Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12

Утром, позавтракав, мы сидели возле борта. Я переводил дух, прикидывая в голове планы на будущее и то, что уже сделано.

Бес, сидящий рядом, вдруг буркнул, не поворачивая головы:

– Ярик. А не сбежит серебро-то? В лес. Или по карманам. Мужики – народ слабый до чужого добра. – он повёл плечом. – Ты им сундук выкатил, показал и ушёл. Гостомысл – старик, Первуша – малец, князёк этот Борислав за копейку удавится. Разворуют же. А без серебра – какая дорога?

Я усмехнулся. Бес, как всегда, зрил в корень, но сильно недооценивал власть Гостомысла.

– Не разворуют, потому что я там паутину сплёл.

Бес скосил на меня глаз.

– Они теперь там все друг за другом смотрят, – сказал я, облокачиваясь на фальшборт. – Лесные с голоду пухнут, им пропитание нужно как воздух – они деревенских порвут, если те стройку сорвут. Деревенские поняли, что посад их озолотит, – они сами любого татя вилами заколют, кто к сундуку сунется. А над ними Гостомысл и Первуша. Да ещё гридь. И князь, который ждет своей доли. Они теперь повязаны все – страхом, серебром и будущим. Ни одна монета там мимо записи не уйдёт, потому что сосед на соседа донесёт первым. Так что не переживай. Дорога строится. Да и мы без надзора не оставим. На юг сходим и вернёмся проверять.

В этот момент «Разящий» открылся за поворотом, где мы его и оставили.

А берег напротив него был занят большим шатром.

Он был белый, с прапором на маковке. А от шатра к воде тянулся лагерь: коновязи, телеги, дымы костров, и люди, люди. У берега покачивались три простые лодьи. Всё было расставлено, как товар на прилавке: гляди, гость дорогой, и проникайся.

– Ага, – сказал я. – Приехали. Ну, этого и ждали.

– Изяслав? – Волк встал рядом у борта, сощурился на прапор. – Сам пожаловал. Ишь, войска-то выкатил… Это он нас так встречает или пугает?

– Это он себя показывает, Волк. Чтобы мы прониклись… – Я оглядел лагерь ещё раз, от шатра до коновязей. – Ладно. Поиграем и мы… Так! Значит, порядок такой. Со мной на берег идут: Волк, Бес, Рыжий, Гнус, Брага, Ворон и Лыко. И из молодых вон, Первака возьмём. Он в плечах, как ворота, пусть постоит для красоты. Всем надеть доспех парадный. Брони чищеные, всё лучшее, что есть.

– О! – обрадовался Гнус. – Люблю красиво сходить! А по какому случаю праздник?

– Князь в гости сейчас звать будет… И вот ещё что. – Я прикинул в уме. – Бочонки малые возьмите. Пустые. Штуки четыре.

Стало тихо. Гнус поглядел на Беса. Бес на Волка. Волк на меня.

– Бочонки, – осторожно повторил Гнус. – Это… зачем нам у князя бочонки, Кормчий?

– Потом увидите.

– Не, ну а всё ж таки?..

– Гнус.

– Всё, молчу. Бочонки так бочонки. – Он пошёл искать требуемое, бормоча: – Может, мёду нам туда нальют… С князя-то станется, ага, дождёшься от него…

– Ярик, – начал было Бес, но я поднял руку.

– Я помню, друг. Я дам знак, когда ты вступишь. Я не забыл.

Он только кивнул и крепко стиснул рукоять топора.

Мы подошли, встали борт о борт с «Разящим». Оттуда нам уже орал Клещ – соскучился, чертяка:

– Здорово, Кормчий!!! Ну наконец-то! А мы тут баклуши бьём – вон, соседи прибыли третьего дня, встали, глядят! Мы глядим, они глядят – весело!.. Сам князь Изяслав пожаловал! Наверное тебя сейчас зазывать станут!

И точно – от берега уже отвалила малая лодчонка, на два весла, с посыльным. Молодой гридень в справной брони подошёл к борту, задрал голову и громко провозгласил:

– Князь Изяслав Мстиславич – тебя, воевода, к себе требует! Немедля!

На палубе присвистнули.

– Тре-е-бует, – с удовольствием повторил Гнус. – Слыхали, братцы? Требует нас. Немедля.

– Ну-ну, – сказал я. – Пошли поглядим, чего он там требует… Ступай, служилый, передай, что заглянем.

Лодчонка отвалила, а у борта уже сам собой собрался совет:

– Слышь, Кормчий, – Брага скрёб в затылке, – а может, ну его к лешему? Чего мы там не видали? «Требует» он… Постоит-постоит да свалит. А то – «требует»…

– Не свалит, – сказал я. – А не придём – знаешь, что будет? Будет он думать, что мы испугались. И вся река следом так подумает – у него вон толпа народу слухи разносить… А мы не испугались. – Я повернулся к «Разящему» и возвысил голос: – Клещ! Слушай приказ! Как сойдём – разворачивай «Разящий» бортом к лагерю. Не спеша разворачивай, красиво. Пушки – к бою. Фитили запалить и держать. Без моего слова не работать… но чтоб с берега дымок видели.

Секунду Клещ переваривал. Потом с корабля долетело счастливое:

– А-а-а!!! Понял!!! Сделаем в лучшем виде, Кормчий! Так повернём, что у них там квас скиснет!!!

– Вот и вся недолга, – сказал я своим. – Он нас пужать вздумал, а мы не из пугливых. Одевайтесь, гости дорогие. Бочонки не забудьте.

* * *

«Навь» подвалила к отмели носом, зашуршала днищем, и сходни ударили в песок.

Сходили мы не спеша. Я первым, за мной Волк с Бесом, следом остальные. Ещё на палубе я оглядел своих и остался доволен. Чёрные плащи, чёрные бармицы, под плащами горела чищеная бронь. Не гости с реки сходили на берег. Сходила ночь при оружии.

Встречать нас выслали полтора десятка гридней. Стояли они поперёк луга при копьях, и лица их под шеломами вытягивались с каждым нашим шагом по сходням. Глядели на «Навь». На плащи. На Рыжего, под которым прогнулась доска.

Потом старший их решил показать себя.

Таких я на всякой пристани видал десятками. Сотник не сотник, а гонору на воеводу. Грудь колесом, борода лопатой, взгляд поверх голов. Он вышел вперёд, упёр руку в бок и оглядел нас с ленцой.

– Та-ак, – протянул он. – Прибыли, стало быть… речные. Оружие сымай. К князю с железом не ходят. Сложите вот тут, у моих молодцов. На обратном пути отдадим… ежели будет кому отдавать.

И ухмыльнулся своей шутке. Молодцы его ухмыльнулись следом.

Я даже шага не сбавил. Просто на ходу сунул пальцы в поясной кошель, выудил мелкую медяшку и небрежным щелчком кинул её сотнику. Он поймал её чисто на рефлексе. Раскрыл ладонь, непонимающе уставился на монету.

– Это за шутку, – бросил я, проходя мимо. – Как выучишь новую – ещё дам.

Я отодвинул его плечом и пошёл к шатру. Волк с Бесом молча прошли следом, а Первак на них так зыркнул, что у молодцов отпала охота права качать.

Шатёр стоял на взгорке, распахнутый полами к реке.

Перед шатром лежал большой, красный ковёр, с шитыми птицами. На ковре, в резном кресле с высокой спинкой, сидел князь Изяслав Мстиславич.

Был он крупен. Не жирен, а именно крупен. Широкая кость, тяжёлые руки на подлокотниках, седая грива до плеч. Борода с проседью расчёсана надвое, корзно алое, застёжка золотая, перстни. По правую руку от кресла стояли четверо ближников в богатых бронях, по левую ещё двое. Все шестеро глядели на нас с брезгливым интересом, как дворня на приблудных собак.

Перед ковром не было ни скамьи, ни табуретки. Голая трава, вытоптанная до земли. Стоять нам на ней полагалось перед сидящим князем, как просителям.

Старая песня. В той жизни в эти игры играли кожаными креслами да длинными столами. Тут вот ковром и травой. А суть одна на все века.

И человеку, который в такое играет, – и цена одна на все века.

Всё, князь. Кем бы ты ни был для этой реки – для меня ты кончился, не сказав ни слова. С силой я разговариваю как с силой, а с тобой теперь буду – как ты того стоишь.

Не доходя до ковра трёх шагов, я остановился. Обернулся к своим и кивнул.

Стук. Стук. Стук.

Три бочонка встали перед ковром донцами кверху. Крайний ближник дёрнулся было, но Бес поглядел на него, и ближник передумал.

Мы сели.

Я на средний, Волк по правую руку, Бес по левую. Я устроился, вытянул ноги. Остальные мои встали за спиной.

Над лугом повисла тишина.

– Ты не серчай, князь, что со своим прибором. – Я огладил бочонок ладонью. – Видим же – поиздержался. Шатёр, ковёр, войско вон одето… а на лавку гостям уже не достало. Ничего. Волок нынче не тот, все говорят.

Сзади, в карауле, кто-то сдавленно хрюкнул и стих.

Лицо Изяслава наливалось снизу вверх, от бороды. Ближники его стояли, как вкопанные, и глядели кто на князя, кто на бочонки, и никто из них не знал, что тут теперь полагается делать.

– Ты… – Голос у князя звучал с угрозой. Он подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло. – Ты дерзить мне вздумал, щенок речной⁈

– Спаси бог, князь. – Я наигранно удивился. – Какая ж дерзость. Забота одна. Ты нас в гости требовал – мы пришли, со своим прибором, чтоб тебя не объедать… то есть не обсиживать. Гость хозяину не в тягость быть должен. Так нас учили.

– Дерзишь, – сказал князь. – В моём стане. Смело… – Он ухмыльнулся с презрением. – Ну, коли смелый – слушай, зачем зван.

Он подался вперёд и пошёл говорить:

– По моей земле ходишь! Мимо волока моего – три версты отсюда волок мой, дедовский! – шастаешь взад-вперёд, как по своим сеням! Мыта не платишь! Поклона не бьёшь! Слова не прислал – кто таков, с чем идёшь! Князей по реке воюешь, города берёшь, попов гоняешь – а мне ни весточки, будто нет меня! – Он навис, упершись кулаками в подлокотники. – Так я напомню, что я есть! Я на этой воде – власть! Дед мой мыт ставил, отец держал, я держу! Пятьсот клинков у меня! Всякий торговый гость мне кланяется! А ты – пришлый, безродный! И ты мне ответишь, здесь и сейчас: по какому праву ты по моей реке ходишь⁈

Он закончил. Луг молчал. Гридни за его спиной стояли гордые. Вот он, князь. Вот она, гроза.

Я дослушал. Выдержал паузу – точно ли всё, не будет ли ещё.

И спросил:

– По твоей – это по какой?

Изяслав моргнул.

– Что?..

– Река твоя – это которая? – Я обернулся и поглядел на плёс. «Разящий» уже стоял к берегу бортом, и дымок над ним вился тонкий, ровный, домашний. – Вот эта, что ли?

Изяслав проследил мой взгляд.

Он тоже посмотрел на воду и явно ждал, что я сейчас начну козырять этим кораблём.

А я не стал.

– Чтобы на воде мыт брать, князь, под ногами палуба нужна, – сказал я просто, как очевидную вещь. – А лодей у тебя, бают, не осталось. Сгорели лодьи. Так что клинков на луг можешь хоть тысячу выгнать – толку-то. Вода не земля, по ней пешцем не ходят. Выходит, брать мыт тебе нынче нечем. Зубов нет.

Я повернулся к нему.

– Общая теперь река, Изяслав. Кто по ней ходит, того и река.

Тишина над ковром налилась. Князь сидел, положив руки на подлокотники, и молчал. Я показал ему пустой капкан – и он это понял раньше собственных ближников. Всё войско за его спиной прямо сейчас не значило ничего, потому что у неё нет лодьи под ногами.

Молчал он долго. Пережёвывал. А потом подобрался в кресле и заговорил барским голосом, с ленцой. Чем-то меня облагодетельствовать решил.

– А ты мне глянулся, речной. – Он огладил бороду. – Дерзок, да не глуп. Такие люди мне надобны… Слушай же мою милость. Беру тебя на службу. Ко мне пойдёшь, под мою руку. Корм положу, двор дам при волоке, людишек твоих пристрою. Служи честно – а там, глядишь, и в ближники выйдешь. – Он откинулся, довольный собой. – Цени, безродный. Иным такое за всю жизнь не выпадает.

Мои сзади не шелохнулись. Только Волк издал носом короткий звук – как перед дракой или перед смехом, у него не разберёшь.

А я поглядел на князя и вдруг вспомнил.

– Слушай, князь, – сказал я. – Историю тебе расскажу. У нас на севере сказывают… Жил один мужик. И была у него собака – злющая, здоровенная, весь двор в страхе держала. И повадился к нему во двор медведь. Раз пришёл – курятник разнёс, два пришёл – корову задрал. Собака брешет, рвётся, а толку нет: медведь её и не замечает. Ну, мужик тот думал-думал, да и вышел к медведю на третий раз. Встал посреди двора и говорит: слышь, медведь. А иди-ка ты ко мне на цепь. Собакой моей будешь. Корм положу, конуру справлю. Цени – иным псам такое за всю жизнь не выпадает.

Я помолчал.

– Как думаешь, князь, чем кончилось?

Тишина стояла такая, что слышно было, как на плёсе, у «Разящего», плеснула рыба.

И тут не стерпел один из ближников. Молодой, из тех, что стояли по левую руку, – красавец в узорной брони, с золотой гривной на шее. Его прорвало, он шагнул вперёд, и рука его легла на рукоять топора:

– Да что ж это!.. Ты как с князем говоришь, пёс речной⁈ Тебе честь оказывают, а ты!..

– Тебя не спросили, – сказал я, не поворачивая головы.

Молодой остался стоять с открытым ртом и рукой на рукояти, ни туда ни сюда. Махать железом ему никто не велел, а слов у него больше не было. Постоял. И убрался за спины – под взглядами своих же.

Изяслав за всё это время не шевельнулся, только рожа его наливалась дурной кровью.

– ВЗЯТЬ!!! – Он вылетел из кресла, и кресло опрокинулось за его спиной. – Взять псов! В железа!!!

Караул кинулся к нам с копьями наперевес. Ближники рванули оружие, от коновязей бежала гридь, и над всем этим набирал силу рёв двух сотен глоток.

Я набрал полную грудь и крикнул через плёс – во всю капитанскую глотку:

– ХВО-О-ОЩ!!! МУЗЫКУ!!!

С воды долетело счастливое «ща-а!..».

И грохнуло.

Гром ударил через плёс. Ядро легло в берег шагах в двадцати от шатра. Дёрн, комья, пыль, – всё это полетело веером, и застучало по земле и по шатру.

Бегущие встали, как в стену упёрлись.

А потом берег бросился на землю. Караульные, гридни, дворня у костров – повалились кто ничком, кто на четвереньки. Кони рвали коновязи, и над всем оседала пыль да звенела тишина, что стоит в ушах после пушки.

Мои не шелохнулись. Их этим громом было не удивить – они под ним жили.

Я поглядел на князя.

Изяслав стоял у опрокинутого кресла. На ногах устоял, отдам должное. Только держался рукой за грудь, и лицо у него было серое.

– Вот теперь я понял, как с тобой дела вести, – сказал я. – Никак. Званых гостей хватать – это тать с княжеским прапором… Так что запомни, повторять не стану. Сиди на своём волоке. Носа на реку не суй. Встречу на воде – голову твою на мачту повешу, будет заместо прапора.

Князь молчал. Грудь его ходила ходуном.

– А теперь главное, за чем сходил. – Я поднялся с бочонка и оправил плащ. – Должок у тебя перед нами, князь. Давний. Только взыскивать его буду не я.

И я повёл головой влево.

Бес поднялся с бочонка.

Он прошёл вперёд на самую траву перед ковром. Встал против князя, постоял. А потом поднял руки и снял шлем.

Волосы упали ему на лоб. Он мотнул головой и повёл глазами по свите князя.

И нашёл.

– Ты, – сказал Бес.

Глядел он на сотника из левой пятёрки. Тот был немолод, грузен, с сивой бородой во всю грудь. Стоял среди прочих, ещё не отошедший от пушечного грома, и под Бесовым взглядом начал сереть.

– Не признал? – Голос у Беса был ровный. Страшнее ора был этот голос. – А ты приглядись, Сыч. Лодья гребная, полста вёсел. Я на третьей скамье сидел от кормы. А рядом малец. Стёпкой звали.

Сотник молчал. Глаза его пошли по сторонам, к князю, к своим. И нигде ничего не нашли.

– Вспоминай. Малец грести не поспевал. Двенадцать годов – куда ему весло. И ты его учил плетью, в два хвоста. День учил, другой. На третий он кровью харкал, а ты всё учил. А на четвёртый доучил. – Бес говорил, вколачивая слово за словом в тишину, и слышал его весь берег. – Тогда ты велел снять его с цепи и кинуть за борт. Живого ещё. Без креста, без камня. Как дохлую собаку кидают. А сам у борта стоял и смеялся. Рыбам, говорил, тоже жрать надо.

Берег не шевелился. Князь стоял у опрокинутого кресла, глядел то на Беса, то на сотника, и по лицу его было видно – вспоминает и он.

– Брат это мой был. Степан. Один он у меня на всём свете был.

Бес помолчал и сказал как сплюнул:

– Я вызываю тебя на Божий суд, Сыч. Здесь, на этом лугу, при твоём князе и при всём народе. – Он чуть наклонил голову набок, и тут впервые в голосе его прорезалась злость. – А не выйдешь – вся река узнает, как сотник Изяславов детей плетьми учит да за борт мечет. И как за княжий подол спрятался, когда спросили. С тем и живи. Сколько сможешь.

Глава 13

Голова сидел на бочонке перед князем и разговаривал.

Бес стоял за его левым плечом и глядел. Со стороны поглядеть – скука: сидит человек, ноги вытянул, ладонью бочонок оглаживает, будто кота. Говорит негромко, лениво. А княжий берег от этого разговора трещал, как лёд под возом, – Бес это слышал всей шкурой, у него на такое слух был.

С князьями так не говорят.

Бес всякое повидал. В обозах вырос, при дружинах, – он видал, как с князьями говорят. В пояс кланяются, на коленях ползают, лбом в землю стучат. Один раз видал, как посадник крупной городины с князем лаялся, – так тот лаялся, а сам потел. А Голова не потел. Ярик сидел на смоляном бочонке, как на лавке в своей избе, и жалел Изяслава за бедность, а ещё предлагал ему поглядеть, чья нынче вода.

И оттого, что это было всерьёз, вся кровь в Бесе пела.

Вот, стало быть, как оно вышло, думал он, глядя на алое корзно, на перстни и седую гриву. На княжьем лугу стоим, в чёрном, при оружии, и князь нам не указ. А ведь три месяца тому – кем были? Он, Бес, – гребец с чужой лодьи, спина да цепь. Ватага – шваль речная, лесные тати, кем попало были, всех и делов – что резаны считали да от гриди по протокам бегали. Кабы он тогда, с цепи, сюда сунулся – его б до шатра не допустили. Стоптали б конями у коновязей, и вся недолга.

А Голова пришёл – и стало можно.

Он же гребёт под себя всю реку, Голова-то. Как сом омут гребёт: Гнездо взял, Устье взял, князей подмял, флот спалил, вильцев – и тех под руку свёл. Куда ни ступит – там его берег. Бес сперва думал – Талан у него. Ну, Талан и Талан, за Таланом ходить – сытно… А потом понял, что не Талан это. Мужики про Талан брешут, когда объяснить не могут. Голова просто сам по себе такой. У него в башке река на десять лет вперёд считана, и он по ней идёт, как по писаному, и всех своих несёт с собой. Оттого за ним и идут – не за громом его, не за серебром даже. За тем, что у него свои как ближники, а не расход. Бес вожаков навидался – бешеных, жадных, дурных, что людей кладут за медяк и не заметят. А этот – за гребца с цепи вон, с князя спрашивать сел.

За гребца с цепи.

Бес повёл глазами по свите Изяслава. Кто где стоит, у кого рука к железу ближе, кого первым, если что…

И увидел.

Сивая борода во всю грудь. Плечи оплывшие, брюхо наел на береговой службе, – а всё одно узнал бы из тысячи. Со спины бы узнал. По голосу бы узнал, по сапогам. Сыч стоял в левой пятёрке, среди ближних, и скучал. Жарко ему было на солнце, он переминался и отгонял слепня.

Слепня он отгонял.

В ушах у Беса встал тонкий, ровный звук, как комар над ухом, – и луг с князем, и голос Головы ушли за этот звук, как за стену. Осталась борода. Топор на поясе висел – свой, притёртый, обух знакомый до последней щербины, – и рука сама знала, сколько шагов до левой пятёрки и что делать на последнем.

Семь шагов. Восьмой – замах.

«Без знака не лезь».

Ярослав сказал это утром, на палубе, глядя в глаза. Не при всех сказал – ему одному. Я скажу, когда можно. И Бес тогда кивнул, – а сейчас стоял, и слово это держало его. Упёрлось в грудь, и не шагнуть.

Он медленно, через нос задышал, как перед нырком учили, – вдох, выдох, вдох. Звон отступил. Вернулся луг, вернулся голос – Голова там что-то про медведя рассказывал, свита каменела, – и Бес разжал пальцы, которые, оказывается, уже лежали на топорище.

Не сейчас. Стало быть, не сейчас.

Он умел ждать. Вот чего про него не знал никто – ни Гнус, ни Рыжий, ни ватага, для которой он был Бес-зубоскал, двум смертям не бывать, где наша не пропадала. Смеяться – оно нехитро. Смеёшься – не воешь. А под смехом, на самом дне, у него все эти месяцы Стёпка лежал. Не забытый – куда его забудешь, – а отложенный, потому что дотянуться было нечем. Ну зарезал бы он Сыча из-под куста, кабы подобрался. И сдох бы под копьями тут же. И кому от того легче – Стёпке? Стёпке не легче. За Стёпку если уж мстить, то мстить вслух. Чтоб при людях, при князе ихнем, чтоб вся река узнала, за что.

Для такого нужен вес. А весу у гребца с цепи – цепь да весло.

И Бес ждал. Прибился к Голове и ждал. Сперва за Таланом, так себе врал, а нутром-то, нутром он с первого дня чуял, куда эта сила катится. Вниз она катится, по реке, и река кончается Изяславовой водой. Он ни разу не сказал того вслух – ни Голове, ни себе самому толком. Просто точил ножи, когда борта поворачивали вниз по течению. И ждал, когда вал докатится.

Вот. Докатился.

– … Должок у тебя перед нами, князь. Давний. – Голова откинулся на бочонке. – Только взыскивать его буду не я.

И повёл головой влево.

Бес шагнул вперёд и стал снимать шлем.

– Ты, – сказал Бес.

Сыч не понял сперва. Оглянулся – не стоит ли кто за спиной, – потом ткнул себя пальцем в грудь, и по сивой бороде пошла ухмылка. Свита ещё не отошла от пушки, ближники стояли серые, а этот уже ухмылялся. Крепкий был, старой закалки. Тем слаще будет.

– Не признал? – Бес говорил спокойно. Голос не дрожал, и это было хорошо, потому что внутри всё гудело. – А ты приглядись. Лодья гребная, полста вёсел. Третья скамья от кормы. А рядом малец сидел. Стёпкой звали.

Ухмылка на бороде застыла и стала помирать.

– Вспоминай, Сыч. Малец грести не поспевал – куда ему, двенадцать годов. И ты его учил. Плетью, в два хвоста. День учил, другой. На третий он кровью харкал, а ты всё учил. А на четвёртый доучил. – Слова шли сами, без запинки. Бес их не готовил – они в нём лежали готовые, слово к слову, всё это время. – И велел снять его с цепи и кинуть за борт. Без креста, без камня, как собаку кидают. А сам у борта стоял и смеялся. Рыбам, говорил, тоже жрать надо.

Берег молчал. Князь у опрокинутого кресла переводил глаза с Беса на Сыча, и по лицу его видно – вспоминал.

– Брат это мой был. Степан. Один он у меня был на всём свете.

Бес перевёл дух.

– Я вызываю тебя на Божий суд, Сыч. Здесь, на лугу, при твоём князе и при всём народе… А не выйдешь – вся река узнает, как Изяславов сотник детей плетьми учит да за борт мечет. И как за княжий подол спрятался, когда спросили. С тем и живи. Сколько сможешь.

Сыч глядел на него. Долго глядел и раздумывал. Глазки у него поросячьи так и бегали туда сюда. Старый рубака считал. Потом придумал что-то и быстро повернулся к князю. Голос у Сыча оказался сиплый и до боли знакомый. От этого голоса у Беса свело скулы.

– Княже!.. – Сыч развёл руками, и в жесте этом было сплошное недоумение. – Да что ж это деется-то⁈ Это кто ж говорит – погляди! Тать речной! Цепник! Он у меня на лодье в железах сидел! – а теперь мне с ним поле⁈

– А ведь верно… – зашевелилась свита. Важный ближник при золотой цепи выступил вперёд: – Княже, сотник дело говорит! Божий суд промеж вольных ставится! Промеж ровни! А это беглый! Рабу – осина, вот и весь ему суд!

– Осина!.. – подхватили из свиты. – По правде так!.. Ишь чего удумали – с цепником поле!..

Изяслав молчал, и Бес видел, как князь оживает.

Только что стоял серый у поваленного кресла – а тут расправился, приосанился, и в глазах затеплилось. Ему кинули верёвку, и он за неё взялся:

– Так, – сказал князь, и голос его окреп. – Так! По обычаю сотник мой прав, речные. С холопом беглым поля не ставят – не заведено. Хочешь суда – приведи ровню. А нет ровни… – он развёл руками, и по свите пошли ухмылки, – стало быть, и суда нет. Не обессудь.

– Ну, нет так нет, – сказал Голова.

Он всё сидел на бочонке. Даже не поглядел на Сыча – князю сказал:

– Обычай есть обычай, чтим. Раз невместно сотнику с моим человеком – встанет мой полещик. Тоже по обычаю, поди, не запрещено?.. – Он огладил бочонок. – Волк. Будь добр, уваж честное собрание.

Про Волка тут слыхали.

Бес увидел это раньше, чем кто-то раскрыл рот, – по свите увидел. Ближник с цепью осёкся на полуслове. Кто-то из сотников подался назад на полшага. И по гриди, по задним рядам, покатилось вполголоса: Волк… тот самый… который на сцепках… Про точно Волка на реке уже знали.

А Волк уже выходил из-за бочонков.

Шёл неспешно, на ходу отстёгивая плащ, и, выйдя, повёл плечами, разминаясь, а потом оглядел Сыча с головы до ног. Весело оглядел. Так весело, что у Беса, знавшего это веселье, прошло холодом по хребту.

– Давай, старичок. – Волк улыбнулся. – Чего тянуть. Сейчас мы тебя быстренько освежуем. Да не боись ты, я скоро работаю – охнуть не поспеешь.

Луг загудел весь разом, включая караул и свиту, и в гуле этом слышалось: и возмущение, и азарт, и то злорадное любопытство, с каким служилый люд глядит на чужую беду. Сотни глаз перебегали с Волка на Сыча, и Бес видел, как Сыч под этими глазами плывёт. Только что перед ним стоял щенок – раз плюнуть, и вся забота. А теперь плечи разминал Волк.

– Погодь! – Сыч вскинул ладонь. Голос сел, он его откашлял и налил спесью заново: – Погодь, ишь скорый!.. Сам щенок напросился – сам пусть и стоит! А⁈ – Он оглянулся на своих, ища поддержки. – По правде говорю⁈ Кто звал – тот и стой!

– По правде!.. – с готовностью загудела свита, которой очень не хотелось глядеть, как Волк свежует ихнего. – Кто звал, тот и в поле!.. Так заведено!..

– Вот и сговорились, – сказал Голова.

– К закату справим! – Ближник с цепью снова ожил, важности набрал: – Как жара спадёт! Круг положить, попа звать, роту читать – всё по чину, по обычаю!..

– Сейчас.

Голова поднялся с бочонка, и скука с него сошла.

– Некогда мне тут с вами цацкаться. Круг – вот он, луг топтаный. Рота сказана, вина названа. Бог – он и в полдень Бог, услышит. – Он оглядел берег, и берег притих. – Поле будет сейчас.

– Да где ж это видано!.. – задохнулся ближник. – Княже, да что ж они на твоей земле распоряжа…

– Быть по сему.

Изяслав сказал это, как наотмашь рубанул, и ближник заткнулся.

Князь стоял, глядя поверх голов, на плёс, где дымил борт, и Бес вдруг понял, что деется у того внутри. Соскочить не вышло – полещиком Волк, это сотнику верная смерть, и все видели, как Сыч сам, своим языком, от Волка отговорился… Теперь у князя оставалась одна надежда, последняя за весь этот чёрный день: что старый его рубака возьмёт щенка. Хоть это. Хоть так.

– Бог рассудит, – сказал князь.

– Рассудит, – согласился Бес.

И, уже поворачиваясь, поймал взгляд Головы. Кивок – чуть, на палец.

Теперь – можно.

Круг встал сам.

Луг раздался, люди растеклись кольцом, и в кольце осталась вытоптанная трава шагов на двадцать. Наши сгрудились у бочонков, малой кучкой в чёрном. Изяславова гридь обложила остальное – в три ряда, в четыре, задние лезли на телеги, на коновязи. Берег гудел, как торг перед кулачной дракой, – и Бесу этот гул был хорош. Так и надо. Пусть все глядят.

Принесли круглые, окованные по борту щиты. Бес взял свой, взвесил в руке, а потом выхватил топор.

– Ставь его, ставь!.. – доносилось из рядов. – Сыч, батюшка, поучи сопляка!..

– Гля, тощий какой… Соплёй перешибить…

– Дядька Сыч на медведя хаживал! Ща поглядим!..

Сыч вышел в круг вперевалку. Бронь на нём сидела справная, щит нёс низко, топор держал у бедра, – и по тому, как он всё это нёс, Бес понял, что люди не брехали про старую закалку. Грузен, дышит ртом, – а стойка волчья, вбитая, и глаза из-под шелома глядят трезво. Битый. Много битый. Такого на дурочку не взять.

Ну и ладно. Мы и не на дурочку.

– Сходитесь! – крикнул ближник с цепью.

И стало тихо.

Сыч неспешно и боком пошёл по кругу, щитом вперёд. Бес двинулся встречно. Трава под ногами была скользкая, натоптанная, солнце висело сбоку и никому не мешало. Гул сел до шёпота, и в шёпоте этом слышно стало, как дышит Сыч. Ртом дышит. Запоминаем.

– Ну, цепник… – Сыч поводил топором. – Иди сюда. Иди, я скорый…

Он и был скорый.

Кинулся без замаха, чтобы щитом сбить, топором достать сверху, старая работа. Бес едва ушёл: скользнул вбок, топор свистнул у самого уха, а щит Сычов толкнул в плечо так, что развернуло. Берег ахнул и грохнул:

– А-а-а, дядька Сыч!!! Дави его!!!

– Ушёл!.. Гля, ушёл, вьюн!..

Разошлись. Сошлись снова. Сыч грамотно давил, углом, отжимая Беса щитом к краю круга, где спины и некуда пятиться. Топор его ходил коротко, – сверху, сбоку, снова сверху. Каждый удар Бес принимал на щит, и от каждого немела рука. Тяжёл был дядька. Как соль тяжёл.

Плетью он тоже так. В два хвоста, с оттяжкой. День учил, другой учил.

Удар. Щепа с щита. Ещё удар.

Стёпка после первого дня плакал тихо, в плечо ему, чтоб не слыхали. Ладошки в кровь от весла. Плеть – по спине.

Бес поднырнул под замах, рубанул сам – первый раз за бой. Сыч принял на щит играючи, даже не качнулся.

– Слабо-о! – заревели ряды. – Не кормлен, цепник! Дядька, кончай его, чего возишь!..

– Погодь… – просипел кто-то рядом, у самого круга, Гнусовым голосом. – Погодь, милый… Он же его читает… Бес-то… он же глядит…

Бес пятился, принимал, нырял – и читал. Как Голова учил читать воду, как Волк учил читать противника. Он смотрел куда вес идёт, а вес у Сыча шёл вперёд. В каждый удар старик вкладывал всё, работая на убой, чтобы быстрее закончить, потому что дыхания в нём потихоньку заканчивалось.

Ртом дышит. Гуще уже, с сипом.

Рыбам, говорил, тоже жрать надо. И смеялся. У борта стоял, сука, бороду утирал.

Сыч кинулся.

Пошёл валом, щит в щит, – смял, продавил, Бес поехал назад по скользкой траве. Топор упал сверху, наискось. Бес крутнулся из-под щита и не успел. Лезвие чиркнуло по плечу, распороло рукав, и по руке потекло горячее.

– ЕСТЬ!!! – взорвался берег. – Достал!!! Красный пошёл!!! Кончай его, дядька-а!!!

Плечо ожгло, но пальцы слушались, топор держали. Царапина. Злая, мокрая – но царапина.

А Сыч уже ревел следом, вдогон, щит вперёд, топор заносит в отмашку. Решил подранка добить сразу, пока не очухался. И вот тут дыхание его кончилось.

Сип сорвался, вал просел, отмашка пошла на палец ниже и на вздох позже, чем надо.

Тогда он перестал пятиться и шагнул внутрь замаха. В самую тесноту, в свою воду, где нож и сцепка. Тут живут те, кто вырос в свалке. Принял топорище на топорище, с хрустом, и с разворота, всем телом, влепил Сычу окованный край щита под бороду.

Хрястнуло.

Сыч осел как куль. Щит его отъехал, и Бес ударом ноги вышиб у него топор. Он отлетел к краю круга, в траву.

Тишина рухнула на берег.

Сыч сидел на топтаной траве, мотал головой, и борода его набухала красным. Он поднял лицо. Поглядел снизу – и в глазах его, мутных, Бес увидел страх.

– Погодь… – просипел Сыч. – Погодь, малец… Я ж… служба… велено же было…

– И тебя рыбам, – сказал Бес.

И опустил топор.

Тишина стояла долго.

Слышно было, как у коновязей переступают кони. Как с рассечённого плеча капает в траву.

Бес вытер лезвие о траву и выпрямился. На него глядел весь берег. Сотни глаз по кругу, ряды за рядами, – и не было больше в этих глазах ни цепника, ни щенка. Так глядят на человека, который сделал дело, которое не отменишь и назад не возьмёшь.

Слыхал, Стёпка?

Внутри было тихо, и вот это было чудно. Он ведь думал про этот час – ночами думал, на вёслах думал, – и всё гадал, как оно будет. Полыхнёт? Отпустит? Запоёт душа? А оно вышло – никак. Тихо стало да и всё. Камень его никуда не делся. Лежал, где лежал все эти годы. Только давить теперь перестал. Словно валун на берегу. Река его годами катит, бьёт о дно, ворочает, а потом докатит до места – и всё. Был камень бременем, а стал памятью.