткость, писк в голове притих. Но в этот момент почва вздрогнула от следующей партии взрывов, один из которых вздыбил землю левее, совсем близко. Два солдата, волочащие раненого, свалились. У одного из них слетела фуражка вместе с частью черепа, срезанной кривым осколком.

Выжившие голосили наперебой:

– Из пушки долбит!

– Уходим, уходим отсюда!

– Унтера убило!

– Где Васька?

– Я дальше не пойду, братцы!

– Я ранен, помогите кто-нибудь, я ранен, – солдат сидел, привалившись к стене, и сжимал трясущееся запястье. Его нога, вывернутая неестественным образом, смотрела в сторону.

Грач чувствовал, как сердце пытается выпрыгнуть из грудной клетки, как возвращается безумный, отупляющий страх, как теряется контроль над собственным телом. Орудия стояли в поле за домами и били прямой наводкой, их выстрелы были хорошо слышны, и земля вздрагивала от оглушительного хлопка вонзающихся в неё снарядов.

Разлетелась крыша дома, и осколки черепицы посыпались с неба мусорным градом. Перед Грачом шлёпнулась обломок тяжёлой доски, который запросто мог пришибить человека. Солдат, лежавший неподалёку, схватился за голову, вскрикнул.

– В меня попали, попали, ранен! – заорал он, хотя поразил его либо камень, либо кусок черепицы. Но касок в армии пока не было, и такие травмы являлись обычным делом.

Грач обхватил руками свою непокрытую голову, которой и так сильно досталось за последнее время. Фуражки не было: унесло взрывной волной. Что-то больно тюкнуло по тыльной стороне ладони. Посмотрел: раны нет, просто ушиб.

Дом же после следующего попадания просел с катастрофическим хрустом, обдав очередной порцией пыли всех, кто находился рядом. Солдаты продолжали движение – кто ползком, кто на четвереньках – в обратную сторону в попытках укрыться от вездесущей погибели. Такой бескомпромиссный удар в лоб рота не выдержала, попятилась, забыв о выучке, о долге, о приказах.

Снаряд рванул позади отряда. Полетели на землю порубленные осколками ветки близрастущих яблонь. Следующий удар артиллерии разметал половину сарая.

Самообладание покидало Грача. Пушка, расположившаяся совсем близко, безжалостно лупила по солдатам, которые не могли ни убежать, ни спрятаться. Он оказался, как и все вокруг, под неминуемым, неумолимым, неизбежным ударом.

Случилось то, чего он больше всего боялся: потеря контроля над ситуацией. С самого своего появления в горячке этого древнего боя от него мало что зависело, но тогда находились хоть какие-то варианты действий, а сейчас его жизнь оказалась целиком и полностью во власти капризной случайности, повисла на тонкой ниточке над бездной. Он озирался вокруг и не понимал, что делать, разрываясь между инстинктивным, слепым побуждением броситься прочь, неважно зачем и куда, и желанием вжаться в землю как можно плотнее.

Последний вариант казался наиболее разумным: в земле не достанут осколки, а прямое попадание снаряда маловероятно. Фоном зверела мысль, с какой радостью он перебил бы проклятых артиллеристов, устроивших бойню. Надо всего лишь найти хорошую позицию, откуда простреливалось поле впереди. Да только где и как? Тут и голову не поднимешь – оторвёт. А куда-то перемещаться – настоящее безумие.

Множество людей корчились вокруг, страдая от жуткой боли, и никто из уцелевших не знал, когда настанет его очередь – через секунду, через пять, через десять. От каждого пушечного выстрела люди вздрагивали сильнее, чем от взрывов.

– Я здесь не останусь! – крикнул какой-то солдат, вскочил и бросился в обратную сторону.

– Куда, твою мать! Убьют! – выругался боец постарше, но тут же забыл о беглеце, поскольку поблизости бахнул очередной снаряд, окропив землёй тех, кто распластался во дворе.

– Поднялись! Поднялись! Взвод, вперёд! – горланил унтер Горелов, которому было всё нипочём. Его хриплый, безжалостный лай пробивался сквозь грохот боя и заложенные уши.

– Отставить! Отставить! – требовал поручик Лысовский, мыслящий более трезво. – Рота, окопаться! Окопаться!

– Окопаться! Вы слышали? Окопаться! – вторил за командиром Горелов, тут же изменивший свою позицию по данному вопросу.

Грач, и так собиравшийся заняться земляными работами, высвободил из чехла шанцевый инструмент и стал ковырять почву, чтобы поскорее спрятаться от осколков.

Следующие два взрыва слились в один. В растерзанном доме забрезжил огонёк занимающегося пожара, и опять посыпались комья земли. В дыму показалась шатающаяся человеческая фигура, держащаяся за плечо. Боец не дошёл до своих, упал. Несколько солдат, вместо того чтобы исполнять приказ, ринулись наутёк, спасаясь от вездесущей руки артиллерии.

– Стоять, трусы! – орал поручик. – Стоять! Пристрелю!

Его слова заглушил новый взрыв. Драпающие солдаты упали и замерли, скованные непреодолимым ужасом, один из них завыл от боли. Но двое всё-таки скрылись в дыму.

Загремел пулемёт на левом фланге. За кустами раздались ружейные залпы, сопровождаемые многоголосым воплем «Ура!» Грач копал и ждал очередного сокрушительного удара, но секунды скапливались в минуты, а ничего не происходило. В поле за развалинами дома гремела перестрелка.

– Рота, вперёд! – громогласно скомандовал Лысовский, чей голос тоже охрип от постоянных приказов. Поручик поднялся первым. – Давай, давай, братцы, за мной!

Видя, что снаряды больше не рвутся, бойцы осмелели и стали отдирать от травы свои усталые тела.

Грач пытался сосредоточиться на отголосках осознанности и справиться со сверлящей болью в башке. Мыслей почти не было. Они уступили место животному страху и пустоте. Суматоха боя и артиллерийская долбёжка отупляли.

Он встал одним из первых, пошёл, стискивая в дрожащих пальцах винтовку. Вокруг валялись изрезанные осколками тела. Особенно много их было между домами: бугрились бесформенными кучками среди обломков мебели и всяческого тряпья, выброшенного взрывами, и дымящихся воронок. Кто-то стонал и тянул руку к идущим, просил о помощи.

Двоих пришлось перешагнуть. Одежда с них свисала клочьями вместе с кожей и кишками. Грач не смотрел ни на кого, решительно шагал по усеянному хламом двору, кое-как переставляя одеревеневшие ноги и едва не падая, поскольку окружающий мир плыл по кругу. Стошнило на ходу себе на сапоги – стало легче. Он знал, что его контузило. В таком состоянии не стоило идти в бой.

Давно он не испытывал того, что пришлось пережить за последние несколько минут. Да и случалось ли в прошлой жизни такое, чтобы он настолько отчётливо осознавал свою беспомощность? Если только в молодости, когда он был ещё совсем зелёным салагой. Но ему это не нравилось. Он всегда старался сохранять контроль над обстоятельствами, предусматривать каждую мелочь, быть на шаг впереди противника, находиться там, где вражеская рука его не достанет. Но царящая вокруг безумная суматоха выбивала из колеи, порождая внутренний хаос, который требовалось обуздать в первую очередь.

– Надо бы помочь, а? – робко проговорил кто-то за спиной, имея в виду одного из раненых.

– Оставь. Приказано идти, – глухо отозвался другой боец. – Носильщики заберут.

Солдат если и не врал, то сильно заблуждался. В оставшемся позади поле лежало так много раненых, что носильщикам, которых на роту приходилось шесть или семь человек, предстояло долго и усердно трудиться, чтобы перетаскать их всех к перевязочному пункту. До деревни доберутся нескоро.

Под ногами валялась фуражка – своя, чужая, без разницы – Грач поднял её. Соблюдение формы одежды его не сильно волновало, важнее было сохранить голову в тепле, если ночью ударят холода. Неумолимо наступала осень, брызгая по деревьям первой желтизной и предвещая новые тяготы.

Справа за домом на дороге, что уходила к ближайшему лесу, расположились три армейские двуколки, запряжённые лошадьми. Другие обозы стояли в траве. Там суетились русские солдаты, рассредоточились, попрятались за телегами, но уже не стреляли.

Люди в синевато-серо-зелёной форме сбилась кучей поблизости. На некоторых были пикельхельмы, на других – бескозырки с красным околышем, а кто-то и вовсе не имел ни головного убора, ни какой-либо амуниции. Группа обозников и убегающих пехотинцев, осознав гибельность своего положения, сдавалась на милость наступающих. Ещё десятка два германцев находились возле домов слева. Они тянули руки вверх, кричали «Нихт шлиссен», дескать, «не стреляй», и ещё что-то на своём.

А впереди на поляне стояли три пушки – лёгкие семидесяти семи миллиметровые орудия на больших деревянных колёсах. Их жерла равнодушно глядели на тех, в кого совсем недавно безжалостно плевали смертью. Вокруг валялись гильзы и тела убитых германцев, стояли зарядные ящики.

Солдаты в зелёных рубахах и скатках прохаживались вокруг орудий и добивали штыками раненых. Какое-то подразделение умудрилось зайти с фланга и уничтожить батарею противника, пожелавшую драться до конца. Следом три бойца везли станковый пулемёт, перемещая на новую позицию.

Если же обернуться назад, взгляду представал военный пейзаж во всей красе: развалившийся дом со сломанной крышей и пробитой стеной, рухнувший сарай, разбросанные повсюду обломки и мусор. Чернели воронки, а между ними лежали тела пыльно-зелёными кучками. Некоторые ещё шевелились. От горящих руин валил дым, и гарь щекотала ноздри.

Рота продолжала идти бесформенной гурьбой измятых рубах. Люди шагали машинально, без всяких мыслей, без слов, подчиняясь приказам – единственному, что хоть как-то держало их на ногах и толкало вперёд. Грач чувствовал себя пришибленным. Горло пересохло, физиономия покрылась пылью, голова раскалывалась, словно в ней застрял лом. Он открыл флягу, плеснул себе в рот нагретой на солнце воды.

Пальба доносилась с правого фланга из-за деревни, но в поле наступило относительное затишье, нарушаемое человеческими голосами и болезненными стонами раненых. Цепи больше не шли вперёд, да и цепей-то уже не было, они распались на разрозненные группы, каждая из которых занималась своими делами: кто-то осматривал обозы, кто-то обыскивал пленных. «Неужели всё?» – подумал Грач с надеждой. Тело, работавшее последний час на пределах возможностей, требовало отдыха.

Напала голодная слабость – ещё один враг солдата. Последний раз ели утром, хотя это нельзя было назвать полноценным приёмом пищи. Кухня с обозами отстала, и люди грызли размоченные водой сухари, уничтожая неприкосновенные запасы из своих сумок. Дальше предстояло идти голодными и ждать, когда появится шанс пограбить противника, или когда полевая кухня, наконец, догонит убежавшую вперёд роту.

Лысовский вышел вперёд и оглядел толпу чумазых оборванцев, в которых превратилось подразделение.

Поручик был невысоким блондином с тонкими усиками. Он даже сейчас имел более-менее аккуратный вид, хоть офицерский китель от ползания по земле изрядно испачкался. Но горделивая выправка осталась. На поясе, поддерживаемом плечевыми ремнями, висели шашка и кобура с револьвером. Даже фуражка казалась менее мятой, чем у нижних чинов. Лысовский держал руки за спиной, его щека дёргалась от нервного тика – такого за ним прежде как будто не наблюдалось.

Рядом с ним околачивался подпоручик Семёнов – крупный, щекастый парень, недавно окончивший кадетское училище. На рыхлом мальчишеском лице только-только прорастали усы. Бинт под фуражкой краснел большим пятном.

– Рота! Четвертая рота, к мне! – рявкнул Лысовский раздражённо.

Кто-то позвал пятую роту. Перемешанные в ходе атаки подразделения стали стягиваться к офицерам. Грязно-зелёная куча рассредоточилась по полю, разбилась группами.

С четвёртой ротой не было ни второго подпоручика, ни фельдфебеля, ни, конечно же, капитана: они остались в поле среди цветов, некошеной травы и воронок. Теперь лишь эти два молодых и не слишком опытных офицера управляли гурьбой из мужиков в мятых солдатских рубахах.

Взводных и отделенных тоже не хватало, потери в личном составе были видны невооружённым глазом. Из двухсот сорока штыков в строю осталось едва ли две трети. Понурые физиономии смотрели перед собой сосредоточенными, опустошёнными взглядами. На руках, гимнастёрках, винтовках у некоторых виднелась кровь штыковой атаки.

Это были невольные герои – те, кто прошёл бой, выжил под шквальным обстрелом, смял врага пулями и штыками. Но что их ждало впереди? Награда? Отдых? Грач надеялся, что командование позволит хоть немного перевести дух, но одолевали сомнения. Казалось, что роту снова развернут в боевой порядок и погонят дальше.

– Ружья – в козлы. Отдыхаем пока, – проговорил поручик и подозвал вестового, чтобы отправить того к командиру батальона.

Солдаты расположились на поляне, недалеко от дороги с захваченными вражеским обозом, расселись почти под прицелом орудий, молча стоявших среди гильз, трупов и зарядных ящиков. Скинули ранцы и свёрнутые шинели, кто-то лёг в траву, подставив лицо тёплому солнцу. Грач тоже сбросил с изнывающего, затёкшего тела свою строевую ношу, уселся на скатку, размял ноющие суставы. Голова до сих пор шла кругом. В госпиталь бы… Да кто пустит?

– Да… побило нас, – вздохнул коренастый, большеголовый солдат Блохин, служивший уже третий год и до войны грезивший скорой демобилизацией. – Как живы-то остались.

– Ага, по первому взводу особливо. Вот ему-то досталось… – проговорил кто-то рядом.

– Из пушек-то лупили… прямо совсем рядом, – сипло выдавил другой солдат, который никак не мог унять крупную дрожь в руках. Звали его Фома Калачов – белобрысый малый с вытянутой физиономией и нескладной, длинноногой фигурой, призывник из запаса, которого тоже загнали в армию в первые дни мобилизации. – Ох, сил нет… Башка дурная какая-то…

– Крепись, брат, – подбодрил его ефрейтор Филимонов, доставая кисет с махоркой. – Живы пока, и слава Богу. Что там у нас с потерями? Ваську убило, Иванов вроде как ранен был. Что с отделенным стряслось, кто видел?

Ефрейтор выглядел лет на сорок, хотя ему было ему около тридцати. Он давно отслужил свой срок, но мобилизация выдернула его из мирной жизни. Он носил широкие усы, а из-под нависших надбровных дуг смотрели серые, уставшие глаза. Но несмотря на диковатый, угрюмый вид, характер имел добродушный.

– Пулей его срезало. Прямо перед окопом, – проговорил Калачов – Он рядом со мной шёл. И его прям сразу… – он рубанул рукой. – У меня на глазах, в общем.

– Выходит, вы теперь командуешь отделением, господин ефрейтор? – Блохин занялся сосредоточенным свёртыванием самокрутки.

– Выходит, я, – невесело произнёс Филимонов.

– Эх… Чую, долго так не протянем. Ещё один бой – и всех нас побьют и покалечат.

– Да хорош бубнить. Германец вон убежал.

Блохин постоянно ворчал. Эта черта и раньше ему была присуща, а когда надежда уйти осенью в запас разрушилась внезапно вспыхнувшей войной, стал ещё мрачнее и часто огрызался, правда, только на молодых. Но и перед старшими он уже не выказывал того усердия, какое полагалось солдату.

Однако сейчас устами Блохин глаголила жестокая правда. Война продлится не один год, унесёт жизни миллионов людей, и первоначальный состав армии, который вступил на землю Восточной Пруссии в августе четырнадцатого, скоро развеется без следа, сменившись новым необстрелянным мясом, которое ждала та же участь.

Слушая бойцов краем уха, Грач налил воду в чашечку для фляги, промочил сухое горло. Попытавшись смыть с лица пыль и засохшую на щеке кровь. Ополоснул руки, особенно царапину на ладони, чтобы не попала инфекция. В ранце среди прочих вещей лежало полотенце. Вытерся им. Стало посвежее, даже боль в голове как будто слегка утихла.

Приводя в себя в порядок, Грач подсчитывал в уме, сколько уничтожил противников. Четверых пристрелил в окопе за пулемётом, двоих – перед окопом, одного, отступающего – за окопом, германских офицера и унтер-офицера – возле дома. Возможно, были ещё один или два, но про них он не знал наверняка, поэтому и не занёс их в свой счёт.

В целом сегодняшнюю охоту Грач расценивал, как удачную, хотя в процессе и сам десять раз чуть не отбросил коньки по независящим от него причинам, а сейчас сидел трижды контуженный, пытаясь перебороть головокружение и тошноту. Обычно он по-другому работал, предпочитая находиться тем, где враг его не увидит и не достанет, подставляться под пули не любил, считал это непрофессиональным.

– Бежать-то бежал твой германец, а бой вон и поныне идёт, – резонно заметил Блохин. – Вон как громыхает!

Артиллерия действительно продолжала гудеть за горизонтом, канонада не смолкала ни на минуту. Сражение было в разгаре, за лесами и полями воевали другие батальоны и полки, но здесь наступило временное затишье.

– Есть охота, братцы, – пожаловался молодой солдат Игнат Курощупов. Этот жилистый деревенский парень с круглым, глуповато-наглым лицом, выбитым передним зубом и вздёрнутым носом был того же призыва, что и Никита, и того же возраста.

– Да всем охота. Может, кухня ща подоспеет, – Филимонов безнадёжно вздохнул, усомнившись в собственных словах.

– Ещё и в бой нежрамши бросили, – Блохин взял в зубы самокрутку и стал чиркать спичкой.

Калачов тоже пытался свернуть самокрутку, но махорка просыпалась. Он выругался.

– Совсем ты плох. Помочь? – предложил сидевший рядом молодой солдат Тихонов.

– Ну… коли не лень, – неохотно согласился парень.

Грач закончил водные процедуры и уже хотел снять сапоги, размять преющие стопы, поправить портянки, но ему не дали это сделать.

– Родионов! Ко мне! – хрипло гаркнул старший унтер-офицер Горелов.

– Да что ему ещё надо? – пробурчал Блохин себе под нос и опасливо покосился на рослую фигуру унтера.

Грач неохотно поднялся и подошёл к взводному, который стоял, уперев руки в бока. Потная рубаха унтера собралась складками под ремнём, фуражка съехала набок, штаны обвисли. Усатое, тяжёлое лицо выглядело нервным, глаза таращились куда-то вдаль сквозь подчинённого.

– Родионов, кто позволил покидать место в цепи? – Горелов говорил угрожающе, с напором.

Грач не сразу сообразил, о чём идёт речь, поскольку мысли после артиллерийского обстрела ещё не пришли в порядок.

– Что молчишь? Отвечай! Кто приказал покинуть место в цепи? – повторил взводный.

Он возвышался скалой над Грачом, а тот стоял и смотрел безразлично в глаза этого здоровенного увальня, чья усатая, землистая физиономия плыла перед взором и никак не могла уплыть, а каждое его слов будто вколачивало гвозди в болящую голову.

Грач, наконец, вспомнил, о чём идёт речь, но ему было совсем неохота оправдываться за свои действия. Он выполнял работу – выполнял так, как никто во всей роте не умел, а то во всём полку. Он снял пулемётчиков, подавил огневую точку противника, обеспечив наступление. А этот деревенский дурень, напяливший погоны с тремя полосками, только и умел орать и гонять по плацу таких же дремучих недотёп. Но субординация есть субординация, с ней ничего не поделаешь.

– Господин старший унтер-офицер, – Грач говорил, как всегда, приглушённым, спокойным голосом, который обычно заставлял людей замолкать и прислушиваться, – мне никто не приказывал…

– Тогда чего ж ты, собачья морда, делаешь? – Горелов ещё сильнее повысил голос. – Я тебе приказывал оставаться на месте! Почему приказу не подчинился⁈

– Вражеский пулемётчик препятствовал продвижению роты. Его следовало убрать…

– Поговори мне ещё! – перебил взводный. – Рассуждать офицеры будут, а тебе не положено, умник сраный! Я приказ отдал! Какого лешего не подчинился? Да ты знаешь, что за это бывает?

Унтер замахнулся могучим кулаком со сбитыми костяшками. Грач шагнул назад и машинально отклонил корпус, уклоняясь от удара. Сам не понял, как это сделал, поскольку осознание того, что его чуть не треснули в морду, пришло уже после манёвра.

– Что⁈ Ты чего тут отплясываешь? А ну, встать по стойке смирно! Смир-но! – взревел взбешённый унтер. – Приказам не подчиняться! Да я тебя под трибунал…

Кулак Горелов снова оказался у самого носа Грача, но тот с силой отвёл в сторону руку, собирающуюся ударить. Взводный отшатнулся.

– Спокойно! Спокойно, господин старший унтер-офицер! Ни к чему руки распускать.

Недоумение на лице Горелова сменилось бешенством. Глаза полезли из орбит. Грач понял, что перегнул палку, сделал что-то не то. Но он не знал, как реагировать на подобные жесты. В прошлой жизни ни сержанты, ни офицеры его не били по зубам. Рефлекс самозащиты сработал инстинктивно.

Но здесь, в царской армии обычаи были другими, и Никита Родионов прекрасно это знал, поскольку сам не раз получал в лицо от Горелова. А вот Грачу ещё только предстояло испытать на собственной шкуре старорежимный порядок.