Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– А он до Волгвы, – сказал Бес. – Я давно приметил. Мы все – до вечера живём. Кто умный – до осени. А Голова наперёд лет на пять считает, я по глазам вижу, когда он считает… – Он повернулся ко мне, и в глазах его была всегдашняя бесовская весёлость. – Ты только это, Голова. Когда всю реку под себя посчитаешь – нас-то не забудь. Кем мы там у тебя писаны?

– Первой строкой, – сказал я. – Ладно. Засиделись. Всем спать – завтра работы непочатый край… Хвощ, Кутырь – с утра к Щукарю, стволы ваши, вам и мерить, где им стоять… Клещ – гребь считай, сколько рук на оба борта…

Орава загремела лавками, потянулась к дверям, гудя и переговариваясь, – Гнус уже втолковывал Бугаю, что на барже при верфи он всё одно останется, потому что кто-то ж должен, – а я ещё сидел над свёрнутой берестой и додумывал последнее, о чём вслух не сказал.

А если не подойдём?

Вот застава. Вот пороки, мереные-пристрелянные, вот кручи, вот цепь по воде. И вот я со своим громом. А если по воде к ней не подойти вовсе? Если вся моя сила и мои стволы – упрутся в один узкий плёс…

Думать надо. Для начала Радко напрячь и разжиться свежими рассказами купцов. Планировать надо отсюда, чтобы успеть всё подготовить. В Хлынове времени не будет.

Глава 18

Вильцев мы проводили на рассвете, а к ремесленным концам выбрались уже по солнцу.

Над водой ещё лежал туман, а у вымолов уже ждала вереница лодей. Шесть бортов снарядили из трофейных, с нашими кормчими на потесях, чтобы их довезти. Вильцы на сходни всходили молча. До последнего не верили в своё счастье. Наверняка думали, что вот сейчас окажется, что пошутили. Что заворотят от воды и погонят назад, на стройку, и правильно, потому что даром домой не отпускают – так уж устроен их мир, и никакое моё слово этого устройства пока не отменило.

А потом первая лодья отвалила от вымола и взяла на стрежень.

И вот уже на ней бывшие пленники осознали, и покатилась по бортам радость. Выдох этот догнал последнюю лодью и там уже развернулся в песню – в ту самую, гортанную, на два голоса, которую я слышал на площади. Теперь её пели в полную грудь и махали нам руками.

На корме последней лодьи стоял тот самый бородач со свистулькой. Он глядел на меня и прижимал руку к груди – а в руке, я знал, лежал мой нож, завёрнутый в тряпицу. Так и стоял, не шевелясь, покуда туман не съел сперва лодью, потом его, а потом и песню.

Домой пошли. К жатве поспеют.

– … Голова. – Бес толкнул меня плечом. – Ты тут? Я говорю: может, всё ж таки скажешь, куда идём? А то шагаем, как сваты, – торжественно и молчком.

Шли мы вшестером – я, Волк, Бес, Гнус, Рыжий да Клещ, – и шли действительно к делу, о котором я до сих пор молчал. Ночью мы с братией сходили на протоку, к старой мельнице, и подняли из омута третий сундук. Последний. Два первых давно работали – один город отстраивал, другой в дорогу ушёл. Третий лежал на дне про запас. Вот и дождался своего часа.

– К кузнецам идём, – сказал я. – Серебро тратить.

– Всё⁈ – Гнус споткнулся на ровном месте. – Це… целый сундук? Кузнецам⁈ Ты у них что ж такого заказать решил⁈

– Не всё, но поистратим много. Самострелы на нужны, Гнус. Штук сто, а то и поболее.

Теперь споткнулись все. Даже Рыжий бровь поднял – а это у Рыжего означало крайнюю степень душевного волнения.

– Погодь, Кормчий… – Волк даже шаг придержал. – Я не ослышался? Ты хочешь наше оружие – НАШЕ, каким мы всю реку взяли, – заказать здешним кузнецам? Чужому городу? Да через седмицу каждый умелец отсюда до Волги будет такие клепать! Ты ж сам всех нас долбал: тайна, тайна…

– Тайна и останется тайной. – Я усмехнулся. – А ну, стой, ватага. Урок вам. Вот скажи мне, Волк, – отчего наш самострел бьёт, как бьёт? В чём сила?

– В дуге стальной, – Волк пожал плечами. – Знамо дело.

– Верно. А чем наша дуга от простой железки отличается? Кто скажет?

Ватага молчала. Клещ наморщился честно:

– Ну… Микула чегой-то с ней делает. В кузне. Он запирается.

– Вот. – Я поднял палец. – Микула с ней делает одну хитрую вещь, у которой весь секрет – в цвете калёного железа, и цвет тот знает Микула да я. Без той хитрости дуга всё равно, что стекло. Начнёшь сгибать – лопнет. С ней – пружина, что болт через кольчугу шлёт… А теперь глядите, что мы делаем. Здешним кузнецам заказываем железо. Дуги кованые – они после закалки как раз стеклом и выходят, да мелочь остальную: стремена, орехи, рычаги спусковые, крюки поясные. Плотникам – в другом конце города закажем ложа. Кожевникам – ремни. И никто из них… – я обвёл ватагу глазами, – никто не знает, что делает сосед. Кузнец куёт хрупкие железки. Понятно, что для самострелов. Люди не дураки. Но как ты их применишь если они разлетаются при натяжении? Плотник режет ложа с желобом. А сходится это всё воедино – где?

– В Хлынове… – медленно сказал Волк. И по лицу его поползла ухмылка. – У Микулы за запертой дверью. Он дуги ихние стеклянные… по-своему… и они пружиной…

– И через месяц у меня сотня самострелов, – кивнул я. – А устьинские мастера до старости будут гадать, на кой-ляд воеводе были стеклянные дуги. Пусть хоть мозги себе все сломают – без Микулиного цвета их дуга лопнет на втором взводе. Секрет – в знании, а не в железе. К тому же, сотню самострелов Микула пол года делать будет, а у него пушки. А у нас времени в обрез.

Стояли они, переваривая. Первым, конечно, прорвало Гнуса:

– Это ж… Мужики, это ж как пирог у трёх баб печь! Одна тесто месит, другая начинку крошит, третья печь топит – и ни одна не знает, что пирог-то будет! А пирог – хоп! – и у Кормчего!.. – Он восхищённо потряс головой. – Ну жук. Ну ты и жук, Голова, прости господи. Это ж надо было удумать…

– А болты? – деловито спросил Клещ. – Болтов-то к сотне самострелов – тыщи надобны.

– Болты у плотников местных закажем. Древко дело нехитрое. Наконечники – половину тут закажем, простые, половину Микула… – Я махнул рукой. – После посчитаем. И ещё с кольчугами трофейными надо разобраться. Трофейного железа у нас – гора: Глебово, Вепрево, старое ещё… А народу прибыло, и половина в рванье воюет. Отдадим здешним же кузнецам в подгонку. Расставить надо, ушить, кольца добить, свести разномастное в строевое. Работа не тайная, руки нужны… К Глотке вся наша сила должна быть одета в железо и с самострелом за спиной. Вся. До последнего гребца.

– Ох ты ж… – Гнус прикинул и даже зажмурился. – Это ж какое войско встанет…

– Такое и встанет, какое надо. – Я тронулся дальше, и ватага загремела следом. – Река длинная, я вам говорил. Ходить по ней есть с кем – теперь будет и с чем… Всё, пришли почти. Клещ, Рыжий – вы при серебре, глядите в оба. Гнус…

– Молчать и не мешать! – с готовностью гаркнул Гнус.

– Учишься, – сказал я. – Ну, пошли пугать кузнецов.

* * *

Кузнечный конец мы услышали за два проулка. Молоты били вразнобой, каждый своим голосом. Где-то тонко цокал чекан по мелкой работе. Чуть далее тяжело ухал большой молот по крупному железу, и весь этот звон стоял над крышами. Потом потянуло горелым углём и палёным рогом. А когда вывернули из проулка, улица открылась вся – от края до края в сизом дыму, горны в два ряда под навесами, и над горнами дрожал горячий воздух, отчего казалось, что глядишь на неё со дна реки.

– Ох, пекло, – с удовольствием сказал Гнус. – Как есть пекло, братцы. Нам бы с тобой, Бес, сюда в тот раз – помнишь, под сосной-то? Дыму бы одолжили. А то я тогда чуть сам не задохся со своими горшками.

– Тебе б тут не понравилось. – Бес оглядел ближнего кузнеца, чёрного до глаз. – Тут, слышь, чтоб работать, надо нечистому душу заложить. Вон, гляди, как их разбирает – это ж не сажа. Это чёрт изнутри проступает.

– Ой, да иди ты! – Гнус фыркнул. – Чёрт у него… Мы с Кормчим самого Чернобога в оборот брали, а ты мне кузнечным чёртом грозишь. Мелковат чёрт-то. – Он подумал и добавил справедливости ради: – Хотя мужики видные. Такому в лапу попадись – он тебя без всякого чёрта в подкову согнёт.

У первого горна мальчонка лет десяти качал мехи. Он поднял голову, увидел нас – и рукоять выпала у него из рук. Секунду он смотрел, открыв рот, а потом сорвался и понёсся вдоль ряда, вопя на всю улицу:

– Дядька Дома-аш!!! Дядька Домаш, воевода пришёл!!! Сам!!! Который с гро-омом!!!

И улица начала стихать. Мужики доделывали работу, выпрямлялись от наковален, вытирали руки и выходили из-под навесов поглядеть. Только в дальнем конце один горн всё бухал и бухал. Ну и правильно, своё железо ближе чужого воеводы, бросишь на середине – переделывай потом.

Из крайней кузни вышел кряжистый мужик – на ходу вытирая руки тряпицей. Шёл он таким лицом, будто его отвлекли от самого важного в жизни. Увидел нас и лицо его перестроилось на полушаге. Борода у мужика седела клочьями, руки от пальцев до локтей были в старых белых ожогах.

– Батюшка воевода. – Поклонился он в меру, как кланяется мастер, знающий себе цену. – Домашем звать, я тут старшой. Уж не взыщи, что середь работы встречаем, – не ждали эдаких гостей… Никак нужда какая к нашему ряду?

– Нужда, Домаш. Большая и спешная. – Я кивнул назад. – Клещ.

Клещ вынес вперёд кожаный мешок и опустил на ближнюю наковальню – с расчётом, чтобы звякнуло. Звякнуло знатно. По улице прошло движение, будто её всю качнуло к наковальне на полшага. Рыжий встал у мешка и сложил руки на груди. Какой-то ушлый молотобоец, сунувшийся поближе, поглядел на Рыжего и раздумал.

– Гнус, доску.

На доске у меня углём была вычерчена вся железная снасть для наших самострелов. Весь вечер я размеры снимал и на эту доску переписывал. Домаш взял, повернул к свету от горна.

И замолчал.

Смотрел он долго, водя чёрным пальцем вдоль линий. За это время к нему подтянулись свои, мастера постарше, – сопели, щурились, тыкали пальцами через его плечо. Улица ждала.

– Самострельная снасть, – сказал наконец Домаш. – Дуги, вот стремя… А зуб-то хитёр. – Палец его остановился на орехе. – Ишь, как посажен. Сам чертил, батюшка, али видал где?

– Сам.

– Складно чертишь… – Он поцокал. – А это что ж выходит – крюк? На пояс, что ль?

– На пояс. Ногой в стремя, тетиву крюком, и тяни поясницей. Спина сильней рук – и руки к бою свежие.

– Поясницей!.. – крякнул немолодой мужик, со жжёной бровью. – Слыхал? А мы-то гадали, как оне так шибко заряжали… Вот оно чего!

– А дуга под какой натяг черчена? – Это уже второй, дотошный, с носом в саже. – Тут же, гляди, плечо какое – её ж, матушку, вдвоём гнуть…

– Про натяг особый сказ будет, – сказал я. – Сперва про счёт. Слушай, Домаш, и считай. Мне надобно всего, что на доске, – полторы сотни комплектов, а лучше больше. Сколько потянете. Да наконечников болтовых, гранёных, – тысячу, для почину. А теперь про срок… – Я помолчал, чтобы до них дошло. – Совет тут скоро соберётся, слыхали, поди. Вот к совету. Полмесяца у вас есть, Домаш.

Тишина стояла один вздох.

– Пол месяца… – Домаш поглядел на доску, потом на меня, и по лицу его было видно, как внутри крутятся мысли. – Полторы сотни за пятнадцать ден…

И улицу прорвало:

– Дядька Домаш, мой горн бери! У меня подручных трое!..

– Куды твой горн, у тебя мехи драные!..

– У меня полоса запасена, прошлогодняя, самое то на дуги!..

– А наконечники – наконечники нам с Сысоем отдай, мы гранёные с закрытыми глазами!..

– Это кто там с закрытыми⁈ У тебя грани кривые, как тёща твоя!..

Ряд орал, делил работу, ругался и торговался сам с собой – прямо тут, у наковальни, через головы друг друга. Домаш их не унимал. Только слушал, кивал, загибал пальцы. Хозяйство считало себя само.

– Тихо!!! – рявкнул он наконец. – Разгалделись… Батюшка воевода. Скажу, как есть, без божбы. Полторы сотни за пол месяца – не обещаю. Железо не тесто, скоро не всходит. А вот соточку с гаком, ежели всей улицей навалиться да ночами прихватывать… – он поскрёб бороду, – соточку с гаком дадим. Остатнее – следом, седмицей позжей. Идёт?

– Сколько ж возьмёшь за всё, Домаш? – спросил я.

Домаш огладил бороду, поглядел на доску, на мешок, куда-то в небо над горнами – и назвал цену.

Гнус издал звук, словно ему наступили на душу.

– Скока⁈.. – Он вылетел вперёд меня, как пробка из бутыля. – Ты, дядя, часом углём не угорел⁈ Да за такое серебро я в Вольном Городе три улицы кузнечных куплю, и четвёртую мне даром отдадут, чтоб я первые три не забрал! Голова, ты слыхал⁈ Не, ты слыхал⁈

– Слыхал, – сказал я. – Поторгуйся.

Лучшего подарка Гнусу нельзя было сделать. Он хрустнул пальцами, поддёрнул пояс и пошёл на Домаша грудью – как воробей на медведя.

– Так… Дуга – вещь, спорить не стану. Но стремя⁈ Ты за стремя цену ломишь, как за венец боярский, а его подмастерье твой одной левой гнёт, зевая! Орех – тьфу, а не работа…

– Тьфу⁈ – Домаш побагровел. – Ты в зуб-то глядел, оглашенный⁈ Там точность волосяная, там перекос на ноготь – и вся снасть дрянь! Это тебе не подкову лепить!..

– А уголёк-то нынче почём? – вкрадчиво влез Бес с другого боку. Они с Гнусом взяли старика в клещи привычно, как берут лодью на сцепку. – Уголёк-то, дядя, подешевел с весны, весь ряд знает. А ты цену кладёшь по зимнему углю. Нехорошо-о…

– Какой тебе зимний!.. Уголь возчик возит, возчику плати…

– Возчику! – взвился Гнус. – Слыхал, Бес? Возчику он платит! А возчик у него – кум! Куму в карман – а с воеводы шкуру⁈ С воеводы, который вам всем тут головы от Глеба спас⁈ Крест на тебе есть, дядя⁈

– Креста моего не тронь!!!

Ряд следил за побоищем с наслаждением, как за кулачным боем на масленицу – болели, судя по рожам, за обе стороны сразу. Домаш отбивался всем чем можно, Гнус наседал, Бес заходил с флангов со своим угольком, куном-возчиком и почём нынче полоса. Цена таяла на глазах, как весенний лёд. Сначала осела на четверть, потом ещё, потом Домаш упёрся окончательно, набычился и объявил, что ниже – только даром, и пусть его хоть режут.

Я поднял руку. Базар стих.

– Вот эта цена – годная, – сказал я. – По рукам, Домаш. И задаток – сейчас. Клещ.

Клещ вынес мешок и стал отсчитывать при всех, складывая горкой на наковальню. Домаш глядел на горку, ещё красный от битвы.

– Ох и людей ты держишь, батюшка… – Он утёр лоб рукавом. – Этот, мелкий, – он же хуже тёщи. Ты его на торг-то не пускай, он же людей разорит.

– За то и кормлю. – Я хлопнул его по плечу. – Теперь последнее. Брони у меня много, трофейной. Битая, разномастная, где велика, где мала. Надо всю свести по людям – расставить, ушить, кольцо доклепать, чтоб сидела как своя. И это, Домаш, тоже к сроку. К тому же самому.

– К тому же⁈ – Домаш аж крякнул. – Батюшка, побойся… Дуги к сроку, наконечники к сроку, теперь брони возами – и всё к сроку! У меня ж мужики не железные!.. – Он осёкся, глянул на горку серебра, на ряд свой, который уже делил в голове работу, и махнул рукой: – А, чего уж. Прорвёмся. Ночами сидеть будем… Марфа моя меня со двора сгонит – у тебя жить стану, батюшка, в порту твоём.

– Живи, – разрешил я. – Порт большой… И вот ещё что, всем скажу. – Я обвёл глазами ряд. – Спросят чужие, чего куёте, – скобы да гвозди на новый порт. Оно и не враньё. А про дуги да брони – молчок. Уговор?

– Уговор, батюшка! – вразнобой гаркнул ряд, и Домаш прибавил, покосившись на серебро:

– За эдакий задаток я и тёщу родную позабуду, как звать.

– Тёщу-то не забывай, – сказал Бес. – Тёща – она сама напомнить придёт. С ухватом.

Уходили мы под хохот и под оживающий звон – молоты вставали в работу один за другим, наперегонки, и в дальнем конце уже орали, что полоса чья-то, а горн общий. Улица дорвалась до дела.

– Ну⁈ – Гнус шёл гоголем и заглядывал мне в лицо. – Ну, Голова⁈ Видал, как я его? На четверть ссадил! А то и поболе! Кто тут торговаться не умеет, а⁈

– Ты у меня теперь на всех торгах первый, – сказал я. – Заслужил… К плотникам идём. Там и покажешь ещё раз.

Гнус раздулся от гордости. Бес поглядел на него, на меня – и ухмыльнулся понимающе.

* * *

Плотницкий конец против кузнечного был тихим местом. Ни жара, ни звона – только шорканье инструмента, перестук топоров да белые реки стружки под ногами. Пахло свежей щепой, смолой и распаренным деревом. Здешнего старшо́го, сухого носатого деда по имени Векша, мы нашли верхом на бревне. Он сидел на нём, как на коне, и выбирал тесло́м паз.

Заказ он выслушал, не слезая с бревна.

– Ложа самострельные… – Дед прищурился на мой чертёж. – Дуб или ясень, стало быть, с желобом, и чтоб хвост под щёку… Мудрёно, а можно. Древки болтовые – это и вовсе не работа. Их мальцы настрогают… Сколько всего-то?

– Лож – полторы сотни. Древок – тысяча можно и поболее.

Векша пожевал губами, покосился на мешок в руках у Клеща – и назвал цену. Умеренную цену, к слову.

Но Гнуса было уже не удержать.

– Скока⁈ – Он выскочил вперёд с разгону. – Да за такие деньги я… я в Вольном Городе…

– Погодь, милок. – Векша поднял ладонь, не дав разогнаться. – Ты не шуми. Ты скажи, почём хочешь, – я скажу, могу али нет. Чего глотку-то рвать.

Гнус осёкся с открытым ртом. Весь его боевой запал, раскочегаренный на Домаше, ухнул в эту тихую ладонь, как кулак в подушку. Он назвал цену на четверть ниже – просто чтоб не пропадала.

– Могу, – сказал Векша. – По рукам.

– Как… – Гнус растерялся окончательно. – Как это – могу? А… а поругаться?

– А чего ругаться-то? – Дед пожал плечами. – Цена Божеская, работа есть. Ты, я вижу, торговаться мастер, – уважил старика, спасибо… Токмо у нас, у древоделов, так: раз – сказал, два – сделал. Это железо орёт, покуда куётся. Дерево – оно молчком растёт.

Бес хрюкнул. Гнус стоял погасший, как свеча под горшком, – у человека отняли законный бой.

– Не горюй, – утешил его Бес вполголоса. – Вон, гляди, кожевники через улицу. Может, там кто поорёт с тобой.

Как накаркал.

К кожевному ряду мы, собственно, и не шли – он сам к нам вышел. Ушлый мужичок в фартуке перехватил нас на перекрёстке. Он выкатился навстречу с поклоном и с той особой скоростью, с какой торговый человек чует большой заработок.

– Батюшка воевода! Здоровьица тебе и войску твоему! – Тараторил он, как горох сыпал, и кланялся на каждом третьем слове. – Прослышали мы, весь конец прослышал, что заказы делаешь, мастеров жалуешь!.. А кожевное – не надобно ли? Колчаны болтовые – во какие, хоть сто штук! Ремни сыромятные, тяжи, ножны, чехлы всякие – первейшей выделки, сам погляди!..

И сунул мне в руки широкий ремень, сшитый вдвое, с доброй пряжкой.

Я поглядел на ремень.

И задержался.

Ремень как ремень, но в голове, где с самого утра крутились самострелы, крюки да Пахомовы будущие горшки, вдруг стало собираться кое-что интересное.

На любой войне обе руки заняты делом, а всё твоё добро должно быть при тебе: болты – чтоб не лезть в мешок, горшок – чтоб сорвать одним движением, зуб огненный – чтоб не искать по карманам… И всё это должно лежать не в мешке за спиной и не в суме через плечо, что болтается и цепляет. Нужна правильная сбруя на грудь и пояс, где всякой вещи – своё гнездо.

– Как звать? – спросил я.

– Нежилой кличут, батюшка! – Мужичок аж привстал на цыпочки от готовности. – Кожевенной улицы голова!

– Так вот, Нежила. Колчанов твоих мне не надо. – У него упало лицо. – А надо мне будет вещь, какой ты не шивал и не видывал. – Лицо воспряло и вытянулось разом. – Хитрая сбруя, по моему чертежу. Приду к тебе сам, на днях, – сядем, обскажу, чего и как кроить. Работа будет большая и серебро доброе. Жди.

– Ждём!.. Ждать будем, батюшка! День и ночь!.. – Нежила кланялся нам вслед до самого поворота, и по лицу его было видно, что ночей он теперь спать не станет от любопытства.

– Сбруя… – Бес покосился на меня на ходу. – Это чего ты ему заказывать удумал? Конская, что ль?

– Людская, – сказал я. – Придёт время – на себе носить будешь. Ещё и хвастать станешь… Всё, балаган кончился. Теперь к Радко.

* * *

Синие ворота на Гончарном стояли распахнутыми, и из-за них нёсся торг.

– … да ты понюхай, понюхай сперва, а после говори – дорого! – Радко стоял посреди двора перед незнакомым купчиком и тряс у него под носом расписной коробкой. – Это ж не дёготь, это ж масло заморское, его цены не мерены! Ну⁈ Чуешь⁈ Вот и жена твоя учует! Ты ей эдакое привези – она тебя год сковородкой не тронет, вот те крест, самим Радко проверено!

Купчик нюхал, млел и сдавался на глазах. Мы вошли, и Радко увидел нас через его плечо.

– … короче, бери две и ступай с богом, недосуг мне! – Коробки перекочевали, серебро мелькнуло, и купчик вылетел за ворота, так и не поняв, что с ним случилось. А Радко уже нёсся через двор, сияя и раскинув руки: – Батюшка!.. Дорогой!.. Прошка!!! – не оборачиваясь, страшным голосом. – Пироги неси, с вязигой которые!!! – И тут же, без всякого перехода, доверительно: – Видал купчика? С верхней Молгвы. Третий раз за седмицу ходит. Я ему масло розовое продаю по цене… – он зажмурился от чистого счастья, – по та-акой цене, что аж самому совестно. Не веришь? И правильно. Ни капельки не совестно.

– Богатеешь, – сказал я.

– Твоими молитвами да твоим же серебром, чего греха таить! – Радко повёл нас к столу под навесом, по дороге смахнув с лавки кота. – Садитесь, садитесь… Бес, Гнус – милости прошу, Рыжий – тебе два пирога сразу несут, я помню, я всё помню!.. – Он уселся напротив меня, сложил руки на столе и уставился с готовностью гончей, почуявшей след. – Ну, батюшка? Вижу ведь, что по делу. У тебя, когда по делу, у тебя ноздря эдак ведёт… Чего Радко для тебя сделать?

– Глотка, – сказал я.

Радко не переспросил. Стрельнул глазами по двору – Прошка гремел в избе, ворота пусты, – и подался ближе, враз подобравшись.

– Слушаю.

– Лыко мой по ней хаживал. Да было то лет семь тому, а за семь лет и река русло меняет, не то что застава. Мне надо знать, что там нынче. – Я отломил пирога. – И не выведка мне нужна, не пугайся. Мне нужно то, что всякий купец своими глазами видал, да рассказать не догадался, потому что никто не спрашивал. Куда нынче пускают, куда нет. Где велят к берегу жаться – и где семь лет назад не велели. Цепь когда держат поднятой, когда кладут. Почём мыт стал, долга ли очередь, каков караул – злой, ленивый, руку тянет?.. Не строят ли чего. Не возят ли лес да камень. Всё, что переменилось, Радко. Всё, что не как всегда.

– Та-ак… – Радко прикрыл глаза, и губы его зашевелились – укладывал по полкам. – Купцов, что через Глотку ходят, я в городе знаю… восьмерых. Троих крепко: эти за мёд да уваженье всё выложат. Двое мне должны – эти с радостью… И Фомка! – Глаза распахнулись. – Фомка ж третьего дня воротился, соль возил! Самый свежий!

– Фомку – первым опроси. И слушай главное. – Я подождал, пока он весь соберётся на меня. – Спрашивать будешь так, чтоб никто не понял, что спрашивают. В городе наверняка есть чужие уши, Радко.

Радко замер с недожёванным пирогом.

Балаган слетел с него разом, как шапка на ветру. Ни «каки-таки уши», ни «да кто посмеет» – тёртый торгаш молча доглотнул, кивнул и заговорил другим голосом:

– Понял, батюшка. Не дурак… А ведь и выдумывать ничего не надо – оно само лежит! Я ж обоз собираю – взаправду собираю, сам ведаешь! А раз обоз, мне про дорогу всё знать положено: почём мыт, где становиться, не грабят ли, чего караул сверх мыта тянет… Купец про дорогу пытает – это ж не выведка. Это ж забота! Мне всякий сам выложит да ещё своего прибавит. И хоть десять ушей пусть слушают – услышат, что Радко жаден да осторожен. Так про меня и без того вся река знает!

– За тем к тебе и пришёл. Чем быстрее разузнаешь, тем лучше.

– Уложусь! – Радко потёр руки, и балаган начал возвращаться на своё место, как вода в след от весла. – Всё тебе будет. И мыт, и мели, и каков ихний воевода во хмелю… – Он вдруг прищурился и склонил голову набок, по-сорочьи. – А теперь дозволь и мне спросить, батюшка. Ты с делом пришёл, дело сказал… а сам второй пирог ломаешь и не уходишь. Стало быть, есть ещё что-то. У тебя, когда ещё что-то, у тебя ноздря…

– Есть, – сказал я. – Про лавку твою. Расшириться не думал?

Радко поперхнулся.

– Не ду… – Он аж привстал. – Батюшка! Да я ж только про то и думаю! У меня ж и место на примете, в самых рядах, у весовой избы! Я ж туда третий месяц захожу глядеть, как кот на сметану!.. – Он осёкся и поглядел на меня с внезапным подозрением. – Погоди-ка. Ты ж не серебро сулить пришёл. Серебро ты мне уже давал, с него и поднялся, сам помнишь… Чем входишь?

Умный, зараза.

– Товаром. Таким, какого нет ни у кого – ни в Устье, ни на Волгве, ни за Волгвой.

– Каким товаром⁈ – Радко страдальчески стиснул кулаки. – Батюшка! Отец родной! Не томи, что за товар⁈

– Мыло хлыновское видал? Вот его продавать, но будет и хитрее. – Я поднялся из-за стола. – Только для того товара нам Грек надобен… Собирайся, кстати. К нему и идём.

– Как – идём? – Радко подскочил. – Сейчас⁈ – И тут же заметался по двору, на ходу стягивая фартук и крича в избу: – Прошка!!! Лавку гляди, я к Греку!.. Пироги!.. Пироги с собой возьму, старый пирогов сроду не печёт, у него в дому окромя отравы и нет ничего!.. – Он сгрёб со стола недоеденное в чистую тряпицу, увязал узлом и через десяток вздохов уже стоял у ворот – в свежей шапке, с узелком, и сияющий. – Готов! Веди, батюшка!.. Нет, ну ты скажи хоть по дороге – что за товар? Хоть намекни! Хоть краешком!

– По дороге и намекну.

– Слышь, Голова, – сказал Бес, когда синие ворота остались за спиной. – А нам-то? Ну, окромя мыла – чего? Мне-то скажи.

– И мне! – тут же влез Гнус. – Я ж лопну!

– Лопнешь – Рыжий закопает. Дойдём до Грека – узнаете все разом. Двух раз рассказывать не буду.

И мы пошли через город к Каменному концу – впереди я с Волком, следом Бес с Гнусом, гадающие наперебой, что за товар (Гнус дошёл уже до жар-птичьих перьев), а замыкал Рыжий, и рядом с ним семенил Радко с узелком пирогов, время от времени тихо постанывая от любопытства.