Текст книги "Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ)"

Автор книги: Amazerak

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

– Ставь пулемёт! Они наступают! – кричал подпоручик.

Едва добрались до площади, как позади раздались выстрелы. Запыхавшийся расчёт бросил салазки на землю, направив ствол на длинную улицу, откуда все прибежали. Она была не то, что прежде, теперь обзору мешали завалы рухнувших стен, а мостовую разодрали две широкие воронки. И за этими преградами уже крались германцы, беспокоя редкими выстрелами тех, кто отступил к площади.

Грач опустился на колено и зажал спусковой рычаг. Стальная чечётка прозвенела эхом по разбитой улице. Винтовки сослуживцев добавили огня одиночными. Пробиравшиеся через развалины германцы попрятались.

Главная площадь была изрядно поклёвана артиллерийскими ударами и почти опустела. Между ямами стояли брошенные обозные двуколки, чернела извозчичья бричка с оторванным колесом. В городской ратуше зияла дыра, но башенка с часами до сих пор гордо торчала над всеобщим бедствием, исправно показывая время.

Здесь находились и другие солдаты. Какое-то подразделение, возглавляемое невысоким, престарелым капитаном с раздвоенной бородой, встретило отступающую роту. Лоб и плечо офицера серели испачканными кровью повязками, фуражка съехала набок. Даже будучи раненым, капитан продолжал командовать, но и ему пришлось бросить свою позицию под мясным напором врага.

С другой улицы вышла группа оборванцев. Грач узнал среди них Филимонова, Алпатова, ворчливого Блохина и бестолкового Курощупова, толстяка Васю Телегина, высокого, крепкого Игнатьева со слишком близко посаженными глазами. Остальные лица тоже выглядели знакомыми. Возглавлял их Горелов.

Четвёртый взвод практически исчез в горниле сражений. От пятидесяти воинов, которые ещё позавчера бесшабашно шли в штыковую атаку, осталось одиннадцать, включая старшего унтер-офицера. Человеческие жизни стёрлись артиллерией, пулемётами, штыками.

А теперь и остатки батальона могли раствориться в полях Пруссии. Слишком неравный оказался бой. Горстка солдат, лишившаяся патронов и решимости, быстро продавливалась под накатывающейся нескончаемыми волнами вражеской пехотой. Хохенштайн пал под её натиском, не продержавшись и двое суток. Немаловажную роль в этом сыграла артиллерия, с которой у германцев был полный порядок. И никакой героизм, никакая самоотверженность не могли противостоять этой адской мощи, ровняющей с землёй города.

– Господин капитан, больше никого не осталось? – крикнул Семёнов второму офицеру. – Где все?

– Ушли. Все ушли, подпоручик, – голос капитана звучал басовито, командно и всё ещё решительно. – Моя рота последней выходит. Мы в замке оборонялись, пока патроны не закончились. Какая у вас рота? Кроме вас, ещё кто-то есть?

– Четвёртая. Никого нет. Нас тоже мало!

– Как и всех. Тогда поторапливайтесь. Если сейчас не вырвемся из города, захлопнет германец крышку, и поминай как звали.

Разговор происходил неподалёку, и Грач всё прекрасно слышал и наматывал на ус. Плохая новость заключалась в том, что полк уже отступил, но была и хорошая: арьергард тоже отходил, и вырваться из окружения всем вместе представлялось более перспективным.

Пулемёт продолжал колошматить по развалинам, за которыми прятались немцы, не давая тем поднять голову. Раскатистый стук разносился над площадью, метался эхом среди построек. Патроны Грач не жалел. Лента закончилась, он засунул вторую и сделал паузу, выжидая. Запоздалым ответом прогремели винтовки, из-за каменной кучи высунулись пикельхельмы, и следующая очередь прошлась прямо по ним.

– Первая рота, все на месте? За мной! – зычно прорычал капитан.

– Четвёртая рота, за мной! – крикнул Семёнов. – Родионов, бросай к чёртовой матери пулемёт! Уходим! Скорее!

Этот приказ Грач исполнил с радостью. Но напоследок он не поленился вытащить замок и спрятать в сумку, чтобы врагу не достался действующий механизм, способный большое количество живой силы очень быстро сделать неживой. Они с Петром и Захаром убегали последними, и за спиной уже слышались немецкие голоса.

Пасмурное небо висело над расколотыми крышами. Тяжело гремели по мостовой сапоги уходящих солдат, колыхались над фуражками редкие штыки. От четвёртой роты осталось человек пятьдесят, столько же – от первой. Гурьба измученных людей, оставшихся без патронов и провианта, безнадёжно уходила прочь, сделав всё, что было им под силу.

В первой роте было много: четверых несли на импровизированных носилках и шинелях, ещё десяток с перебинтованными руками и головами ковыляли сами. В четвёртой же пострадавших насчитывалось всего пятеро: у одного замотанная кисть краснела красным пятном, у троих – ушибленные головы. При отсутствии элементарных касок любой неудачно прилетевший камень приводил к травме.

Одуревшие от боя, грохота и крови солдаты молчали, резво шагая вперёд. Их не требовалось поторапливать. Окружение могло замкнуться в любой момент, и все это прекрасно знали. Не отставал и Грач, идущий в числе последних. Главную тяжесть бросили, чему он в некоторой степени порадовался, но через плечо повисла гирей вторая сухарная сумка с кучей консервов. Нести было тяжело, а выкинуть – жалко, да и нельзя. Иначе, чем питаться в дороге?

Шли мимо разбитых витрин, обрушившихся домов, расковырянных в клочья стен. Вдоль улицы стояли несколько телег, брошенные тыловиками, лежали тела, которые некому и некогда было хоронить. Взгляд на секунду застрял на мужчине с задранным на голову штатским пиджаком, валяющийся возле двери дома. Неподалёку на боку замерла женщина. Молодое, посеревшее лицо смотрело в сторону, причёска запеклась чёрной кашей. В двадцати шагах от них разверзлась воронка. Восточная часть пострадала меньше, чем западная, где шли основные бои, но и сюда долетали «чемоданы», внося кошмар разрушений в умиротворённый городской пейзаж.

Тихий городок исторгал немой крик ужаса, сгорая в пожарах, испорченный, исковерканный, простреленный насквозь. Он провожал последние русские части траурными столбами дыма и пустотой оконных проёмов.

Грач то и дело поправлял спадающий ремень винтовки. Рядом шагал Захар, держа трёхлинейку на плече. Перед ними брели Алпатов, Пётр и Данила. Последний сказал:

– Нахлобучили нам по пятое число. И как живы остались?

– А ведь хороший город был, красивый, – печально произнёс Алпатов. – Дрянная баба эта война, хуже тёщи. Не видать нам победы до Рождества.

– Пусть скажут спасибо своим артиллеристам, – произнёс Грач. – Свой же город разрушили.

Остальные промолчали в немом согласии. До мужиков уже начало доходить, сколь серьёзную заварушку затеяли кайзер с царём. Грач-то знал о грядущем из истории, а местные такой информацией не владели. Они на что-то надеялись, во что-то верили. По-другому не могли. Грачу вера была без надобности, для него не существовало слова «мир», он лишь гадал, сколько ему отведено дней в новой жизни, и много ли успеет сделать за это время.

Город проскочили быстро, выбрались в поле, а вскоре и железная дорога осталась позади. Всё ещё пахло гарью и тротилом, но уже не столь терпко и удушливо, как на улицах. Было тихо.

И тут бойцам открылась картина, которая произвела на них особое впечатление. За железной дорогой в золотистых посевах стояли орудия – обычные русские трёхдюймовки. Три уцелевшие пушки замерли в непоколебимом покое, обратив молчаливые стволы на север, откуда наступали немцы. Остальные разметало по полю вместе с зарядными ящиками и передками. У дороги валялось разбитое тело орудия, на обочине – деревянное колесо. Кучками темнели тела вокруг поверженного металла: маленькие бугорки – люди, большие – мёртвые лошади.

– Вот она, артиллерия наша родимая, – проговорил Филимонов.

– До конца стояли, братушки, – Алпатов снял фуражку и размашисто перекрестился. Его жест повторили ещё несколько солдат. Расчувствовались, хотя сами едва ушли живыми из-под огня.

И в этот момент с севера донеслись выстрелы.

– Германы по нам бьют! – воскликнул кто-то.

– Да откуда?

– Вон там! С вокзала!

– Чтоб им пусто было!

– Вот же черти!

Люди залегли у дороги, Грач, последовав их примеру, упал, где стоял, выискивая своим острым глазом неприятельских стрелков. Огонь вели издалека со стороны вокзальной площади и пакгауза, десятки винтовок хлестали по отступающим.

– А ну, встать! – рявкнул бородатый капитан. – Бегом, за мной – марш! Не останавливаться! Быстро, быстро! Уйти из-под огня! Уйти из-под огня, кому говорю!

Уверенный призыв подействовал на солдат ободряюще, и те послушались. Пригибаясь, вжимая головы в плечи, всей гурьбой они поспешили за командиром, который смело бежал впереди в полный рост, придерживая на поясе шашку и подгоняя остальных окриками:

– Давай, смелее! Не стоять на месте, не стоять на месте!

Семёнов дублировал приказ для своих, но этого и не требовалось. Видя, как удирает первая рота, четвёртая без рассуждений, инстинктивно ринулась следом.

Вьющиеся в воздухе пули и щелчки винтовок погоняли бойцов сильнее, чем кнут. Ослабшие, голодные, одуревшие от непрестанных обстрелов мужики неслись в неизвестность, не зная, что их ждёт впереди.

Грач бежал из последних на ослабших от голода ногах. С вечера ничего не ел, хоть запасная сухарная сумка была набита железными банками, полными мяса. Она врезалась в ключицу и шлёпала по ноге. Трясся ранец за спиной, лямки которого никак не получалось нормально отрегулировать, под колбасой свёрнутой шинели мокла гимнастёрка. На поясе неприкаянно болталась лопатка, на другое плечо давил винтовочный ремень лишними пятью килограммами, мешался чехол с биноклем. Ветер обдувал лицо, которое уже второй день горело от ушибов после кулачной драки с немцем, а в голове суетились тревожные мысли: «А если уже окружены? Свои-то уже ушли. Когда успели? Только арьергард остался. А теперь догоняй. Долго придётся…»

Резко прогрохотало над полем, и над землёй проскакали лопающиеся дымчатые мячики.

– Шрапнель! Шрапнель, братцы! – в крике звучал дикий, животный страх. В последние дни этим парням на собственной шкуре удалось почувствовать, что такое шрапнель. Здесь не осталось тех, кто не видел, как она брызжет с неба стальным градом, выкашивая живую силу.

Грач выбился из сил, но не останавливался, его ноги дрожали и запинались, лёгкие рвались от натуги, голова шла кругом, глаза застилала пелена. В грудной клетке сердце извелось в дикой скачке. «Пули не убьют, так сам сдохну», – Грач выворачивался наизнанку, держась лишь на одной воле и, вероятно, тех самых «скрытых ресурсах», и вскоре обнаружил себя почти в голове колонны, потому что многие теряли силы и отставали.

Дорога пошла в гору, стрельба затихла. Роты сбавили шаг. Они растянулись на полверсты, и хвост колонны потонули в дорожной пыли.

– Все целы? – капитан остановился, чтобы подождать всех. – Раненые есть?

– Никак нет, ваше высокбродие! – крикнул кто-то из подтянувшихся задних рядов. – Никого не зацепило.

– Тогда вперёд. Не останавливаемся. Германец нам в спину дышит.

Люди задыхались, некоторые оставались на ногах лишь усилиями товарищей, поддерживающих их. Крупные капли пота сыпались в дорожную пыль. Однако потрёпанные лица светились проблесками радости: ушли, выжил. Грач вздохнул с облегчением, но думы о будущем никуда не девались, продолжали сидеть гнетущей иглой в голове.

Отступающие нагнали десяток штатских подвод и бричек, забитых ранеными. Люди в бинтах и крови лежали и сидели чуть ли не друг на друге, покачивались на неровностях. Слышался стон какого-то тяжёлого, который причитал, что больше не может терпеть, и просил пристрелить его.

Вскоре увидели и его. Парень лежал в крестьянской телеге на соломе, весь посечённый осколками, его левый глаз закрывала грязная, коричневая от запёкшейся крови повязка. Мухи роились вокруг него, садились на лицо и гимнастёрку. В той же подводе впритирку к нему на боку лежал ещё один – безмолвный, накрытый шинелью, возможно, уже испустивший дух.

– Что там? Есть ещё кто? – спрашивали возницы. – Германец далеко?

– Последние мы. Никого не осталось. Только едрёна феня, да кузькина мать, – отвечали им проходящие.

– А герман нам ещё насыпал вдогонку, – ворчали в строю.

– Хорошо так насыпал гостинцев, и снизу, и сверху.

– Вы-то тоже поторапливайтесь, а то догонит и попотчует блинами да пирогами.

– Только пироги с железной начинкой. Не проглотишь.

Впереди слышалась рассеянная, редкая стрельба. Среди солдат, недавно обрадованных счастливым избавлением, пробежал ропот. Их ждали очередной бой, бег под пулями, штыки, смерть.

– Братцы, а может сдадимся, ну их? – донёсся позади знакомый голос Курощупова. – Не убьют же, в самом деле.

– Да иди ты к свиньям, – возмутился другой солдат. – Я к герману в плен – ни ногой.

– А что, велика ли разница? – встрял насмешливый голос. – То ли на заводчика нашего ишачить, то ли на германа. Пёс свиньи не лучше. Всю жизнь подневольными были, так чего терять?

– Хорош тявкать, а то офицер услышит, он вам по зубам съездит, – оборвал болтовню ефрейтор Филимонов.

– Во-во, – забухтел Блохин. – Ты воюй, а тебе – по зубам потом. Вот так тебе «спасибо» скажут господа офицеры.

Подобные разговоры вызывали беспокойство. Они означали лишь одно: солдаты на пределе и в любой момент могут побросать винтовки из-за какой-нибудь ерунды, которая станет последней каплей. Некоторым, вместо того, чтобы идти в очередной, десятый или двадцатый раз на смерть, легче было закончить свои мучения, просто сложив оружие. Что последует за этим, насколько тяжёлым окажется плен, никто не задумывался. Они цеплялись за любую соломинку.

Вскоре первая и четвёртая роты нагнали другие подразделения. Те сгрудились вдоль дороги, сидели в траве. Впереди лесополоса встала просвечивающейся, лиственной стеной. Стрельба к тому времени смолкла. Что находится дальше, Грач не видел, но сделал вывод, что раз отступающие остановились, значит, путь перекрыт.

– Первая рота, привал, – скомандовал капитан, и Семёнов последовал его примеру.

Сойдя с дороги, солдаты скинули свою ношу и повалились в траву, жадно тянуть из фляг остатки воды, многие растянулись на земле, кто-то стаскивал с ног сапоги.

Грач присел рядом с одиннадцатью бойцами, оставшимися от четвёртого взвода. Горелов находился вместе со всеми. Он выглядел подавленным, и его хриплый голос больше не рычал на солдат командами и бранью. Резкие перемены произошли в старшем унтер-офицере после недавнего сражения. Казалось, этого неотёсанного увальня ничто не могло уязвить, нарушить грубую, непрошибаемую душевную организацию, но даже он подломился.

Капитан отошёл к группе солдат с лошадьми, похлопал по морде рыжего коня, которого держал под уздцы упитанный парень. Грач сразу догадался, что там отдыхали денщики. Те были гораздо чище извалявшихся в пыли простых стрелков. Пошёл искать своего слугу и Семёнов.

Грач стал расспрашивать Филимонова, что случилось с остальными, но ничего особенного не узнал. Вчера германцы в порыве наступления почти прорвались в город во второй раз, и четвёртый взвод отбил атаку штыками, потеряв много людей. А потом артиллерия добавила жару. Её уже все прокляли. Она не оставляя ни единого шанса никому и ничему в зоне поражения.

В штыковой атаке ранило в руку задиристого Курощупова. Его предплечье было замотано бинтом. Там же пал молодой Яшка Тихонов, долго мучился с распоротым брюхом, и ночью незаметно затих. А Калачова, у которого из-за контузии болела голова, пулей убило наповал. Нескольких раненых отнесли в ближайший дом, там же многие спрятались во время последнего обстрела. Прямое попадание похоронило под завалом их всех.

Филимонов рассказывал о гибели сослуживцев спокойно и грустно, словно о вещах обыденных, но лицо ефрейтора в полной мере выражало всю бурю, бушующую внутри, и он часто затягивался самокруткой, чтобы успокоиться и не показать своей боли окружающим.

– А ты-то как там поживал? Куда пропал? – спросил Филимонов.

– Работал, – ответил Грач.

– И много наработал?

– Достаточно. Хотя можно и больше. Пулемёт, вот, забрал. С вышки убил расчёт, а ночью сходили, принесли к себе.

– Во ты даёшь, Родионов! А я бы и не подумал. Смотришь на тебя – гимназист городской, плюгавый, думаешь, толку никакого, а оно вон как повернулось. Теперь тебе точно егория дадут.

– Если живы останемся.

– И то верно. Непонятно ведь, к чему катимся. Германы нас окружили, похоже. Скоро, глядишь, всем нам по кресту достанется… только деревянному.

Грач промолчал. Он понимал, что так и есть, но не хотел своими словами лишний раз бередить души парней. Лучше уж просто молчать, чем вешать лапшу на уши.

Бойцы из второго батальона, расположившиеся тут же, на поляне, утверждали, что в деревне дальше по дороге засели германцы. Все ждали, предпримет ли подполковник атаку, и сходились во мнении, что иначе и быть не может.

Капитан и подпоручик, которые куда-то уходили, вернулись минут через двадцать. Семёнов объявил, что по приказу подполковника остатки четвёртой роты временно вступали в подчинение капитану Маслову из первой роты. Только что его назначили командовать всем первым батальоном.

– Ну так что, вашбродь, будет атака или нет? – спросил младший унтер-офицер Кузнецов.

– Будет, – подпоручик уселся в траву вместе с бойцами. – Дела такие. В деревне находится германский заслон, но подполковник думает, мы его выбьем. Вроде как мало их там.

Безрадостно забубнили солдаты:

– Да уж, дела…

– Из огня да в полымя.

– Впереди – герман, позади – герман. Вот же угодили в собачий ящик.

– А чем мы их, фуражками будем шлёпать? Патронов-то нету!

Семёнов не ответил. Лицо его совсем осунулось, а во взгляде читалось всё, что тот не решался высказать вслух при личном составе.

– Первый батальон – становись! – зычно заорал капитан Маслов, и солдаты, покрякивая и вздыхая, поднялись на опухшие ноги.

Встал и унтер-офицер Горелов:

– Ну, братцы, с Богом, – проговорил он. – В последний путь идём. Простите меня, если кому обиду причинил, – он уставился на Грача, нахмурив брови. – И ты, Родионов, прости. Не поминай зла. Хороший ты солдат, хоть и гимназист.

Грач стоял словно поражённый громом, глядел на тяжеловесную фигуру Горелова с красной, массивной мордой и не понимал, что происходит и почему этого злобного увальня накрыло внезапное раскаяние. У Горелова точно фляга потекла. Только вот не опомнится ли он, когда опасность минует?

– Зла не держу, – Грач сказал правду.

Командиры драли глотки, собирая оставшихся солдат для новой атаки. Первый батальон встал в поле позади передовой линии. А там уже подполковник исторгал воодушевляющую речь. Грач не видел его, но судя по голосу, тот тоже был немолодым, но ещё довольно бодрым мужиком. Бравые командирские нотки отчётливо звучали в его словах, поднимающих личный состав на последнее сражение.

– Братцы, германцы засели в деревне, – говорил он. – Путь перегородили, думают, возьмут нас тёпленькими. Но я скажу вот что: не трусьте, ребята, мало их. Опрокинем и вырвемся из кольца. А дальше – путь свободен. Германец нас жалеть не станет. Слишком много мы ему потерь нанесли. На милость его уповать не надо. Так что сражайтесь, как в последний раз. Русской храбрости и штыка германец боится, как огня. Не посрамим отчизну! За царя, за отечество, за Господа, ура! За мной!

И зелёная цепь, растянувшись на всё поле, пришла в движение. Миновали лесополосу, и впереди, в низине показались разреженные, высокие крыши очередной деревеньки, на которую по пестрящему цветами лугу пёрла солдатская гурьба, выстроившаяся в две густые цепи. В населённом пункте грянула пальба, русские же стреляли мало – нечем было, и просто шагали, выставив штыки. Но и со стороны противника огонь был не слишком плотный, малочисленный.

Грач, как обычно, держался позади, выискивая цели, но спины впереди идущих заслоняли обзор. Боль в голове пульсировала. Сжималось внутри предчувствие очередного кровавого столкновения.

И тут на дорогу выскочила упряжь с двуколкой, похожей на патронную, но модифицированной для перевозки пулемётом. Она развернулась, посаженный на неё «Максим» залился железным лаем, и длинные очереди посыпались через головы наступающих, воодушевляя бойцов.

– Вперёд! Ура! – возвысился голос подполковника. – Ура, братцы!

– Ура! – заорали первые ряды и рванули бегом.

– Ура! – подхватила вторая цепь, тоже ускоряясь.

«Да вашу ж мать!» – подумал Грач.

Глава 16

Деревенская улица текла между цветущими садами, огородами и аккуратными, частными домиками, пристроившихся среди зелёного покоя окружающих просторов. Ветер трепал ветки деревьев, гуляя вольной птицей над бренной землёй и неся куда-то вдаль набрякшие серостью тучи.

На въезде возле одного из крайних домов лежал офицер с длинными усами и багровым лицом в окружении трёх солдат, затыкающих его рану в животе кровавыми руками и бинтами. В поле валялись убитые, шевелились трое или четверо раненых, кто-то звал на помощь слабым голосом.

В самой деревне тут и там попадались мёртвые люди в толстых, серо-зелёных мундирах и пикельхельмах. А в одном из дворов сгрудились почти две дюжины сдавшихся германцев. Их оружие и амуниция были свалены в кучу, при них находились три русских бойца с винтовками и рослый малый с саблей на боку и офицерском кителе.

Бой закончился быстро. Первые ряды ворвались яростными штыками и разогнали немецкое подразделение, разместившееся в деревне и прижатое огнём единственного пулемёта, а тех, кто не успел удрать, взяли в плен. Сопротивление удалось сломить молниеносно. Первому батальону, двигавшемуся второй волной, драться не пришлось, и он вошёл в деревню походной колонной. Общие потери были небольшими: Грач, пока шёл, насчитал полторы дюжины убитых и раненых.

А теперь подразделение спешно двигалось сквозь населённый пункт, чтобы поскорее оторваться от преследования и выйти к своим. Настроение у солдат опять улучшилось, в строю послышались прибаутки, а разговоры о сдаче в плен больше не велись. Все верили, что угрозу окружения они миновали, ведь подполковник сам сказал, что в деревне был последний заслон.

Только Грач не торопился ликовать. Он не знал местности, не знал, куда и как долго надо идти, чтобы выбраться из-под нависшего кулака, но казалось сомнительным, что единственным заслоном на пути двух корпусов, которые в это самое время, возможно, ломятся на юг, прочь из Восточной Пруссии, стала жалкая рота, случайно забредшая в крошечную деревеньку.

Грач безуспешно пытался вспомнить, в каких числах и в каком месте произошло окружение, но этого он либо не знал, поскольку интересовался историей весьма поверхностно, либо просто забыл, как и всю свою прошлую жизнь.

Деревенька осталась позади вместе с золотистыми полями, не тронутыми войной. Батальон углубился в лес. Деревья с обеих сторон подступали к дороге, шумя ветвями на порывистом ветру, а наверху меж кронами тянулась узкая, рваная полоска пасмурного неба.

Едва подразделение покинуло деревню, начал накрапывать дождь. Мелкие, частые капли прибили дорожную пыль, освежили распалённые лица солдат, зашелестели в листве. Тихо и скорбно небо оплакивало погибших, простираясь бледным саваном над выжившими, волочащими ноги в неизвестном направлении. Быстро утихли прибаутки и болтовня, внимание людей вновь поглотили дорога и усталость.

Слева среди плотной зелени показалось большое озеро. Ветер носился над поверхностью, взъерошивая рябью прозрачную гладь и покачивая початки прибрежного рогоза. Вдоль берегов тянулась сплошная стена леса, подступившая к воде мрачным сосновым массивом.

Маслов объявил привал, и солдаты весёлой гурьбой повалили вниз по крутому берегу, умывали лица, наполняли опустевшие фляги и засохшие глотки. Вскоре их потеснили подоспевшие обозники, которым требовалось срочно напоить лошадей, возникла сутолока, и офицеры – а их теперь было в батальоне трое – стали наводить порядок, разгоняя толпу окриками.

Наполнив флягу и утолив жажду, Грач устроился под стеной кустарника возле дороги вместе с четвёртой ротой. Горелов приободрился и вернул себе прежнее амплуа: распоряжался, как и раньше, с привычными ему грубостью и бесцеремонностью. И всё же он как будто стал поосторожнее со словами, его злость как будто поутихла.

«И это пройдёт, – размышлял Грач. – Люди не меняются». От страха в штаны наложил, думал, что скоро на тот свет отправится, вот и стал добреньким, а забудется острота ощущений, и вернётся прежняя злобная, унтер-офицерская харя. Однако его ликвидация теперь находилась под вопросом. Грач решил выждать и пронаблюдать за человеком, как тот поведёт себя в дальнейшему.

Рядом расположились на отдых Данила и Ваня – тот самый молодой крестьянин, которого Грач успокаивал во время артобстрела. Парень выжил, отделавшись царапиной на тыльной стороне ладони. При свете дня его лицо выглядело бледным, исхудалым, имело приятные черты, если не считать чрезмерно оттопыренные уши.

– Что, написал письмо? – спросил Грач.

– Написал, – ответил Иван и вздохнул. – Да только как теперь отправить? Почты ведь тут нет.

– Дойдём до своих, там отправишь.

– А ты, гимназист, много ещё германов настрелял? – поинтересовался Данила.

– Недостаточно. Всё равно прут.

– Сколько ни стреляй, новые найдутся. Хоть из пушек их бей, и этого мало. А я человек десять точно завалил, когда мы сидели на перекрёстке. В офицеров целился, как ты и сказал. Хотя там и целиться не нужно было: куда ни пальни – попадёшь в германа. Они такой толпой лезли, я думал, задавят.

– Хорошо, что пулемёт был, – Филимонов сидел рядом, пожёвывал самокрутку и слушал разговор. – Неужели действительно Никитка его добыл?

– Они вместе с Кузнецовым и ещё тремя ребятами ходили. Там кого-то подстрелили у них, пока волокли. А на перекрёстке ещё одного убило во время атаки.

– Эх, сколько ребят полегло в этой проклятой германской земле, – сокрушался Алпатов. – Сколько нас сюда шло, а уходим… вот, все, кто есть. Были в роте двести пятьдесят человек, а остались пятьдесят.

– Всех нас там чуть не похоронили, – Блохин исподлобья уставился на берег, где звучали ругань ездовых и лошадиное ржание, и добавил со злостью. – Да катись оно всё!

– Покатится, покатится, – невесело усмехнулся Филимонов. – Так покатится, что и не остановится. До самой России-матушки.

Ему не ответили. Повисло задумчивое молчание, обуреваемое нерадостными думами. Ветер веял скорой осенью. Грач посчитал, что по новому календарю уже начинался сентябрь, а значит, тёплые деньки закончились, близились холода и дожди. А потом зима крепко схватит за нос, будет морозить людей по окопам, кто доживёт. А кто-то снега в своей жизни больше не увидит.

Пронеслись по лесу команды, заставляющие вставать и идти вперёд. И зелёная змея из пропотевших рубах и обвисших ранцев поползла дальше по дороге, которая сразу за поворотом уходила в гору, на холмы, поросшие соснами.

* * *

Батальон встал в бору на возвышенности. Была поставлена задача прикрывать отход основных сил, солдаты расчехлили лопатки и вонзили в землю. Скоро мимо них потащились другие подразделения и отставшие обозы, а с ними – три десятка пленных германцев, которых гнали в тыл. Без поясов, оружия и амуниции, а некоторые – и без касок, они достаточно бодро шагали под наблюдением уставших конвоиров и галдели на своём заковыристом языке. Последними прошли телеги и брички с ранеными, и дорога опустела.

Дождь то прекращался, то снова начинал моросить, но под шапками сосен он почти не чувствовался. В зелёной тишине векового бора чиркали лопаты, стучали топоры и кирко-мотыги. Люди готовились к обороне. Им требовалось продержаться лишь до ночи, уходить планировалось в темноте, а потому глубокие окопы не рыли – только мелкие лунки среди корней для стрельбы лёжа.

С проходящей двуколки сгрузили три последних ящика патронов, а на реквизированной подводе везли трофейные «Геверы» и подсумки с боеприпасами к ним. Это добро, по настоянию капитана Маслова, тоже осталось арьергарду.

Выскребли все запасы, какие нашли, лишь для того, чтобы на несколько часов сдержать вражеский натиск, не дать неприятелю нагнать отступающие части. А вот пулемёт не дали. Он проехал в окружении расчёта, водрузившись на своей двуколке, словно царь. Он считался слишком ценным имуществом, чтобы бросать под ноги надвигающемуся врагу. Солдатские жизни стоили дешевле.

К двум ротам ещё на предыдущей стоянке присоединились несколько разрозненных подразделений и третий офицер, в итоге людей стало значительно больше, как и шансов продержаться против превосходящих сил. И всё равно батальон походил скорее на увеличенную роту. Грач краем уха слышал от унтеров, что в этом месте дефиле между озёрами узкое – около пятисот шагов, и немцу придётся в лоб лезть на русские пули и штыки, чтобы пробиться дальше. С этой точки зрения позиция была выигрышной.

Вопрос оставался лишь в том, сумеют ли уставшие, деморализованные солдаты стоять столько, сколько потребуется. Если немцы не успеют подогнать свою всесокрушающую артиллерию, шанс отбить пару атак до вечера есть. Если же разверзнется такой ад, как в Хохенштайне, тогда только разорванные трупы да скользкие кишки станут помехой на пути германской армии.

Пока мимо тащились скрипучие телеги, Грач ковырял в земле индивидуальную стрелковую ячейку. Лопата постоянно утыкалась в корни, руки ослабели от голода, на ладонях нарывали разодранные мозоли, и мысли всё чаще устремлялись к банкам тушёнки, что лежала в сухарной сумке, скинутой под деревом вместе с остальной амуницией.

Не забывал Грач думать и о том, как применить свой талант на новой позиции. Лес являлся благодатным место для снайперской работы, однако когда вся линия фронта втискивалась в пятьсот шагов между двумя водоёмами, разгуляться было негде.

Подпоручик разрешил сделать перерыв на обед. Грач раздал всему взводу тушёнку, тем самым облегчив свою ношу. У него остались сухари и ещё пять банок. Одну из них он употребил в пищу. Проткнул штыком, кое-как открыл и быстро съел, запив из фляги. По усталому телу пробежалась приятная истома, руки немного окрепли.

У Горелова и двоих его «приближённых» по ранцам было распихано много съестного: колбаса, яблоки, почти свежий хлеб и ещё какие-то разносолы. Рослый Игнатьев даже картошку напихал себе по сумкам на всякий случай, вдруг сварить понадобится. В перерывах между боями парни времени даром не теряли, обчищали немецкие дома, делали запасы. Грач думал, эти трое всё съедят сами, но Горелов велел делиться со взводом, да и сам порезал на всех припрятанную палку колбасы.

– Куда унесёте своё добро, на тот свет? Давай, дели на всех, – грозно хрипел унтер на своих двух обалдуев, и те повиновались.

Поели сытно, и солдаты, набив брюхо, повеселели, и среди расположившихся под длинными соснами бойцов вновь побежали шутки и бодрые фразы. Мрачная безнадёжность ненадолго отступила.