Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Он вышел из строя на шаг и качнул косточками в бороде.

– Только слово надо, громовой. По-вашему – клятва. По-нашему – обет. Без обета уговор что вода. Нынче есть, завтра утекла. Старшие обет дадут – гнёзда держать будут. Крепко будут. – Он помялся и договорил, глядя мне в глаза: – И ты дай. Ты своё – мы своё. Так по правде.

Ишь ты. Сломались, перешли, а порядок блюдут. И правильно делают. Мне их обет нужен не меньше: старики поклянутся при всех – слово понесут по гнёздам, и каждый вилец в лесу будет знать. Дешевле любой заставы выходит.

– Дам, – сказал я. – На чём клянётесь?

– На огне. – Шаман кивнул на костёр. – Огонь всё слышит. Огонь Хозяину брат… – Он осёкся, покосился на меня и поправился с почтением: – Меньшой брат. Огню скажем – Хозяин услышит.

– Годится. Веди, как у вас заведено.

И они стали становиться к огню.

Старики обступали костёр медленно, по старшинству, которое знали без слов. Мне показали место против шамана, через пламя. Наши смотрели молча. Гостомысл поднялся с бревна из уважения к чужому обряду. Старая порубежная школа. Волк остался, где стоял, Бес с Рыжим при нём, а Гнус забился за спину Рыжего и выглядывал оттуда одним глазом.

Дед с клюкой остался вне круга.

Никто его не гнал. Про него забыли. Он стоял в темноте по ту сторону, один, и круг сомкнулся без него.

Шаман заговорил.

Говорил он на своём – гортанно, мерно, нараспев, и старики подхватывали концы слов общим выдохом. Я не понимал ни слова и понимал всё. Такие вещи говорятся одинаково на всех языках. Слово. Огонь. Род. Костёр перед ним горел ровно, и старые лица в его свете были торжественны.

Потом он замолчал и посмотрел на меня. Мой черёд, стало быть.

– Скажу по-своему, – предупредил я. – Огонь, слыхал я, все языки разбирает.

По кругу прошло одобрение.

– Слово моё такое. – Я говорил громко, на весь круг, на всю поляну. – Мужиков ваших верну. Платить буду, как своим, без обмана. Земли вашей не трону. Веры вашей не трону. Обычая не трону – окромя кровавых камней, тем стоять не дам. Худого без вины не сделаю никому, ни старому, ни малому. А кто из моих ваших без вины тронет – спрошу, как за своего. – Я помолчал. – Вот моё слово. При огне сказано.

Шаман кивнул, поднял руки над костром ладонями вниз и набрал воздуху для последних слов.

А с холмов дохнуло.

Порыв прошёл по поляне низом во все костры. Пламя припало к углям, выбросив тучи искр, и поляна на один вздох ухнула в темноту. Потом пламя встало. Поднялось выше прежнего, и свет плеснул по кругу и по задранным лицам.

А с елей сорвалось вороньё.

Стая снялась и пошла над поляной. Грай ударил сверху, из пустой темноты. Орали над самым огнём, кружили над воздетыми руками шамана.

Круг рухнул на колени.

Все повалились, где стояли, – старики, жрецы, сам шаман, – утыкаясь лбами в землю, и сквозь вороний грай над поляной пошёл общий стон. Гнус сполз по спине Рыжего куда-то вниз. Князь крестился обеими руками попеременно. Даже по гриди прошло. Они качнулись, кто-то охнул, звякнуло железо.

Я стоял среди коленопреклонённых и смотрел вверх, в орущую черноту.

Стая откружила и ушла. Грай стих за холмами. Стало слышно костры.

Старики поднимались с колен по одному. Глаза их глядели на меня теперь так, что делалось почти неловко.

– Обет принят. – Голос шамана сел до шёпота. – Слышали все. Птицы Хозяина слово взяли.

– Ну и славно. – Из темноты, кружась, спланировало воронье перо. Я поймал его, поглядел и сунул за пазуху. – Утром жду старших у засеки. Будем считать, кому сколько людей и куда первых ставить. А теперь по домам. Ночь на дворе.

И лесные потянулись к кромке, оборачиваясь через шаг. Последним, один, брёл дед с клюкой. У края темноты он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня через всю поляну и скрылся во тьме.

Я отвернулся к своим и усмехнулся. Надо же как ветром ворон вспугнуло. Занятно.

Что-то больно мне везёт с погодой в последние дни. Привыкать не буду.

– Господи-святы… – Гнуса прорвало шёпотом на всю поляну. – Вы видали⁈ Нет, вы видали⁈ Птицы!.. Это ж они слово принимали, я сам видал, у меня аж вот тут…

– Так. – Я забрал у него корчагу, потому что корчага ходила ходуном. – Охрана у дороги будет, считай, местная. Уже хлеб… Щукарь!

– Тут я, – мрачно отозвался Щукарь от дальнего костра.

– Завтра с утра размечаем первый увал. Чертежи саней чтоб к обеду были. Нечего время терять.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Обвёл глазами поляну – вытоптанный круг, чёрное небо, меня с корчагой.

– Сани ему, – сказал он с чувством. – К обеду. Тут птицы небесные обеты принимают, а ему сани… Тьфу! Будут сани. Токмо уговор, Кормчий: ежели за чертежом чего с неба слетит – черти сам!

Глава 11

Утро у засеки началось с мешков.

Я поднялся до света – сон в эти дни шёл короткий, дела гнали, – и первое, что велел, собрать еды. Вильцево село стояло у меня в глазах со вчерашнего дня. Землянки. Молчащая ребятня по тёмным проёмам. Дети, прозрачные до синевы, что смотрели на чужих огромными глазищами. Такое из головы не выкидывается, сколько дел сверху ни клади.

– Волк. Сколько в Вепревых амбарах жита?

– Ключник сказывал – много. – Волк поглядел на меня, соображая. – Вепрь запасливый был… Ты чего удумал?

– Лесным собрать. На все гнёзда, крупы, соли, мяса вяленого. Старейшины придут – чтоб телеги стояли готовые.

Волк поднял бровь. Подержал её так. Опустил.

– Моя земля – мои амбары, – сказал он. – Соберём. Только с нашего тоже добавь, а то скажут – Волк добрый за чужой счёт.

– Добавлю. Гнус, возьми парней и со струга возьми сухарей каких, соли немного, солонины.

Засуетились. Гостомысл, послушав, крякнул и послал Нечая к себе на заставу – «пусть с ледника возьмут, чего там есть». Князь Борислав, сообразив, куда ветер, торопливо пообещал прислать «от щедрот». Закатали телегу, вторую, мешки ложились рядами, и над всей этой суетой стоял недоумённый гуд. Гридь таскала и не понимала зачем. Кормить лесных, что дедов резали. Мир миром, обет обетом – а это уж как-то…

Вслух, однако, не роптал никто. Побаивались.

Зато один не из гриди не утерпел.

Житобуд прикатил к засеке с утра пораньше – принесло его, видать, ещё затемно. Пронюхал средний братец, что у Вепревой межи большие дела заворачиваются, и явился крутиться. Привёз бочонок мёду «брату на новоселье», ходил за Волком по пятам, заглядывал в глаза и считал, считал глазками всё, что видел. А как понял, куда грузят мешки, – не стерпел.

– Погодь, погодь… – Он заступил дорогу мужику с мешком и повернулся ко мне, и голос его пошёл вверх: – Это что ж деется, люди добрые? Это… лесным⁈ Нечисти этой – жито⁈ Да они ж соседей наших и нас испокон резали! Да пущай передохнут с голоду, туда им и дорога, всей округе легче! А то ишь – крупу им, соль им! Соль-то нынче почём, вы считали⁈

Двор притих. Мужик с мешком застыл, не зная, нести дальше или ставить.

Я подошёл к Житобуду. Он был ниже меня на голову, и сразу это вспомнил.

– Соль я считал, – сказал я. – Теперь ты посчитай. В тех гнёздах сидят старики, бабы и ребятня. Мужиков там нет – мужики у меня. Резал людей не тот младенец, который нынче с голоду пухнет. – Я помолчал. – А теперь главное, мельник, и ты запомни крепко. Я вчера этим людям слово дал, а они мне – своё. С этого дня они мои, а своих я не морю голодом. Ни правых, ни виноватых, ни тех, кто тебе не нравится. Особенно последних.

– Да я ж не… я ж только про соль…

– Про соль. – Я кивнул и усмехнулся. – Тогда так, раз ты считать любишь. С мельницы твоей – десять мешков муки. Сюда, к засеке. Прямо сейчас можешь начинать – до полудня обернёшься, если мешкать не станешь. – Я наклонился к нему чуть ближе. – За пять мешков заплачу серебром, по весу. А пять мешков ты дашь сам. От щедрот. Голодающим детям – ты ж у нас добрый человек, просто про соль забеспокоился. Вот и покажешь округе, какой ты добрый.

Житобуд открыл рот. Посчитал. По лицу его прошла мука, но двор смотрел, гридь смотрела, брат смотрел, и деваться из этого угла было некуда.

– Пять… от щедрот… – выдавил он. – Как не подсобить… для мира-то, для деточек…

– Вот и славно. Чего стоишь? Мука сама себя не привезёт.

И Житобуд пошёл. Побежал почти – к телеге своей. Бочонок мёду так и остался стоять посреди двора, всеми забытый.

Гнус за моей спиной шумно выдохнул и сказал вполголоса, для всей гриди разом:

– Видали, братцы? Пришёл с бочонком – уехал без порток. Пять мешков за так, пять за серебро, и ещё спасибо скажет, что в добрые люди записали…

Гридь заржала, и мешки понесли веселей.

* * *

Лесные пришли, когда солнце поднялось над кромкой в два дерева.

От пятнадцати гнёзд явилось семеро, старших над старшими. Вёл их давешний шаман с косточками. Личин нынче никто не надел. Шли открыто, при свете, через поле от кромки к засеке, и шли трудно. Я видел, чего им стоил этот путь. Голым полем, среди бела дня, к чужой силе. Их деды так не хаживали никогда.

Дошли. Встали. Поклонились с достоинством все семеро.

– Пришли, громовой, – сказал шаман. – Считаться пришли, как велел.

– Добро, что пришли. Садитесь к столу. – Я повёл рукой на врытый у засеки стол с лавками. – Только сперва вон туда гляньте.

И кивнул на телеги.

Они повернулись и замерли.

Телеги стояли три, гружённые с верхом. Мешки с крупой рядами, кули соли, вязанки вяленого мяса. Поверх всего лежала Житобудова мука – сам привёз, сгрузил, и пересчитал при Гнусе. Добра было на все гнёзда, с запасом.

Лесные смотрели на телеги и молчали.

– Это ваше. Собрали еды вам на деревни, соль, мясо, мука. Разберёте по селениям, старшие разделят по дворам. Телеги вернёте.

Молчание стояло долгое. Деды пялились на еду и не могли понять к добру это или к худу.

– За что? – спросил наконец шаман.

Голос у него был осторожный. Подвоха он ждал. Они все ждали подвоха – всем своим лесным опытом, в котором даром не давали ничего.

– За то, что я в вашем селе был. Детей ваших видел. – Я пожал плечами. – До жатвы далеко, мужики придут не завтра. Не смотреть же, как ребятня умирает, пока мы тут дороги чертим. Всё. Другой цены нет. Садитесь, дело ждёт.

Они не сели.

Стояли и смотрели теперь уже с удивлением. Вчера они склонились перед громом и перед птицами. Перед силой склонились. Сила им была понятна, силе кланялись все их поколения. Но вот настал новый день и им дали три телеги жита. По соседски, как помощь в трудную минуту.

Сухой дед, старший из семерых, сказал вдруг что-то по-своему, коротко и гортанно. Шаман обернулся к нему. Дед повторил твёрже, и остальные отозвались вразнобой.

– Что он сказал?

Шаман помолчал, подбирая слова. Косточки в бороде качнулись.

– Старый Ворон сказал: огню мы клялись, потому что боялись. А этот день велит запомнить по-другому. – Он поднял на меня глаза. – Теперь будем помнить, что пошли за тобой не только за страх, но и за добро. От хлеба.

– От хлеба самая крепкая служба и выходит. Садитесь, старшие. Дорогу чертить будем.

И они сели.

Я кликнул своих, и к столу сошлись все, кому положено: Гостомысл с Первушей, Щукарь с моими вчерашними каракулями под мышкой, Волк, князь Борислав. Житобуд, обернувшийся с мукой, тоже пристроился с краю – его никто не звал, но и не гнал: пусть слушает, ему полезно. Народ обсел стол с двух сторон, наши и лесные вперемешку, и я развернул бересту.

– Гляди, старшие. Вот вода ваша, вот наша. Вот холмы. Дорога пойдёт так.

Уголёк повёл черту, и семь седых голов склонились над ней.

Сперва лесные только смотрели. Потом Старый Ворон протянул тёмный палец и ткнул в бересту, в самую середину черты, и сказал своё гортанное.

– Говорит – тут мокро, – перевёл шаман. – По весне заливает, озерцо стоит долго.

– Насколько заливает? По колено? По пояс?

Ворон выслушал перевод, фыркнул и показал ладонью себе по грудь.

– Ого. – Я поглядел на черту. – Стало быть, тут не гать – тут насыпь нужна, с водоспуском… Добро, что сказал, дед. Мы б весной хлебнули.

Уголёк пополз в обход, и Ворона прорвало. Он тыкал в бересту пальцем, как дятел, и шаман едва поспевал переводить. Тут ключ бьёт из-под камня, воду можно брать. Тут глина, в дожди поплывёт. Этим распадком не веди, там по осени лоси ходят на солонец, стадо всю просеку стопчет. А вот тут, тут веди, тут грива сухая, дедова тропа лежала… Остальные лесные подтягивались один за другим: заспорили о чём-то между собой, два старика разругались в голос из-за какого-то ручья, шаман махал на них руками, – а я вёл уголёк, стирал, вёл заново, и черта на бересте выправлялась у всех на глазах.

– Ну и ну, – сказал Гостомысл вполголоса. – Я эту сторону полвека воевал. А гляжу вот – и не знал её вовсе.

– На то и они здесь, воевода. Никто не знает лес лучше тех, кто в нём прячется… Так. – Я отряхнул руки и оглядел стол. – С чертой закончили. Теперь все слушайте главное. Для того и собрал всех.

Я поднялся.

– Вы думаете, мы тут волок строим. Дорогу, чтоб лодьи перетаскивать с воды на воду. – Я обвёл стол глазами. – Так вот: волок – это половина дела. Меньшая половина.

– Это как – меньшая? – не понял Гостомысл. – А большая где?

– А большую сейчас покажу. Считайте со мной. Купец пришёл с лодьёй. Лодью приняли, поставили в сани, потянули через холмы. День она идёт, а то и два, коли очередь. И всё это время купец – где?

– Ну… тут, – сказал Первуша. – Ждёт.

– Ждёт. Здесь. С мошной на поясе. – Я поднял палец. – Умаявшийся, голодный, при деньгах – и ему некуда деться. Вот теперь думайте: чего ему надо?

– Пожрать! – брякнул Гнус раньше всех и сам смутился. – Ну а чего… С дороги-то – первое дело.

– Верно. Пожрать. Молодец. – Я кивнул. – И вот у Изяслава на волоке что? Постой с кормёжкой, каша да лавка вдоль стены – всё. А у нас встанет трактир.

– Чего встанет?..

– Изба едальная. Большая – печи в два зева, столы на полсотни ртов, и варятся в ней с утра до ночи: щи с мясом, каша с салом, пироги, рыба, квас. Работники посменно здесь же, чтоб в любой час горячее подать. Голодный человек с дороги за горячее платит не глядя.

– На полсотни ртов⁈ – Староста деревенский, который пришел с мужиками от Волка земли, аж привстал. – Батюшка, да откуда ж полсотни-то разом⁈

– От очереди, дед. Лодьи-то по одной через холмы идут – стало быть, у вымола всегда очередь стоит. Три лодьи, пять, в добрый день десять. На каждой купец, приказчики, гребцы – вот тебе и полсотни ртов, и все при серебре, и всем скучно… – Я усмехнулся. – А где очередь скучает – там торг сам родится. Вдоль очереди пойдут коробейники с лотков продавать пироги горячие, квас, обереги, что лесные друзья вырежут, мелочь всякую. Купец приедет к себе, оберег покажет Скажет, не землях страшных был и вон чё привез. С руками оторвут. Бабы ваши с лотками, старшие, – я повернулся к лесным, – и ваши тоже. Дичина копчёная, мёд бортный, ягода – у деревенских такого нет, а купец за лесное платит вдвое.

– Стой, стой, батюшка!.. – Староста замахал руками, как от наваждения. – Это чего ж выходит – моя Лукерья с пирогами к лодьям пойдёт, и ей за то серебром⁈ Кажный день⁈

– Каждый день, покуда вода стоит.

– Госссподи… – Староста сел мимо лавки, его поймали. – Да она ж… да у ей пироги-то – вся волость знает!.. Лукерья!.. – Он вскочил и заорал было в сторону деревни, но его усадили обратно.

Шаман переводил, спотыкаясь, и лица лесной делегации вытягивались всё сильнее. Один из стариков – сухонький, в бобровой шапке – вдруг зачастил что-то, дёргая шамана за рукав.

– Спрашивает, – перевёл шаман, – рыба ихних озёр… чёрная, копчёная, какой на реке нет… её тоже – к лодьям?

– Её – первой. За диковинную рыбу купец платит, не торгуясь.

Старик в бобровой шапке откинулся и уставился в небо, шевеля губами. Считал.

– Погодь, Кормчий… – Волк щурился, соображая. – Ты сказал – купец тут день, два. А ночевать?

– А вот. Постоялый двор у нас есть. Заходи, дорогой. Клети чистые, полати. Избы попроще для гребцов. Баня при нём – человек с воды первым делом в баню просится, а из бани в трактир, а из трактира спать, и за всё платит.

– И за сон⁈ – Первуша не выдержал, влез поперёк старших и покраснел ушами, но вопроса не забрал. – За сон-то – платить⁈ Спать же… спать же даром можно, под телегой!

– Можно, – согласился я. – Под телегой, в росе, с комарьём, при своём добре вполглаза. А можно за резану – на полатях, в тепле, добро под сторожей, и выспаться по-человечьи. Ты сам после недели на вёслах – куда ляжешь?

Первуша открыл рот. Закрыл. И сказал честно:

– На полати…

– Все на полати, – кивнул я. – В том и торг… Дальше. Лодья после волока завсегда с болячками. Нужно где смолу поправить, где скобу, где доску. Значит, смолокурня нужна, плотницкая, кузня малая, а это скобы, гвозди, оковка. Плати да чинись, покуда сам паришься.

– Это верно! – крякнул Гостомысл. – Это первейшее дело! У Изяслава, слыхал я, за смолой купцы в село бегают, кланяются… А у нас, стало быть, всё на месте⁈ Ай да… – Он мотнул головой и посмотрел на меня странно. – Слышь, Ярослав, а ведь я на этом волоке, пожалуй, до старости не заскучаю. Хотя нет, на Юг все равно пойду.

– То-то же. Щукарь!

– Ну, – с подозрением отозвался дед.

– Разметишь под мастерские место и под чинную верфишку – где лодью на берег брать, чтоб от воротов не мешала. Ставить будут уже без тебя, местных выучим, – но разметка твоя.

– То-то же, что разметка… – проворчал Щукарь, а сам уже шарил глазами по бересте, прикидывая.

– Дальше. Одёжа. Человек в дороге вечно драный. Значит, нужна швейная изба. Подшить, залатать, рукавицы, порты – бабье ремесло, верный доход. Проводники нужны. Речка-вьюн мелкая, купец сам по ней медленно пойдёт, а ваши мальцы её наизусть знают. Вот и служба: проводить за плату от устья до вымола.

Шаман не успел довести перевод – лесные загудели сами. Старик в бобровой шапке вскинулся, застучал ладонью по столу, зачастил, и двое за ним подхватили, перебивая.

– Чего это они? – не понял Гнус.

– Спорят, – перевёл шаман, и в скрипучем голосе его прорезалось что-то вроде гордости. – Бобёр говорит: его внук речку-вьюн с закрытыми глазами пройдёт, ночью пройдёт. А Глухарь говорит – его внуки раньше на воде сидели… Делят уже. Кому водить.

– Пусть делят, – сказал я. – Работы всем хватит… Дальше. Дрова, смольё – очереди топиться надо, вариться надо… – Я загибал пальцы, и пальцев не хватало. – И это я ещё не всё посчитал. Где люди при деньгах стоят и ждут – там кормится всякое ремесло, какое ни приложи.

Стол гудел. Житобуд с краю шевелил губами и загибал пальцы следом за мной – на второй руке уже. Князь Борислав сидел красный, и его распирало на глазах.

– Это ж… – Он обвёл всех глазами, ища поддержки. – Это ж не волок выходит… Это ж целый… посад выходит! Торговый!

– Дошло до князя, – сказал я.

– Погоди, погоди, Кормчий!.. – Князя несло, он привстал и упёрся ладонями в стол. – Посад… А посад – это ж дворы! Дворы – это ж дымы! А с дымов… – он задохнулся от открывшегося, – с дымов же дань идёт!.. Это ж на моей… то есть на Твердислав… то есть… – Он запутался, чья земля, покраснел гуще и сел. – Ну, словом, богатство же! Прямо тут! Из ничего!

– Не из ничего, князь. Из дороги. Запомни это слово, оно тебя ещё не раз удивит… Посад и выходит. Год, другой – трактир один, потом второй понадобится. Двор постоялый один – потом у второго вымола ещё. Ряды выстроятся, ремесло съедется, – на пустом месте, у двух холмов, вырастет торговое место, какого на Молгве нет.

– Батюшка Кормчий. – Первуша поднял руку, как малец на выучке, и уши его пошли красным, но голос держался. – Дозволь спросить. А стеречь-то это всё… Посад, ряды, дворы, добро купеческое. Это ж какой сторожи надо? Это ж не застава – тут дозор днём и ночью, и на вымолах, и в рядах, и на дороге… – Он сглотнул. – Это всё… мне?

Стол притих. Гостомысл поглядел на своего выученика с интересом.

– А ты как думал, – сказал я. – Тебе. В том твоя служба и будет – не межу от вильцев стеречь, той войны больше нет. Порядок стеречь. Чтоб купца не щипали, чтоб в рядах не крали, чтоб пьяный гребец трактир не разнёс. Боишься?

Первуша подумал. Честно подумал, наморщив лоб.

– Боюсь, – сказал он. – Только… – уши его дошли до свекольного, но глаз он не отвёл, – только это ж служба какая… Такой ни у кого нет. Я согласный.

– Порода, – вполголоса сказал Гостомысл неизвестно кому, и в голосе его стояло довольство.

– И работа в посаде – всем. – Я повёл рукой через стол, от наших к лесным. – Деревенским – поля, печи, постой, ремёсла. Лесным – лес, дичь, мех, резьба, проводка, дозор. И в трактире работать, и на дворе постоялом – всем, кто рук не прячет. Мне без разницы, из-за какой кромки работник, лишь бы работал.

Шаман кончил переводить – и Старый Ворон медленно поднялся с лавки.

Он стоял, опираясь о стол, глядел на меня белыми глазами, и долго, мерно говорил, со стариковскими остановками, и шаман переводил следом, вполголоса:

– Говорит… Он мальцом был – его отец за кромку водил, показывал: вон там люди, они нам смерть, мы им смерть, так было при дедах и так будет всегда. Он состарился с этим… Говорит: выходит, отец врал. Не со зла врал – сам не знал… – Шаман запнулся, дослушал и договорил: – И ещё говорит: жалко, что ты, громовой, на полвека опоздал. Он бы в твоём трактире… поварёшкой бы…

Ворон закончил сам, по-нашему, – вытащил откуда-то из глубин своей седой памяти два корявых слова:

– Щи. Варить.

Стол лёг.

И тут прорвало Гнуса.

– Кормчий!.. – Он протолкался от телег, где считал мешки, и глаза у него горели. – Слышь, Кормчий, а я⁈ Ну это… в трактир-то – старшим кого посадишь⁈ Я ж по едальной части!.. Я ж знаешь как могу – я ж в Устье у Дарьи всё хозяйство наизусть!.. Ну куда тебе тут без своего человека, сам посуди!

Стол грохнул. Ржали все – наши в голос, лесные скрипучим своим смехом, Щукарь стучал ладонью по столу.

– Тебя, Гнус, к трактиру подпускать нельзя, – сказал Бес. – Ты ж его сам и съешь. С полатями.

– Я для пробы!.. Старшему положено пробовать!..

– Всё, – сказал я. – А ты, Гнус, мне на воде нужен. Кто струг водить будет? Кроме тебя некому. Да и привязался я к тебе.

Гнус расплылся в улыбке и принялся строить рожи Бесу.

– А теперь последнее на сегодня, и по домам – дел до заката гора… Гостомысл Твердятич. Первуша. Подойдите оба.

Они подошли – старик степенно, парень одёргивая рубаху. Стол притих, и лесные следом, чуя важное.

Я кивнул Волку, и Волк с Брагой выволокли из-за телег сундук. Он грохнул на стол – доски крякнули. Я откинул крышку.

Серебро лежало вровень с краями.

Гривны в связках, обрубки, монета россыпью, восточная и наша вперемешку. Солнце нырнуло в сундук и заиграло, и над столом встала тишина.

– Госссподи… – выдохнул староста в который раз.

Житобуд издал горлом тонкий звук. Князь Борислав перекрестился на сундук, как на образа. Лесные глядели молча, но лица их закаменели. Серебро на всех языках серебро.

– Это на дорогу. – Я положил руку на край. – Воеводе под начало, Первуше под запись. Отсюда наём: всякому работному плата. Отсюда инструмент: топоры, пилы, скобы, канат. Считать честно, записывать всё. Первуша, грамоту разумеешь?

– Разумею. Дьячок учил.

– Будешь писать все расходы. Всяк, кто получил, – в бересту: кто, за что, сколько.

– Осилю, батюшка Кормчий.

– И ты, князь. – Борислав вздрогнул и оторвался от сундука. – Дорога всем миром строится – стало быть, и княжье плечо надобно. С волостей твоих пойдут работные – не препятствуй, подсоби. Подводы понадобятся, лес с твоих угодий, хлеб для артелей – воевода скажет, ты дашь. Потом на дороге работать вместе будем, так что в накладе не останешься, сам слышал, что тут вырастет.

– Да я… – Князь приосанился. – Да я всей душой! Для такого дела!.. Ты только это, Ярослав… ты воеводе накажи, чтоб он мне тоже… ну… записывал. Чего я дал. А то как считаться-то…

– Запишут тебя, князь. Первым столбцом.

– Во. – Борислав удовлетворился и снова уставился в сундук.

– Ну и всё тогда. – Я захлопнул крышку, и поляна выдохнула. – Работа с завтрашнего утра, воевода распоряжается, старшие людей готовят, как сговорено. А наши – собираться. К вечеру отходим.

– Отходим! – Гнус подскочил с готовностью. – Слыхали, братцы⁈ На юг!

– Дел невпроворот, – кивнул я. – Лодьи достраивать, пушки ставить, к походу собираться – до межени месяц, а работы там на три. Так что прощайтесь, мужики, да по лодьям… Гостомысл Твердятич. – Я повернулся к старику. – Тебя не тороплю и не забираю, тут ты нужней. Наладишь дело, поглядишь, как пошло, Первушу погоняешь – и приходи в Устье сам. Через полмесяца жду.

– Приду, – сказал Гостомысл. – Как не прийти. Я, Ярослав, теперь до самого юга… – он усмехнулся в седую бороду, – я теперь, считай, отвязанный.

* * *

Собирались недолго. Походному человеку собраться – что подпоясаться.

К вечеру всё было увязано и снесено к лодьям, и у сходней завертелось прощание. Полдеревни сбежалось глядеть, как отходит чёрный флот. Вернувшиеся ротные тискали своих баб – эти оставались при земле до общего сбора, до гонца с юга.

Гостомысл прощался с сыном у воды.

Я к ним не подходил. Стояли двое, старый и молодой, одной породы, говорили мало. Под конец старик взял Волка за плечи и тряхнул, как тогда у брода. Волк сгрёб отца в ответ. Постояли так и разошлись, и всё у них теперь было ладно.

А у последних сходней я приметил Рыжего.

Веснуха прибежала из городца растрёпанная, с узелком. Они отошли от сходней в сторонку, за ивняк, и стояли там вдвоём. О чём говорили – не слышал и слышать не хотел: не моё. Видел только, как она сунула ему узелок, как он взял. Она махала руками, а он слушал. Потом они постояли тихо, близко, и она побежала прочь, не оглядываясь, а Рыжий смотрел ей вслед, пока Бес не свёл его за локоть по сходням.

Отвалили с закатным светом.

Флот вытягивался на стрежень – «Навь» головной, за ней лодьи, струг. Берег махал нам, и долго ещё было видно на угоре две фигуры: прямую стариковскую и тонкую Первушину рядом. Потом Твердца повернула, и берег закрыло лесом.

Я стоял на корме и смотрел назад, на холмы.

Там оставалась дорога, которой ещё не было. Просека, которую начнут рубить завтра. Посад, который пока – уголёк на бересте. Три дня назад тут была глушь, куда не совались смельчаки. Ничего. Поглядим через месяц.

Я прошёл на нос.

Бес стоял там один и смотрел вперёд, вниз по реке. Лицо у него было такое, что Гнус, сунувшийся с разговором, осёкся на полуслове и тихо отошёл.

Внизу, за устьем Твердцы, начинались Изяславовы воды.

– Скоро, – сказал я.

Бес не обернулся.

– Знаю, – сказал он.