Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Бес поднял голову.

Князь стоял у поваленного кресла и глядел на мёртвого сотника. Поднять кресло было некому, да князь, похоже, и забыл про него. Лицо у Изяслава было пустое. Всё, что можно потерять за один день, этот человек уже потерял, и Сыч сверху ничего не добавил.

– Суд был Божий, – глухо сказал князь. – При всех. Бог рассудил.

– Рассудил, – согласился Голова.

Он поднялся с бочонка, подошёл и встал рядом с Бесом. На мёртвого он не поглядел вовсе. Поглядел на мокрый рукав, повёл бровью – как? Бес шевельнул рукой – живая. Голова кивнул, и всё. Больше про то ни слова. А у Беса от этого кивка потеплело в груди крепче, чем от всей сегодняшней славы. Вот так у них всегда. Другой бы речь сказал, по плечу бы хлопал при народе. А этому довольно брови – и понято всё, что надо, и лишнего ничего.

– Забирайте своего, – сказал Голова князю. – Отпойте, заройте по-людски, то ваша забота… А наш разговор кончен. Волок твой. Река не твоя. Запомнишь это – живи хоть до ста лет, мне не жалко.

Изяслав молчал. Желваки ходили у него в бороде. Гридь его стояла вокруг и не могла сделать ничего. Пока не могла.

– Уходи, – выговорил князь наконец. – Уходи с моего берега, речной.

– Вот, – сказал Голова. – Первое разумное слово за весь день. Бочонки заберите, братцы. Пригодятся.

И пошли к воде.

Шли не оглядываясь. Гридь раздавалась перед ними и смыкалась позади, и по рядам бежал шёпот. Бес слышал его краем уха – шёпот бежал вперёд, к воде, обгоняя их самих, и к вечеру, знал он, побежит по всей реке. Как речной воевода у князя гостил. Как со своим прибором сидел да князя за бедность жалел. Как пушка ему с воды музыку играла. И как цепник с гребной лодьи взял полем Изяславова сотника. За брата взял.

Стёпке бы понравилось. Он страсть как любил, когда складно сказывают. Заберётся, бывало, под бок и просит: расскажи да расскажи, как мамка нас на ярмарку водила. И ведь сам всё помнил, каждое слово, – а всё равно просил.

У сходней его догнал Гнус.

Пошёл рядом, посопел. Покосился на мокрый рукав, на Бесово лицо, опять на рукав, – и наконец его прорвало:

– Слышь, Бес… А я ведь думал – всё. Вот честно тебе говорю, как он тебя щитом возить начал, к краю пошёл отжимать – ну, думаю, конец. Пропал парень. У меня аж вот тут захолонуло, во. – Он ткнул себя в грудь и тут же обиделся: – А ты хоть бы моргнул! Стоишь, глядишь на него, как на воду… А я тут за тебя помирай, да⁈

– Двум смертям не бывать, – сказал Бес.

Слова вышли сами. Он их тыщу раз говорил – отмахивался ими, как веткой от комарья. А нынче сказал – и услышал. Правду ведь говорил всю жизнь, оказывается. Двум не бывать. А одной он с нынешнего дня не должен.

– Пошли. На борту перевяжешь. И сыщи пожрать чего, а? После поля жрать охота – сил нет.

– Дык это мы мигом! – Гнус просиял во всю пасть, враз забыв обиду. – Это ты правильно, брат! У меня и сальце прибрано, и хлебушко!.. Ты токмо рубаху сымай, не засохло чтоб…

«Навь» приняла их сходнями. Берег с шатром, с поваленным креслом, с тёмным пятном на топтаной траве пошёл назад, за корму.

Бес остался у борта, провожая всё это глазами.

Ты вот меня, дядька Сыч, всё учил, думал он спокойно – без злости уже, злость вся вышла и осталась там, на лугу. Плетью учил. Голодом учил. Стёпкой учил. Ну что ж. Выучил ты меня, дядька. Твоя наука – тебе первому и сгодилась.

Берег стал полосой, полоса – чертой. Черта ушла за поворот.

А впереди была река.

Глава 14

Бес сидел на бухте каната смирно, как наказанный, и терпел.

Утро шло тихое. «Навь» бежала вниз с попутной струёй, гребцы на вёслах отдыхали, и на палубе шла обычная походная жизнь: Клещ с Бугаём спорили о чем-то на щелбаны, Рыжий чинил ремень, Волк спал в тени паруса, накрыв лицо шапкой. А я разматывал Бесово плечо, и Гнус торчал у меня над душой, потому что прогнать его не было никакой возможности.

Тряпица присохла по краю. Я отмочил её кипячёной водой из баклаги и снял. Рассечка шла наискось, в ладонь длиной. Края ровные, сухие, без красноты. Хорошо. Чисто рубанул Сыч, спасибо покойнику.

– Жжёт? Дёргает?

– Не… – Бес скосился на плечо. – Чешется токмо, спасу нет.

– Чешется, значит заживает. Терпи и не скреби.

Я достал горшочек, зачерпнул мёду на два пальца и повёл вдоль рассечки. Бес зашипел сквозь зубы.

– Слышь, Голова… Ну хоть ты объясни. – Он страдальчески сморщился. – Мёд – его жрать положено. А ты его на руку мажешь. Добро ж переводим. Гнус вон извёлся весь, глядючи.

– Я не извёлся! – обиделся Гнус. – Я по науке говорю! Паутинки бы навить – и вся недолга! Завсегда же паутиной лечили! Али золой присыпать, с заговором. Я и заговор знаю – от верного человека перенял, сильный заговор, на любую рану…

– Знаю я, как паутиной лечат. – Я мазал не спеша, от края до края. – За весну насмотрелся. Оттого народ от всякой царапины и горел – с паутиной вашей да с заговорами.

– Дык не каждый же горел…

– Гнус. Ты видал когда, чтоб мёд протух?

Гнус задумался честно, всем лицом.

– Не… Мёд – он лежит себе. Хоть год лежит.

– Во. Молоко киснет. Мясо гниёт. Рыба тухнет – дня не пролежит. А мёду ничего не делается. Гниль в нём не живёт. – Я вёл пальцем вдоль рассечки. – И в ране, покуда на ней мёд, гнили не завестись. А гниль страшней топора, запомните оба. От топора человек помирает раз и быстро. От гнили – неделю. И орёт, и рука чернеет, и отнять её уже не поспеваешь… Мне друг нужен с двумя руками. Так что мёд – на рану, паутина – паукам, зола – в печь. Уяснили?

– Уяснили… – Гнус повздыхал над горшочком. – Мёд-то добрый. Бортный… Слышь, Бес. А тебе теперь всякий день эдакий перевод добра будет? Может, тебе тогда и пироги с мёдом положены? Для нутряного, так сказать, лечения?

– Положены, – важно сказал Бес. – Слыхал, чего Голова говорит? Гниль страшней топора. А нутро – оно к руке ближей всего. Его сторожить надо.

– Ловкие какие. – Я наложил вываренную тряпицу и стал вязать. – Пирогов им… Руку не мочить, не дёргать, повязку менять будем два раза в день. Через седмицу топор подымешь. А послушаешь Гнусовы заговоры – сляжешь, и закапывать тебя Гнус будет сам. В наказание.

– Не, – сказал Гнус, подумав. – Не возьмусь. Он хоть и тощий, а земля у реки тяжёлая, мокрая… Пущай Рыжий.

Рыжий, не поднимая головы от ремня, показал ему кулак.

– Устье!!! – заорали с носа. – Устье открылось!!!

И вся палуба полезла к правому борту.

Я довязал узел, хлопнул Беса по здоровому плечу – долечён, сиди – и прошёл на нос.

Устье было не узнать.

Там, где недавно чернели горелые мостки да торчали наскоро вбитые сваи, стоял порт. Вымолы шли вдоль берега один за другим, рубленные вчистую, с отбойными брёвнами по срезу. За ними поднимались амбары – четыре под кровлей, пятый в стропилах. И весь берег шевелился. Катали бочки, носили лес, и стук топоров висел над водой, как дятловый гомон по весне.

– Ух ты ж… – Гнус протолкался к борту и заморгал. – Это когда ж успели-то⁈ Мы ж всего ничего проплавали!

– Толпа рук, Гнус, за короткое время горы своротят, коли их кормить и по-людски относиться.

– Дык я ж не спорю… – Он всё моргал на амбары. – А у нас, помнишь, баню всё переделать собирались? Так и не собрались ведь.

– То-то и оно.

«Навь» подваливала к среднему вымолу. По вымолу уже спешил Судимир Микулич. То ли здесь околачивался поблизости, то ли предупредил его кто. Узнал я его издали, по бороде и по походке. Голова устьинский ходил скоро, вперёд животом, и двое писцов с берестой поспевали за ним рысью.

Начал он, сходней не дождавшись:

– Батюшка воевода! Дождались, слава те господи!.. Порт принимай: вымолы стоят все, амбары под кровлей, пятый к пятнице докроем! Соли принято четыреста кулей, воск идёт, купцы вниз пошли – трое уже, мыто взято, всё писано! – Он спохватился и всплеснул руками: – Да что ж я тебя на ветру держу-то! Столы накрываем, батюшка! Уха стоит, пироги, медовуха свежая!..

– Погоди с пирогами, Микулич. – Я сошёл на вымол и огляделся. Вблизи работа была ещё лучше, чем с воды. Пазы тёсаны чисто, сваи в ряд, как зубы. – Столы – вон им. Гнус! Принимай хозяйство, веди народ столоваться.

– Это мы враз! – обрадовался Гнус. – Микулич, отец родной, показывай, где уха! Мы после реки – знаешь, какие едоки? Ты таких и не видывал ещё!

– А мы с тобой ногами пойдём, Микулич. Дела глядеть. Наглядимся – тогда и уха… И вот что. Первое дело, поперёд всех прочих. Вильцы строевые нынче где – на посаде?

– На посаде, батюшка. Где ж им быть.

– Собирай. Всех, до последнего человека. Слово им скажу.

* * *

Собрали их на площади перед амбарами – чище места в порту не нашлось.

Шли они с посада ватагами, как работали. С топорами за поясом, в справной одёжке, что выдали им взамен рванья. Шли молча, становились плотно, плечо к плечу, и площадь темнела, как вода под тучей. Такая толпа это стена от амбаров до вымолов. И вся стена глядела на меня.

Ждали худого. Полонному человеку от хозяйского сбора добра ждать не с чего. Меж собой перегуркивались вполголоса по-своему, и от этого гурканья Судимир слева поёживался.

– Здорово, мужики.

Передние ряды нестройно поклонились. По задним пошёл перекат – переводили.

– Кто по-нашему разумеет крепко – выходи наперёд. Своим передавать будете, слово в слово.

Помялись. Потом от стены отделились трое молодых, тёртых. По ним видно было, что они уже здесь обжились. Встали вполоборота, между мной и своими.

– Скажу три вещи. Первое. Я вернулся с вашей стороны. С Твердцы. Говорил с вашими старшими. Они на встречу со всех гнёзд сходились, к Вепревой засеке.

Толмачи загуркотали вразнобой. Слово покатилось по толпе вглубь, и стена зашевелилась, подалась вперёд. Про старших – про своих стариков – они не слыхали ничего с самого полона.

– Резне на меже конец. Уговор положен и скреплён взаимным обетом. Ваши старшие слово дали. Я своё дал. При огне.

Снова волна и из глубины стены послышался первый ломаный голос:

– Огонь… огню клялись⁈ Старшие – огню⁈

– Огню, – сказал я. – По вашему обычаю. Ваши же жрецы обряд и вели.

Толпа загудела. Гортанное покатилось по рядам волной, и по нервным переговорам становилось понятно, что они не верили. Не смели верить. Старшие ихние огню зря не клянутся. Я уж потом от старейшин и узнал, что это у них последняя клятва, крепче некуда, – и выходило, что чужак говорит правду либо врёт так страшно, что за такое вранье боги языки рвут.

– Второе. Словам поверить трудно, знаю. Вот вам для веры. – Я подождал, пока уляжется. – Я в гнезде крайнем был. Своими ногами прошёл и видел, что голодно там у вас. На детей смотреть страшно. Потому мы всем миром для ваших жито собрали. На все гнёзда. Старшие ваши сами по дворам поделят. Так что влноваться вам пока не о чем. Ребятня ваша нынче сытая.

Толмачи догуркотали – и толпу аж повело.

Стон пошёл и накрыл он площадь в два вала: сперва передние, за ними – как перевод докатился – задние. Здоровенный бородач в первом ряду зажмурился и заморгал.

– Врё… – Ломаный голос сорвался, откашлялся. Немолодой вилец протолкался из третьего ряда, встал, комкая шапку. – Не серчай… Спросить. Моё гнездо – Кривой ключ. Малое, на отшибе. Туда… туда тоже?

– Как звать?

– Токша.

– На все гнёзда, Токша. Мы три телеги добра собрали. На какое-то время должно хватить, ну а там уж вы вернётесь. К этому и веду…

Он закивал и всё комкал шапку. Сосед потянул его назад за рукав.

– И третье. – Я поднял голос. – Уговор был у нас с вами такой: отстроите, что пожгли, – пойдёте домой. Порт вы отстроили. Работали честно, то всякий здесь скажет. Стало быть, и я слово держу. Половину из вас я отпускаю домой. Снарядим караван дня через три и пойдёте.

Толмачи не догуркотали до конца., а народ уже понял.

«Домой» – это слово они знали все. Первое наше слово, какое полонный выучивает, – и оно рвануло по толпе раньше перевода. Заорали все разом. Полетели шапки. Бородач ревел в голос, не стыдясь, и тискал соседа. Через всю площадь катилось вперемешку с лесным воем:

– Домо-ой!!! До-мой!!!

Я поднял руку. Утихали долго, но так и не утихли до конца, гурканье так и ходило по толпе.

– Дослушайте. – Я поднял руку, и гурканье чуть стихло. – Вторая половина достроит посад и уйдёт следом, тем же порядком. А теперь слушайте про то, что вас дома ждёт, потому что ждёт вас там большое дело. На меже ложится большая дорога. Я про неё с вашими старшими всё обговорил. И работа на той дороге будет уже вольная. За плату, разумеется. Кто захочет наняться – воевода Гостомысл или его поверенный Первуша примет всякого, старшие ваши знают, куда идти и вместе с нами её строят.

Молодой толмач начал переводить, сбился на полуслове и повернулся ко мне сам, распахнув глаза.

– За плату?.. Нам? Как… как своим платить будешь?

– Как своим. Мне без разницы, из-за какой кромки работник. Были б руки.

Он перевёл, подбирая слова, будто сам себе не верил. И вот тут мужики уже раздумчиво загудели, обсуждая услышанное. Радость они уже отпраздновали. Теперь пошли планы и прикидки.

– Кто идёт первым – решат ваши же старшие из полонных. По семьям, у кого дома хуже – тот первый. Списки Судимиру Микуличу к завтрему. – Я обвёл толпу глазами. – Всё, мужики. Ступайте.

И тут из первого ряда вышел бородач, что моргал и ревел. Он вылез – огромный, с мокрой бородой, – встал передо мной и завозился, доставая что-то из-за пазухи. Достал и протянул на раскрытой ладони. Ладонь была лопата лопатой, а на ладони лежала свистулька. Деревянная птица, затёртая пальцами до блеска.

– Сыну резал, – выговорил он по-нашему. – Не поспел отдать, в поход погнали… – Он мотнул башкой, собрался и договорил: – Ты наших детей кормил. Возьми. Больше нет у меня ничего.

Площадь стояла тихо-тихо. Мужики глядели на птицу в лопатище, и я понял, что отказаться нельзя. У лесных дар не отвергают. Дар – это долг с плеч.

Я взял свистульку. Птица была тёплая – он её, видать, всю речь в кулаке держал. Я поглядел на неё и убрал за пазуху, где уже лежало воронье перо с обета. Пусть живут рядом.

– Принял. – Я сказал это на всю площадь. – А теперь слушай меня, отец. Дар на дар – так ведь у вас положено?..

Я достал из-за голенища сапога небольшой нож в ножнах.

– Вот. – Я вложил нож в ладонь – лопатищу, где только что лежала птица. – Сыну твоему. Первый нож мальцу – отцово дело, ну да ты тут работал, так что я подсоблю. Скажешь – за отцову работу. Порт вон стоит, его руками ставлен… – Я кивнул на вымолы. – А птицу новую в дороге вырежешь. Три дня тебе на сборы да неделя ходу – как раз поспеешь. Ты в первом караване, я распоряжусь.

Бородач стоял и глядел на нож. Потом рука его медленно, бережно сжалась.

Он шмыгнул носом и спрятал глаза, чтобы никто не видал.

А в глубине толпы кто-то затянул песню. Я не понимал в ней ни слова, но понимал её всю. Такие песни по всей земле поют о доме.

Я тронул Судимира за плечо, и мы пошли с площади.

До амбаров шли молча. Судимир сопел, сморкался и косился назад, где над площадью так и стояла песня. Потом отдышался и заговорил – нарочито казённо, чтоб, по-моему, самому не зареветь:

– А по казне-то как вовремя выходит, батюшка воевода… Орду ртов каждый день кормить, харча нужно прорва прорвой. На посад и трёх сотен хватит за глаза. Я уж всё прикидывал, как тебе это половчей сказать, – а ты возьми да сам реши.

– На то мы и работаем вместе, чтоб прикидывал… Ну, выкладывай. Что там у тебя с погорельцами?

Судимир крякнул и разом увял.

– А вот про то, батюшка… Докука есть. Ты сперва сам погляди, своими глазами. А после уж серчай.

Докуку я услышал раньше, чем увидел.

От порта посад начинался широкой расчищенной полосой – пожарище свезли, землю выровняли. За полосой стоял добрый посадский гвалт в полсотни глоток, который слыхать за версту и в котором ни слова не разобрать. Работы слышно не было. Ни топора, ни пилы – один ор.

– Вот, – горько сказал Судимир. – Вот так с самого утра. Третий день.

Посреди пожарища, у сваленных штабелями брёвен, кипела толпа. Погорельцы орали друг на друга и на Судимирова тиуна, тиун орал в ответ и тряс берестой, а поодаль уже скучали вернувшиеся вильцы. Они сидели на брёвнах рядком и глядели на этот ор, как на чужую свадьбу. Работа стояла. Среди пустыря торчали три сруба-начатка – один тут, другой саженях в десяти, третий боком к обоим. По этим трём начаткам всё было понятно про остальное.

– Не идёт стройка, батюшка, – частил Судимир, поспевая за мной. – Кажный на своё печище лезет! Где у кого деды сидели – туда и тычет: тут ставить буду, и весь сказ! А там же ж опять всё впритык выходит, клеть на клети! Я тиуну велел не давать лесу, покуда не уговорятся ставиться по-людски, – дык они и уговариваться не желают! Орут. Третий день орут, лес лежит, вильцы сидят…

Нас увидели.

Ор просел, толпа развернулась, и от неё уже спешил навстречу сухой, как жердь, старик с палкой. По тому, как раздавались перед ним свои, ясно было, что это голова здешний, заводила.

– Воевода! – Старик поклонился в меру, с достоинством, и палкой тут же указал на тиуна: – Вот! Сам погляди, батюшка, на управу твою! Лесу не дают! Погорельцам – лесу не дают! Мы люди смирные, подать платим, супротив тебя не шли и не пойдём… А только этот вот, – палка ткнула в тиуна, – велит нам ставиться не по-нашему! Рядами велит, как горох на грядке! А у меня тут, – палка развернулась и упёрлась в один из начатков, – прадедово печище! Тут пращур мой сидел, тут отец жил, тут и я лягу! И Гришка вон на своём ставится, и Митрохины на своём! Испокон так! Скажи ему, батюшка, – пущай лесу даёт да не мудрит!

– Как звать тебя, отец?

– Мокеем кличут.

– Ладно, Мокей. – Я оглядел толпу – она подтянулась вся и дышала мне в лицо ожиданием. – Спорить с тобой не буду. Печище прадедово – свято, тут ты прав… Одно спрошу, при людях. Пожар-то помнишь? Не старый, а этот, весенний.

Мокей потемнел.

– Как не помнить. Всё моё там сгорело.

– А расскажи, как горело. С вашего конца. Долго?

Он поглядел на меня с подозрением, но вопрос был честный, при народе, и ответил он честно:

– Чего там долго… Единым духом взялось. От Гришкиной клети занялось – и пошло по клетям, поверху, по сенцам… Тесно ж у нас. Оно ж всё смыкается, двор ко двору…

Он договорил и сам услышал, что сказал. Замолчал, и толпа за ним примолкла тоже.

– Тесно, – повторил я. – Смыкается. Единым духом… Вот про то и весь спор, Мокей. – Я подошёл к штабелю, выдернул из него жердину и пошёл по пустырю. – Тиун твой не мудрит. Тиун мою волю ждал, а воля вот она, глядите все… Улица пойдёт так. – Жердина прочертила по золе длинную борозду. – Широкая, чтобы двум возам разъехаться. Не для красы так делается. Если пожар случится – к нему с бочкой подъехать надо, а не через три забора сигать. Дворы – вдоль неё, и меж дворами разрыв в три сажени. Тоже не для красы, а потому что через три сажени огонь поверху не перескочит. Сосед сгорит – ты останешься. Тут, – я крестом отметил перекрёсток, – колодец. И через два двора на третий – ещё. Чтоб вода была под рукой, а не в реке за версту… Вот и вся моя грамота, Мокей. Я вам не горох на грядке рисую. Я вам рисую посад, который не сгорит, если полыхнёт одна изба.

Тишина стояла – только жердина шуршала по золе.

– А печище… – Мокей смотрел на борозду, и палка его вяло тыкалась в землю. – Печище-то как же? Прадедово?..

– А вот как. Улицу я кладу по земле, а не по дворам – гляди, твоё печище аккурат в линию попадает, двор твой тут и встанет, только вдоль, а не углом. У кого печище в разрыв угодит – подвинется на две сажени, земля вся тут, никто её не отымает. Деды твои, Мокей, не дурней нас были, но тут дома испокон строились как бог на душу положит. А коли всё сгорело, то зачем повторять?

Мокей жевал губами. Толпа молчала и глядела – кто на борозду, кто на него.

– И для скорых добавлю. – Я поднял голос. – Кто по этой черте ставится – тому лес со склада без счёта и вильцы в помощь, артелью, за счёт стройки: седмица – и сруб под кровлей. Кто поперёк черты – тот сам себе артель, потому что ваши хотелки повторять у нас никакого серебра не хватит. Всё. Думайте.

– Дык чего думать-то… – Из толпы вылез давешний молодой, чубатый Гришка. – Мне б под кровлю до холодов, а на каком боку сруб стоит – мне без разницы!.. Пиши меня, тиун, по черте!

– И Митрохиных пиши! – заорали сзади. – И нас!.. А колодезь когда⁈ Колодезь-то первым делом!..

И толпу прорвало, но уже по делу. Орали про лес, про очередь, про то, чей двор первей, тиун тонул в народе со своей берестой, и вильцы у штабелей поднимались с брёвен. А Мокей всё стоял над бороздой. Потом крякнул, провёл палкой вдоль моей черты – проверил, ровно ли, – и повернулся к своим:

– А ну, тихо!!! Раскудахтались!.. – И толпа заткнулась. – Перво-наперво – колодези, воевода верно указал! Гришка! Бери своих, за лопаты!.. А ты, мил человек, – это тиуну, совсем другим голосом, – ты дай-кося сюды свою бересту. Будем глядеть, кому где становиться. По черте.

Мы с Судимиром пошли прочь, и Судимир сиял, как надраенный котёл.

– Ох, батюшка… Я ж его третий день!.. А ты его собственным пожаром, да при всех…

– Не пожаром, Микулич. Уважил, выслушал, посчитал. Мужика ломать нельзя – упрётся. Мужику считать надо… Ну, где там твоя уха? Заслужили, кажется.

Уху ели тут же, на посаде, за длинным артельным столом. Я за ухой рассказал Судимиру про сход реки, что соберётся в Устье к межени. Судимир ел, кивал, ужасался и на глазах составлял в голове списки: кого встречать, где селить, чем кормить. А после ухи мы с Путятой поднялись и пошли к братчине.