Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Немецких разведчиков частично скрывали деревья, но Грач не видел в этом серьёзной проблемы. Цель находилась слишком близко, он посчитал, что сумеет поразить её без всякой оптики.

На какие-то мгновения для него перестали существовать и Курощупов и окружающий лес, и грохот близкого сражения – остались лишь винтовка и человеческая фигура на мушке. Ослабшие, усталые руки на секунду окрепли, палец резко дёрнул спуск.

Серое пятно за кустами пропало. Послышались панические крики на незнакомом языке, хлопнул ответный выстрел. Пальнул Курощупов, сгорбившийся под соседним деревом, завязалась редкая перепалка – предвестие грядущего боя.

Пригнувшись, Грач перебежал за другое дерево, стараясь разглядеть второго неприятельского солдата. Заметил его быстро и вскинул винтовку. На этот раз криков не было. Ответный огонь прекратился.

– Ты его шлёпнул? – спросил Курощупов.

– Тихо! – махнул рукой Грач, которого уже очень сильно напрягал бестолковый спутник. Глаза сверлили завесу из листвы, слух напрягался в попытках уловить чужеродные звуки. Полной уверенности в том, что удалось поразить неприятеля, не было, как и в том, что скоро не подойдут новые.

– Так ты попал?

Не получив ответа, Курощупов прекратил надоедать дурацкими разговорами, вероятно, осознав свою ошибку.

Выждав минуту, Грач перебежал к следующему дереву, затем – к кусту, подбираясь всё ближе и ближе к неприятелю. На раскинувшейся впереди поляне в густой траве шевелился раненый, испуская едва слышные стоны. Второй лежал неподвижно. За поляной сгрудились сплошной, тёмно-зелёной стеной пушистые осины, загородивших обзор кучами своих крон. Там могли притаиться другие германцы, но пока ничто не выдавало присутствия посторонних.

Курощупов тоже подобрался ближе. Он опасливо тянул шею, пытаясь понять, что происходит. Долго хранил испуганное молчание, но, в конце концов, не вытерпел:

– Двоих подстрелил! Лихо ты их!

Грач смерил парня укоризненным взглядом и терпеливо объяснил:

– Мы вступили в соприкосновение с передовым отрядом противника. Основные силы на подходе. Другие стрелки могу сидеть за любым деревом. Хочешь привлечь их своей болтовнёй и получить пулю в голову?

– Не, не хочу, – Курощупов мелко замотал головой.

– Тогда ляж и не отсвечивай.

– Ладно-ладно, понял, – столкнувшись с непробиваемым взглядом сослуживца, Курощупов стушевался и сделал, что ему велели: распластался в траве.

Грач не двигался, напряжённо следил за происходящим вокруг. Тишина могла таить невидимую глазам угрозу. Он находился в замешательстве. В ранцах подстреленных немцев наверняка лежало что-то съестное, но выходить на открытое поле, подставляясь под огонь неприятельских разведчиков, было слишком рискованно. Наоборот, имело смысл подождать, когда они попытаются забрать раненого. Это всегда работало. Такова человеческая психология: мало кто мог спокойно сидеть и смотреть, как в муках погибает подстреленный сослуживец.

Но сейчас времени на ожидание было не так уж много. Когда подойдут главные силы германцев, обыскать ранцы лежащих на поляне солдат не получится. А желудок урчал, по телу разливалась голодная слабость, а пополнения продовольствия в ближайшее время не предвиделось. Осознав эту простую истину, Грач решился рискнуть: лёг на живот и пополз по траве к добыче.

Оба германца были немолоды, оба носили усы. Первому пуля вошла в грудную клетку сбоку и вылетела через лопатку, второму – угодила в живот. Этот выжил. Стиснув зубы, он сдержанно стонал, его землистое лицо побледнело смертельным оттенком.

Грач отстегнул от винтовки штык, прополз поближе и воткнул его в шею раненого, глядя тому в глаза, которые моментально остекленели. В перелеске, что раскинулся напротив, по-прежнему было тихо, а слева и справа продолжалась вялотекущая перестрелка.

Прикрепив штык к стволу и стараясь не поднимать голову над травой, Грач перевернул на живот убитого, расстегнул его кожаный, мохнатый ранец и запустил туда руку. Среди обычных солдатских вещей обнаружились шоколадка и курительная трубка, а в прикреплённой к поясу сухарной сумке – пачка галет, мешочек со ржаными сухарями и маленький фонарик с креплением для пуговицы. Всё это переместилось в сухарную сумку Грача. Он не курил, но трубка могла пригодиться для обмена, продажи или в качестве памятного трофея, а фонарик представлялся вещицей крайне полезной, тем более что своего не было.

Грач обыскивал сухарную сумку второго убитого немца, когда послышались голоса. Над местностью разносились офицерские команды: из зарослей впереди долетали германские, позади звучали русские. Два войска шли на сближение, но пока не видели друг друга из-за плотной растительности. До столкновения оставались считанные минуты.

Кто-то закричал на немецком, топот сотен сапог всё отчётливее пробивался сквозь шелест листвы, раздались выстрелы – пока одиночные и разрозненные, но уже опасные. Грач не был уверен, что его не обнаружили, и сильнее вжался в землю, прекратив обыск убитого солдата.

Основные силы противника подобрались совсем близко, они таились среди тёмных зелёных куч, прятались в длинных тенях, растекающихся у подножья деревьев. Человеческая волна готовилась ринуться в бой. Грач понял, что скоро окажется один против огромной толпы, и спешно полз назад, к берёзкам.

– Нашёл что-нибудь? – Курощупов так и лежал на прежнем месте, приподняв голову.

– Немец наступает. Не высовывайся!

– Что делать-то будем?

– Молча убивать врага, – Грач запихнул в опустевший магазин патроны, встал на колено за деревом, приладил к плечу приклад. Сердце отбивало ускоренный такт в предчувствии близкой стычки, ослабшие ладони потели. Любая ошибка могла оборвать новообретённую жизнь.

Загремела в небесах шрапнель. Она рвалась где-то позади, над берегом реки, и Грач её не видел, но от звука этого внутри всё сжималось. Артиллерия противника работала бодро, накрывая местность и наступающих своей огненной рукой, своя же ухала вдали не так активно.

Шеренга серых мундиров продралась сквозь кусты и деревья и выползла на лужайку. Последние лучи заходящего солнца играли на кителях и обтянутых тканью касках, на штыках винтовок. А где-то в тылу резвилась неумолимая шрапнель, оплёвывая русские ряды железным градом.

Грач наблюдал, замерев на месте, словно статуя. Напряжение росло. В любой момент враги могли обнаружить притаившегося за деревом снайпера.

Цепкий взгляд почти сразу заметил офицера в фуражке и с пистолетом, шагающего среди солдат. Он и стал первой целью. Когда в вышине разорвалась очередная партия шрапнели, Грач нажал спуск, и офицер упал.

Раздались команды, цепь остановилась, грянул густой залп. Грач пригнулся как можно ниже. Пули зажужжали, затюкали о стволы берёзок. До противника оставалось менее двухсот метров, и отчаянный огонь мог легко накрыть притаившихся в траве разведчиков, будь он чуть более метким.

Остальные четыре патрона Грач выпустил, не целясь, настолько быстро, насколько это позволял неудобный затвор, но неприятельскую пехоту остановить уже не получалось, неумолимый вал пёр вперёд, несмотря на единичные потери. Стройные залпы сменились хаотичной пальбой, пули запели совсем близко.

И в тот момент, когда Грач уже собирался удирать в тыл, позади тоже загремели винтовки. Среди зарослей мелькали зелёные рубахи и фуражки. Со стороны реки двигалась россыпь русской пехоты.

Чтобы не попасть под перекрёстный огонь, Грач залёг и встал лишь тогда, когда мимо него пробежала солдатская цепь с криком «ура». Хор грозных, мужицких голосов смешался с хлопками винтовок. Среди кустов и берёзок упали первые раненые, но раззадоренную массу было уже не остановить.

Налетели стена на стену, штыки воткнулись в мундиры и рубахи, брызнула кровь, заголосили люди. Грач оказался в последних рядах. Его и самого охватил азарт рукопашного боя. Здесь уже не пули диктовали, кому жить, кому умереть, а грубая, человеческая сила, и в этом была определённая, первобытная прелесть.

Бегущий перед Грачом боец столкнулся с коренастым немцем и повалился, проткнутый штыком. Солдат кайзера замахнулся винтовкой, чтобы добить упавшего. Грач резко остановился и пальнул в упор. Германец рухнул рядом со своей жертвой, даже не заметив, кто его убил.

Но следом за ним уже мчался второй. Очередная усатая рожа оскалила пасть в яростном крике. Направленная в живот сталь грозила вот-вот распороть внутренности. Грач машинально отбил винтовку противника своей трёхлинейкой, вражеский штык ушёл право, германец по инерции налетел на Грача, ударив плечом в грудь, и они оба повалились в траву.

Стали подниматься одновременно. Германец оказался проворнее. Винтовка выпала из его рук, но он не растерялся и попытался схватить Грача за шею, пока тот приходил в себя после тяжёлого удара, чуть не проломившего ему грудную клетку. Грач обеими руками поднял перед собой винтовку, стараясь не дать чужим потным пальцам дотянуться до своего горла. Стал брыкаться, пиная врага свободной ногой, но это получало с трудом и не давало результата. Силы стремительно улетучивались, мышцы не могли более сокращаться. Крупный немец был гораздо крепче тщедушного, голодного гимназиста.

Стиснутые жёлтые зубы мелькали перед глазами. Германец рычал зверем. Удар кулака обжог лицо. «Не удержу. Конец», – пронеслась в голове мысль.

Вокруг толклись ноги других дерущихся. Грач уже не замечал, что там происходит. Всё его естество было сосредоточено на том, чтобы не дать лишить себя жизни. Все скрытые внутренние ресурсы подключились, укрепляя изнемогающие руки, которые, словно тростинки, могли в любой момент подломиться. Внезапно давление ослабло, взгляд немца помутнел, а его обтянутая тканью каска свалилась с головы. Кто отпихнул здоровяка ногой. На Грача смотрела незнакомая, вспотевшая физиономия русского солдата:

– Жив, брат?

Грач трясущимся руками отвёл затвор назад и через силу загнал патрон в патронник. На только что спасшего его парня пёр ещё один немец с шипом на макушке и с винтовкой в руке. Выстрел – враг не добежал трёх шагов. Грач стал подниматься, перебарывая слабость и тошноту.

Пришедший на помощь боец, заметив, что крупный германец поднимается, ещё разок влепил ему прикладом по голове.

Грач поводил взглядом по сторонам. Он цель, но люди так тесно сплелись в кровавом клубке рукопашного боя, что нельзя было выстрелить, не попав в своих. А руки от слабости тряслись так, что едва держали винтовку. Он направил штык на очередную фигуру в сизом кителе и наткнулся взглядом на молодое, безусое лицо со стеклянными от ужаса глазами и бестолковым выражением. Солдат стоял безоружный и молча тянул дрожащие руки. Грач хотел выстрелить, но что-то остановило.

– Бегут! – проорал кто-то надрывно и весело.

– Герман бежит!

– Ура!

Редкие серые фигуры мчались прочь к ближайшим зарослям, а на вечернем, цветущем лугу остались лежать вперемешку трупы в кителях фельдграу и в зелёных рубахах, перевязанных скатанными шинелями. Повсюду валялись фуражки, пекельхельмы, винтовки. Мычали и скулили раненые. Кто-то держался за порезанное лицо, кто-то – за распоротый живот.

Редкие, усталые выстрелы прогремели вслед наступающим, но как будто никого не уронили. Остатки вражеского подразделения растворились в зарослях, что находились в сотне метров от места кровавой сшибки.

Грач смотрел на испуганного юношу в германской форме, и в сознании медленно посыпалось понимание, что схватка окончена. Отметил про себя, как нелепо на пареньке висит великоватый армейский наряд с блестящими пуговицами и коричневым, кожаными ремнями. Обтянутая тканью каска с пикой на макушке съехала набок. Он дрожал и что-то повторял на немецком.

Были и другие сдающиеся, они стояли повсюду – те, кто понял тщетность этой резни и вовремя бросил оружие.

«Мать вашу, чуть не сдох», – крутилось в голове. Рукопашная схватка едва не стала для Грача последней. Ощущение близкой смерти до сих пор не уходило, а перед глазами стояла дикая усатая рожа и оскаленные жёлтые зубы. Теперь германец беспомощно лежал с расшибленной в кровь головой – то ли без сознания, то ли мёртвый.

Солдат, который сделал это, был щуплым малым лет двадцати с острыми скулами, мелкими, живыми глазами и выбивающимся из-под фуражки клоком волос соломенного цвета. Опершись на винтовку, он шумно дышал и обводил взглядом поле боя.

– Спасибо, приятель! – выдавил Грач.

– Квиты, – боец кивнул на другого немца, сражённого пулей.

– Какая рота?

– Четвёртая… Погоди, я же тебя знаю… Ты гимназист.

– Ага… – Грач вспомнил знакомое лицо, но не имя. В роте даже до войны было сто с лишним человек, и Никита всех не знал.

Откуда-то справа, из-за деревьев донеслись приказы окапываться. Надвигалась ночь. Застрявшее в кронах солнце поблёскивало позолотой сквозь частую сеть ветвей, бросало последние лучи на луг, окроплённый кровью войны.

Растянувшаяся через всю поляну цепь выглядела малочисленной. Та масса солдат, которая начинала путь, растаяла, стёрлась в дневном бою. Кого-то ранили или убили, кто-то остался охранять захваченные обозы и пленных. Полк растратил силы и наступательный импульс, рассеялся в полях и лесах. Ему оставалось лишь зарыться в землю и ждать – ждать утра и подкрепления.

Тяжко было и Грачу. Голова превратилась в концентрированный сгусток боли, горели плечо и щека, на которые не раз опускался германский кулак, ныла грудная клетка, чуть не хрустнувшая во время столкновения с противником. К горлу подкатывала тошнота, в сапогах хлюпала вода после перехода вброд речки. Всё происходящее казалось сном – абсурдным, дурным наваждением, почему-то никак не заканчивающимся.

Левее мелькали знакомые лица, и Грач, шатаясь, побрёл к ним. Роту, как и прежде, вёл поручик Лысовский. За ним хвостом бегал молодой подпоручик Семёнов. Выжил и старший унтер-офицер Горелов. Он всё так же костерил солдат своими хриплыми окриками.

Бойцы валились с ног, но их заставляли копать окоп. И не просто так. Со стороны зарослей донеслись выстрелы, и рота тут же залегла. Послышались чертыхания, мат и редкая ответная пальба. Грач расположился рядом со своим, достал сапёрную лопатку. Он не видел противника и не собирался зря тратить пули. Сейчас было важнее оборудовать позицию.

– Раненых уносите! – командовал кто-то из офицеров. – Пленных – в тыл! Давай, давай, поживее!

Бой продолжался, но вяло, без энтузиазма. Пули иногда посвистывали рядом, однако они уже никого не беспокоили. Люди слишком сильно устали, чтобы волноваться о такой мелочи. Изнеможение было столь велико, что о смерти никто не думал.

Раненых стали оттаскивать. Пленных собрали в кучу среди берёзок позади окопов и, велев пригнуться, отправили в тыл под конвоем четырёх солдат. Прочие вгрызались в землю, готовя себе укрытие от пуль и осколков, где, возможно, предстояло провести следующую ночь.

Грач вместе с остальными ковырял землю, накидывая перед собой бруствер. Он отдавал работе последние силы и не понимал, как до сих пор стоит на ногах, ведь усталость давно зашкалила, перевалила пределы допустимого. Мысли увивались вокруг содержимого сухарной сумки. Обобрать ранцы убитых оказалось правильным решением, жаль, не выдалось времени перекусить. А ведь так хотелось! Но окоп был важнее.

Подбежал пулемётный расчёт из пятёрки бойцов: пригибаясь почти до земли, они тащили на себе коробки с ленами и канистры с водой, а двое везли «Максим» на маленьком колёсном станке. Поставили его среди окапывающихся солдатами, залегли, и над поляной застучали пулемётные очереди, прочёсывающие заросли, откуда германец вёл редкий огонь.

Присутствие пулемёта внушило солдатам уверенность, послышались одобрительные возгласы. Теперь германец не мог подойти к окапывающимся и беззаботно их обстреливать. Противнику самому приходилось прятаться в землю.

Пехота всегда завидовала пулемётчикам. Те были своего рода элита, куда абы кого не брали. Они носили с собой большие кривые кинжалы бебуты, ездили на двуколках и подчинялись напрямую командиру полка, который мог их по собственному усмотрению придать тому или иному батальону. Пулемёт считался страшным оружием, и обычные солдаты – вчерашние мужики – боялись его огня хуже шрапнели. Зато когда он появлялся на своих позициях, это сразу повышало боевой дух.

Грач всё это знал по воспоминаниям Никиты. Ему казалось странным такое положение вещей, когда роты не имеют собственных пулемётов, а полки – полноценной артиллерии. Это создавало большие проблемы ввиду отсутствия должной поддержки огнём и невозможности своевременно уничтожать опорные пункты противника. Люди бежали в атаку без всякого прикрытия и, попадая под шквальный, автоматический огонь, терялись и не знали, что делать. Артподготовка была общей и зачастую не достигала целей, особенно при недостаточной массовости.

Небо темнело, сумерки сгущались. Солдаты продолжали ковырять лопатами поляну, бруствер рос, траншея углублялась. Регулярно возобновлялась пальба с одной из сторон, но скорее для острастки, чтобы противники не забывали о существовании друг друга, нежели с какой-либо серьёзной целью. Иногда подключался пулемёт.

Люди работали, мечтая вслух об отдыхе и горячем ужине. Кто-то принёс весть, что в деревню добралась походная кухня, и бойцов это приободрило. Все радовались предстоящей передышке после дневной мясорубки. Никто не верил, что германец возобновит наступление ночью, а о том, что будет завтра, и сколько ужасов придётся испытать, когда солнце вновь покажется над горизонтом, никто не думал. Эти мысли толклись глубоко на подкорке сознания, давя своей неизбежностью, но никого вслух высказывались редко.

Грач просто работал. Он знал, что новый день не принесёт ничего хорошего, но был полон решимости пережить и его. Вероятность погибнуть его не сильно тревожила: он индифферентно относился к таким вопросам, особенно сейчас, когда один раз ему уже довелось сдохнуть.

Он накидал невысокий бруствер и углублял ячейку, как вдруг вечернее небо разорвалось над головой грохочущим треском. По ушам словно кто-то хлопнул ладонями.

– Шрапнель! – пронёсся над окопом крик. – Берегись!

Глава 6

Прогромыхала длинная череда разрывов, заплевавших небо серыми вспышками. Била, казалось, совсем близко и низко, сыпала на головы окапывающихся металлический горох.

– Лопаты – над головой! – приказал капитан.

– Лопатами прикрывайтесь, лопатами! – вторил ему другой голос.

Подобрав под себя ноги и прикрыв голову сапёрной лопатой, Грач сжался в недокопанной канаве, куда люди забились так плотно, что один снаряд с правильно настроенным взрывателем выкосил бы всех. И единственной иллюзией защиты от летящих с неба осколков был шанцевый инструмент, совершенно не предназначенный для таких целей.

Несколькими залпами прокатилась шрапнельные всполохи над поляной. В тылу раздались вопли. Туда как раз оттащили раненых, и сейчас их всех накрыло железным градом. В окопе тоже заголосили пострадавшие. Четвёртый взвод пока уцелел, хотя удар казался неминуемым.

Что-то громогласно ухнуло справа, подняв тучу земли и пыли. Стоящую неподалёку берёзку срезало, словно ножом. Ещё один тяжёлый снаряд упал ближе к реке. Разрывы «чемоданов» заглушали людские голоса, а по предзакатному небу продолжали разбегаться клочки ваты, таящие на ветру. Поляна окуталась дымом, ошмётки земли посыпались дождём.

Прячась в недоделанном окопе вместе со взводом, Грач пытался унять сумасшедшее биение сердца и не потерять самообладание. Он снова не контролировал окружающую обстановку и всё, что мог – прижиматься к земельной кучке перед собой и нелепо прикрываться лопаткой. Винтовка лежала рядом, сейчас она ничего не решала, и это подавляло, как и необходимость надеяться на волю слепого случая, который станет либо спасителем, либо палачом.

Оставалось ждать окончания артиллерийской стрельбы. Как только пушки смолкнут, пехота противника снова пойдёт в бой, и тогда можно будет взяться за привычную работу… если повезёт пережить шрапнельный ад.

– Лежать! Лежать, я сказал! – унтер Горелов затаскивал в окоп спятившего солдата, пытавшегося удрать. – Куды собрался, морда?

Его слова заглушил хор близких разрывов. Сидевший по левую руку Филимонов достал из-под рубахи крестик, и пересохшие губы ефрейтора беззвучно зашевелились. Справа дрожал Курощупов, вжав голову в плечи и закрыв её лопаткой.

Звонкий щелчок по лопате ознаменовал попадание то ли камня, то ли осколка. Грач продолжал дуреть, сидя в рыхлой канаве, зажатый между двух потных, напуганных рож, и слушая едва разборчивые выкрики, доносящиеся отовсюду. Он ждал. Он начал привыкать или, скорее, смиряться с новыми условиями службы.

Тяжёлый гаубичный снаряд врезался в поляну возле пулемёта. Грач почувствовал, как его словно немного подбросило мощным толчком. Дунуло взрывной волной, хлопнуло по ушам. Стало темно от дыма, комья земли забарабанили по фуражкам и лопаткам, засыпались за шиворот, пылью забились нос и глаза. Над окопом пронёсся исступлённый человеческий вопль, переходящий в визг.

Дважды мощно громыхнуло справа, где заросли были плотнее. Взрывы слились в один, смешались с треском падающих деревьев. И с той стороны донеслись выкрики:

– Уходим, ребята! Все отступают!

Этот призыв, брошенный, вероятно, каким-то запаниковавшим солдатом, остальные моментально восприняли, как руководство к действию. У людей окончательно сдали нервы, и зелёные рубахи тут же отхлынули от передовой линии, ринулись к реке сквозь дым и пыль, не обращая внимания на приказы офицера, тонущие в окружающем грохоте.

Грачу казалось безумием бежать в обратную сторону – туда, где шрапнель безостановочно брызгала во все стороны. Но люди уже не соображали, что делали. Паника лишила их рассудка. Тем же, кто оставался в окопе, тоже грозила смерть или плен. Приходилось выбирать из двух паршивых вариантов. И Грач посчитал предпочтительнее не отделяться от коллектива. Схватил винтовку, и, нервно матерясь, бросился следом за Филимоновым и Курощуповым, чьи спины с ранцами маячили в дыму.

Под берёзками лежали двое раненых: один – с перебитой ногой, второй – с окровавленной рукой и лицом. Чуть дальше корчились ещё трое. Люди валялись повсюду. На пути разверзлась свежая яма. Грач прыгнул туда и растянулся на животе, рядом плюхнулся незнакомый солдат, держащийся за плечо.

Задерживаться было опасно, бежать – тоже. Куда ни глянь – везде дым, грохот, раненые. Но те, кто мог, уже отступали. Крикнув своему соседу, что надо уходить, Грач выполз и, согнувшись кочергой и держа лопату над головой, помчался за остальными, чьи силуэты маячили впереди. Дымка, лёгкое головокружение и нескончаемый гул делали происходящее похожим на сон или горячечный бред. Грач усомнился бы в реальности этого мира, если бы мог думать хоть о чём-то, кроме того, как спасти свою жалкую шкуру, в которой ему не повезло переродиться.

Довольно быстро он оказался в лесу. Под сенью сосен было безопаснее, поскольку толстые стволы защищали от шрапнели лучше сапёрной лопатки. Но и здесь упал «чемодан», повалив два дерева. Лёгкие горели, ноги подкашивались, путь сквозь чащу казался бесконечным и бессмысленным, но Грач продолжал бежать, стараясь не отстать от своих. Лишь когда перебрался вброд речку и взобрался на крутой, кустистый берег, он остановился, чтобы отдышаться.

Следом ковылял подпоручик Семёнов. Этот рослый, щекастый малый с едва почерневшими усиками был бледен и перепуган, как и все, он даже не пытался останавливать драпающих солдат. Бинт на его на голове посерел от грязи и сполз на левый глаз. Взбираясь на берег, Семёнов повалился. Грач протянул ему руку и затащил подпоручика на вершину.

Левее через камыши придирались другие солдаты. А хлопки и тяжёлые удары остались где-то позади на цветущей поляне, ископанной снарядами и заваленной трепыхающейся человеческой плотью. «Ушли. Наконец-то ушли. Здесь потише», – понял Грач.

– Давай, подпоручик, давай, не падай духом, – поддерживая офицера под руку, Грач повёл его вслед за остальными. – Ранены?

– Нет, всё нормально, – отстранив Грача, парень стянул с головы надоевший бинт, под которым чернела запёкшаяся ссадина. – Я – сам… Дальше сам… Спасибо, солдат. Всё в порядке…

Он сделал два шага, согнулся и выблевал желудочный сок.

– Пойдёмте, надо найти своих, – Грача тоже подташнивало из-за контузии, но не слишком сильно. А в голове мельтешила досадная мысль: «И что пёрлись сюда? Теперь, вот, бежим…»

В сумеречном лесу народу оказалось много. После долгого бега они валялись под деревьями в полном психическом и физическом истощении. Солнечные лучи больше не просачивались под хвойные кроны, лишь небо серебрилось в прогалах ветвей, а земля укуталась тенью, становящейся с каждой минутой всё чернее.

Подпоручик Семёнов присел под сосной. Возле поваленного, замшелого дерева устроились несколько солдат, двое из которых забинтовывал третьему пробитую насквозь руку.

– Полегче, ребята, полегче, чёрт вас дери! – ругался тот, чуть не плача от боли.

Грач повалился рядом с компанией, скинув предварительно ранец, винтовку и шинельную скатку. Мышцы немели, ноги и спину ломило, крупная тряска рук становилась неконтролируемой. И только могучая внутренняя воля до сих пор удерживала его от беспросветной паники.

– О, гимназист! Живой, – проговорил парень, сидящий справа. Это был тот самый белобрысый солдат, который совсем недавно спас Грача.

– Тут уж сам не поймёшь, живой ты или нет.

Солдат хмыкнул:

– Ну, брат, вроде ты не похож на покойника. А их я сегодня повидал с лихвой.

– А чувствую себя так, будто меня три раза убили, – Грач потёр ссадину, кровь из которой присохла на щеке.

– Контужен?

– Да.

– Тебе в лазарет надо.

– Смеёшься? И где он?

– В тылу, вестимо, где же ещё.

– Ясен хрен. Тебя как звать?

– Данила.

– Грач… То есть, Никита. Можешь звать Грач. Это… прозвище.

– Странное прозвище.

Грач полез в сухарную сумку, достал галеты и сухари:

– Угощайся.

– О, откуда у тебя? Неужели приберёг? А это что? Германские, что ли? – Данила обратил внимание на немецкую надпись на упаковке галет.

– С дохлого германца собрал.

– Ну ты ловкач. Не, вообще правильно, дохлому жрать не надо. Давай.

Солдаты, сидевшие рядом, тоже потянулись за угощением, и пачка галет разошлась по рукам и пропала в голодных ртах. Грач хоть и был одиночкой, но лучше, чем многие, понимал, сколь важна взаимовыручка в армии.

– А что, ребят, так и будем сидеть тут, германа ждать? – поинтересовался кто-то из тех, что расположились поодаль.

– Сил нет идти, – ответили ему.

– Ага, никуда не пойду, – заявил крупный боец с бородой. – Нас то туда гонят, то обратно. И всюду дохнем, как мухи! Хватит с меня! К дьяволу! Это – не война, а чёрт знает что!

Небо продолжало гудеть. Лес утопал в потёмках. Надо было двигаться дальше, но единственным офицером поблизости оказался подпоручик Семёнов, а тот никакой инициативы не проявлял. Грач поднялся, подошёл к Семёнову, присел на корточки рядом с ним, произнёс негромко:

– Господин подпоручик. Если германцы будут наступать, нас всех тут возьмут тёпленькими. Собирайте роту и командуйте.

Семёнов смотрел в одну точку бездумным взглядом ушибленного по голове человека. Он был слишком молод и не понимал, что делать; шок и пережитый только что ужас подкосили его решимость. Каких-нибудь пару месяцев назад этот малый выпустился из училища и сразу попал в жернова войны, где ему предстояло быстро повзрослеть.

– Я не знаю… Где поручик Лысовский? Ты видел? – безразлично зашевелил языком Семёнов.

– Не видел я поручика. Теперь вы командуете ротой. Возьмите себя в руки.

Семёнов хотел что-то ответить, но слова застряли во рту.

– Давайте же! Не я же буду командовать, – Грач чувствовал растущее негодование. Он бы и взял ситуацию в свои руки, но на его плечах отсутствовали лычки, а подпоручик пребывал в прострации и ничего делать не хотел.

Однако последние слова подействовали на молодого офицера отрезвляюще. Он посмотрел мутным взором на Грача, кивнул. Поднялся на ноги, оправил китель, прокашлялся и выкрикнул так громко, как мог:

– Четвёртая рота – ко мне! Кто из четвёртой роты?

В полумраке послышался ропот:

– Шо, опять?

– Ночь же, куда идти? Ни рожна не видно!

Грачу порядком надоело безволие сослуживцев. В лесу под боком у германца он ночевать не собирался. По-хорошему следовало занять оборону или отступить туда, где будет легко это сделать. Лес неплохо подходил для работы: видимость небольшая, зато можно найти укрытия.

– Давай-давай, мужики, не рассиживаемся! Сейчас германцы придут, нас всех перебьют к чертям! – произнёс Грач, поддерживая подпоручика словом.

Он чувствовал на себе враждебные взгляды и понял, что зря ввязался. Германец шрапнелью не убил, а свои пристрелят. Все устали и озлобились. Кто-то мог на нервах спустить курок. Спасало одно: люди, лишившись воли, сами не знали, что делать, им требовалась крепкая рука, чтобы собрать в охапку и потащить туда, куда надо. Сильный офицер быстро поднял бы их, но подпоручик Семёнов таковым не являлся.

– Это ж наш подпоручик! – воскликнул кто-то в лесу, и Грач узнал голос Филимонова. – Давай, братцы, собрались! Идти надо. Не в лесу ж ночевать!

– А куда идти-то? – спросил ворчливый голос Блохина, которого было трудно перепутать с кем-либо другим.

– Да вон дорога рядом. По ней к деревне выйдем.

Весть неожиданным образом взбодрила людей. Охая и кряхтя, бойцы поднялись, взвалили на себя ранцы и шинели. Семёнов приказал следовать за собой, и народ потащился за ним через заросли к узкой колее, петляющей меж сосен. Её едва заметили в надвигающейся ночи.

Солдаты отступали, провожаемые германской артиллерией. Среди остатков роты брёл и Грач, толкая себя вперёд и пытаясь мысленно отвлечься от нарастающей усталости и боли во всём теле. Опять вспомнилось прошлое, но не своё, а гимназиста Никиты, загнанного превратностью судьба в леса Восточной Пруссии.

* * *

Когда Никита угодил в армию, его отправили в кадровую часть, а не в запас, как многих. Большинство тех, кто попадал в пехоту, были крестьянами, порой не имевшими за плечами и трёх классов церковно-приходской школы. Молодой человек, считавший себя образованной и просвещённой личностью, чувствовал себя в таком коллективе белой вороной. Поначалу он надеялся попасть в писари, но, поговаривали, что в штаб брали лишь по чьей-то протекции, за которую ещё следовало заплатить, а денег ни у него, ни у родителей на это не было.

Армия для Никиты прежде представлялась чем-то сродни тюрьме, и его ожидания полностью оправдались. Однообразные, кажущиеся совершенно бессмысленными строевые занятия, скудная пища, дежурства, приказы и придирки фельдфебеля и взводного, бесправие личного состава – всё это опостылело уже в первый месяц казарменного существования.