Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Борислав Судиславич принарядился. Шапка с собольей опушкой, корзно с застёжкой, борода расчёсана – собрался, видать, со всей мочи, и всё одно смотрелся при своём воеводе, как гусь при орле. Слезал он с телеги с достоинством, которое пришлось поддерживать двум холопам.

– Батюшка! – Милонег пошёл к отцу, раскрыв объятия, и голос у него был праздничный. – Живой! Слава богу, слава богу! А мы-то извелись! Мы ж как узнали, что беда миновала, – вмиг собрались, ни минуты не…

– Обоз, гляжу, довезли, – сказал отец.

Милонег запнулся на полушаге.

– Довезли, батюшка… как не довезти…

– Ну и ладно. Садитесь, гости.

Отец сказал «гости» без нажима. Сыновьям – «гости». Волк увидел, как у Милонега побагровела шея, как Житобуд стрельнул глазами и они оба, точно по команде, повернулись к нему.

Узнали.

– Тверди… – Милонег открыл рот и закрыл. – Братка?.. Ты⁈

– Я.

– Живой! – Старший всплеснул руками и пошёл на него объятиями, как давеча на отца. – Братка! Родная кровь! А мы ж тебя!.. Мы ж думали!.. Одиннадцать лет ни весточки, ни словечка, мы уж и свечки ставили, и панихиду хотели!..

– Не дошли руки? – спросил Волк.

– А?

– Панихиду. Не отпели, спрашиваю?

Милонег заморгал, остановился на полпути и вышло это до того жалко, что Волку стало почти смешно.

– Так это… – Старший брат оглянулся на Житобуда за подмогой. – Так живой же ты, чего ж отпевать…

– И то верно.

А Житобуд не подмог. Житобуд глядел мимо брата – на Кормчего, который сидел на почётном месте, по правую руку отца, и спокойно, со вкусом, доедал вяленого леща. Средний брат всегда был из них самый смышлёный и домыслил все остальное. Чёрный флот, гром, о котором гудит река, брат-покойник на почётном месте при страшном госте, – и Житобуд низко в пояс поклонился.

– Дозволь пожелать, гость дорогой, имени не знаю… Здоровья тебе и удачи на воде. Мы люди малые, мельничные, а только вся округа уже гудит про твою победу, и мы, стало быть, всей душой…

– Знаю, – сказал Кормчий.

– … всей душой рады… – Житобуд сбился. – Чего, прости, знаешь?

– Всё знаю. – Кормчий отложил леща и вытер пальцы. Поднял глаза – и Волк увидел, как средний брат под этим взглядом усох ещё на вершок. – Мельница у тебя. Помол берёшь со всей округи. Место сытое, тихое. – Он помолчал. – И броня у тебя добрая, вон, на телеге под рогожей лежит. Совсем новая.

Житобуд открыл рот.

– Это… в дорогу взял… времена лихие…

– В дорогу. – Кормчий кивнул. – А когда отец твой к броду выходил – против моего флота, с полусотней, помирать, – ты где был? С бронёй своей ненадёванной?

Тишина легла на двор такая, что стало слышно, как у коновязи фыркает Милонегов конь.

– Мы обоз… – сипло начал Житобуд. – Обоз вели, баб, ребятишек…

– Обоз Сбыслав вёл. Хромой. – Кормчий сказал это, потому что он уже спрашивал. Он всё уже спросил, пока шли от брода, у Осоки ли, у Нечая. – А вы с братом коней вьючили. Со двора. С ларцами.

Милонег стал белый. Житобуд – серый. Ни тот ни другой не нашёл ни слова, и в тишине Кормчий обвёл их обоих презрительным взглядом, – и отвернулся. Всё. Кончился разговор. Двух старших сыновей воеводы списали при дворе.

И Волк, глядя на это, понял, что Ярик за него отомстил – так, как сам Волк не смог бы, потому что любое его слово было бы сведением счётов, обидой младшего, одиннадцать лет ношенной. А тут чужой, страшный, ничего им не должный человек взвесил обоих при всех – и цену объявил. И цена была: ноль.

– Кхм… – В тишину, оправляя корзно, вступил князь.

Борислав Судиславич выждал, пока уляжется, – и пошёл к столу с достоинством, которое готовил, видать, всю дорогу. Остановился. Огладил бороду. И возгласил:

– Ну-с… Я, князь земли сей, рад приветствовать…

– Садись, князь, – сказал Кормчий, не дав ему разогнаться. – Мёд стынет. Разговор у нас к тебе. К тебе – и к воеводе твоему. Мы с уважаемым Гостомыслом Твердятичем кое-что обговорили уже, но остальное и ты должен слышать. Про землю разговор.

И Волк почувствовал, как под ложечкой у него становится холодно и звонко.

Князя усадили напротив Кормчего, и Борислав Судиславич немедленно принял вид государственного мужа. Выпрямился, возложил руки на стол и наморщил лоб. Милонег с Житобудом притулились ниже по столу. Эти после свершившегося мечтали стать невидимыми, и почти получалось.

– Разговор наш простой, князь. – Кормчий отодвинул чарку. – Вепрева земля. Что ты про неё думаешь?

– Вепрева… – Князь значительно пожевал губами. – Земля соседская, исконная… Вепрь, стало быть, сгинул, я слыхал… – Он покосился на воеводу, ища подсказки, не нашёл и решил брать глубокомыслием: – Тут думать надобно. Крепко думать. Земля – дело такое…

– Думать некогда, князь. Я ухожу на юг, и вопрос решится нынче, за этим столом. – Кормчий начал выкладывать: – Земля та – ничья. Вепрь был сам себе князь, а взял я его на войне, которую он сам начал. По праву войны земля моя. Есть кто за столом, кто это право оспорит?

Он обвёл стол глазами. Князь усиленно закивал – соглашаясь, – потом спохватился и замотал головой – вроде как не оспаривая, – и запутался окончательно.

– Твоя, твоя, – выручил его отец. – По праву войны – твоя, это и по старине так.

– Добро. А теперь слушайте, почему мне она не нужна и что я с ней сделаю. – Кормчий положил на стол ладонь. – Через ту землю идут тайные волока с вильцевой стороны. Вепрь их держал – Вепрь ими и торганул. Вепря нет, и волока стоят нараспашку. Торная дорожка для всякой швали – прямиком на Молгву, в обход всех застав. – Ладонь сжалась. – Я ухожу на юг и открытую калитку у себя за спиной я не оставлю. Её надо запереть.

– Так это… – Князь оживился, ведь тут ему было понятно. – Так пожечь волока-те! Засеками завалить, и вся недолга!

– Завалишь – расчистят. За месяц. – Кормчий даже не повернулся к нему. – Калитку не завал держит, князь. Её держит сторож. Живой, при силе, при дозорах, который на той земле сидит хозяином и с которого спрос. – Он поднял глаза на воеводу. – Скажи, Гостомысл Твердятич, прав я?

– Прав, – сказал отец медленно. Он уже видел, куда идёт разговор, – Волк читал это по его лицу, – видел и не верил себе.

– Стало быть, земле нужен хозяин. – Кормчий выдержал. – И я его сажаю. Нынче, здесь, при князе, при воеводе, при дружине – именем, по праву своему. – Он повернул голову, и голос его не изменился ни на волос: – Твердислав Гостомыслович. Вепрева земля, с волоками, с бродами, с весями – твоя.

Двор молчал.

Волк слышал, как потрескивает костёр у поварни. Как звякнула у кого-то из ротных пряжка и далеко, за тыном, на реке крикнула чайка. Он слышал всё это очень ясно, потому что внутри у него было тихо, как в проруби.

Земля, на которую он мальцом глядел с этого берега – чужая сторона, Вепрева. Земля, которой ему нельзя.

Тебе, волчонок, землю дать – ты братьев съешь.

Одиннадцать лет он носил это в себе, как носят наконечник, который лекарь не решился резать, – врос, зажило, только ноет к непогоде.

А теперь ему давали землю. Больше отцовой. Больше вотчин братьев, вместе взятых. Давали при них же.

И он молчал.

Потому что взять её значило… что? Осесть? Здесь, через броды от отца, воеводой при калитке – когда флот уходит на юг, на Холопий городок, на настоящую войну, ради которой он точил себя как клинок? Стать соседом Милонегу и Житобуду, врасти в эту землю, в эти броды?..

А не взять – при отце – значило сказать, что прав ты был, батюшка. Не хозяин я. Волчонок и есть.

– Ну?.. – Князь Борислав, не выдержав тишины, заёрзал. – Чего молчишь-то, Твердислав Гостомыслич? Этакий кус дают! Кланяйся да бери, покуда…

– Помолчи, князь, – сказал отец и Борислава смело, как крошку со стола.

Он встал во весь свой рост и поглядел на младшего сына через стол. Волк поднял глаза ему навстречу, потому что не поднять не смог.

– Погоди, Ярослав, – сказал отец, не отводя взгляда от сына. – Дело ты говоришь, и сажаешь по праву. Только прежде, чем он тебе ответит… – старик набрал воздуху, – … я своё скажу. Что одиннадцать лет сказать надо было.

Двор не дышал.

– При всех скажу. – Отец обвёл глазами стол: князя, обмерших старших сыновей, Осоку с дружиной, Кормчего, – и вернулся к младшему. – Я тебе тогда сказал: тебе землю дать – братьев съешь. Помнишь.

– Помню, – сказал Волк. Горло было сухое.

– Так вот. – Старик выпрямился ещё, хотя дальше было некуда. – Смотрю я нынче на сыновей своих. Один брюхо наел и от беды коней вьючил. Второй с ларцом бегал, покуда я к броду шёл. А третий… третий у Изяслава служит и носу сюда не кажет. – Он помолчал. – А четвёртый, которого я с одним топором за порог… четвёртый пришёл с реки – и привёз мне спасённую межу. И предателя покарал – за мои засеки. И стоял нынче передо мной, и силы за ним – полреки, а он… – голос у старика сорвался, и он додавил его: – а он у меня и горсти земли не попросил. Ни тогда. Ни теперь.

Старик поглядел на свои руки.

– Ошибся я, Твердислав, – сказал отец. – В тебе одном из четверых и ошибся. Прости, коли сможешь. А земля… – он поднял голову, – землю бери. И не сомневайся: хозяин из тебя выйдет получше, чем из меня отец вышел.

Волк сидел не шевелясь.

Одиннадцать лет он ждал этих слов – не зная, что ждёт. Наконечник, вросший под сердце, повернулся – и вышел, и стало больно так, как бывает больно только от выходящей стали, когда рану очистили.

Он медленно встал, потому что ноги держали плохо.

– Отец…

Голос не пошёл. Волк стоял перед седым стариком и не мог выговорить второго слова.

И тогда старик сам обошёл стол.

И обнял его аж до хруста, как в детстве. Волк услышал у самого уха глухое, в бороду:

– Вырос-то какой… Мать бы поглядела.

Двор взорвался.

Орала дружина, орали ротные, Гнус свистел в два пальца так, что с тына снялись галки, Осока лупил по столу ладонью, князь Борислав, ничего до конца не поняв, на всякий случай прослезился, – а поверх всего этого рёва Бес уже тянул чарку через стол:

– За хозяина калитки! За Твердислава Гостомысловича!!!

И только Кормчий не орал.

Волк поймал его взгляд поверх отцова плеча. Зверь сидел, вертел в пальцах чарку и смотрел на них с отцом со своей вечной прищуренной ехидцей.

И Волк вдруг понял – всё это было посчитано.

Всё. С самого начала. С разговора на воде у Крутца – «скоро я тебя с роднёй знакомить буду». Калитка, земля, имя при князе – да, дело, да, война, всё правда. Но зверь вёл сюда флот не только за калиткой.

Он спланировал этот вечер до каждого слова.

Кормчий чуть приподнял чарку.

И Волк поднял свою.

Глава 5

Обоз воротился с починков под вечер – и городец ожил, словно дом, когда в него вносят огонь.

Бабы вваливались в ворота с узлами, с ребятнёй на руках, с недоверчивым гомоном. Нечай, как ни велено было, всё ж проболтался по дороге и про гостей, и про воротившегося Твердислава, и теперь каждой требовалось всё увидеть своими глазами. Увидели. Заголосили. Кинулись – кто к мужьям, кто к печам. Вскоре двор было не узнать. Столы, что стояли сиротски, с вяленой рыбой да сухарями, обросли горшками, задымилась поварня, запахло кашей с салом, и девки в лучших платках уже шныряли между лавок, стреляя глазами в чёрных гостей.

А у бани выстроилась очередь.

Баню Осока затопил ещё днём, по воеводину слову, и теперь она работала, как хорошая кузня. Наши выходили оттуда красные, ошалелые, с прилипшими волосами, и первым вышел Гнус – распаренный до сияния.

– Всё, – объявил он двору, садясь за стол с достоинством архиерея. – Года три можно не мыться. Я впрок попарился. Веником меня тут один охаживал, дай бог ему здоровья, – я думал, помру. Два раза душа выходила, я её за подол ловил.

– А чего ж воротилась-то? – спросили от поварни. Спросила крепкая румяная баба с половником – жена Осоки, как я понял по тому, как Осока при её голосе подобрался.

– А куда ей, милая! – Гнус развёл руками. – Там, – он ткнул пальцем вверх, – таких столов не накрывают!

Двор грохнул. Осокинская жена зарделась и от полноты чувств бухнула Гнусу в миску черпак каши, от которого аж миска присела.

Пир пошёл всерьёз.

Я сидел на почётном месте, по правую руку от старика, пил мало и делал то, что делаю на всех пирах, – слушал. Двор гудел ладно. Порубежные с ротными уже перепутались за столами так, что не расплести. Некрас с Осокой на пару поминали какие-то общие броды – оказалось, служили в молодости под одним стягом, мир тесен, а река теснее. Бес учил молодого Нечая метать нож в столб – Нечай попадал через раз и сиял, девки у поварни следили за Бесовыми руками, забыв про горшки. Рыжий молча ел. Возле него сама собой образовалась стайка ребятни. Они сидели полукругом, смотрели, как он ест, и почему-то это было им интереснее всех Гнусовых баек.

А потом на него налетела девка.

Она возникла с крынкой наперевес – румяная, быстрая, с растрёпанной косой и таким голосом, что куры у тына присели:

– Это кто ж так гостя посадил, ироды⁈ В самый угол, к сквозняку! А ну двигайся, воинство! – Ребятня брызнула, как мальки. Девка утвердила крынку перед Рыжим, подбоченилась и оглядела его всего – с сапог до макушки. – Ба-атюшки. Это сколько ж тебя растили, такого? На тебя ж холста не напасёшься… Молока пей! Чего глядишь? Молоко пей, говорю, а то мёдом вас тут упоят, знаю я наших!

Рыжий поглядел на неё. На крынку. Взял. Выпил – всю, не отрываясь, потому что под таким взглядом не выпить было нельзя.

– Во-от, – удовлетворилась девка. – А теперь сказывай: тебя как звать?

Рыжий помолчал.

– Рыжий.

– Это не имя, это масть! – Она фыркнула. – Меня вон Веснухой дразнят, так я ж не откликаюсь… – Подумала и честно добавила: – Откликаюсь. Ну и ты откликайся. Рыжий так Рыжий, мне-то что, у меня конь Соловый – тоже не жалуется… Пирога хочешь? С рыбой! Сама пекла, не бойся!

И, не дождавшись ответа, умчалась – коса вразлёт, – и через минуту перед Рыжим стоял пирог, а Веснуха уже сидела напротив, подперев щёку, и рассказывала ему про коня, про сестру, про то, как о прошлом годе медведь задрал корову, а она, Веснуха, его ухватом… Рыжий ел пирог и слушал. И где-то на медведе с ухватом у Рыжего дрогнул угол рта.

Вверх дрогнул.

Гнус, проходивший мимо с чаркой, встал как вкопанный. Поглядел на Рыжего. На Веснуху. Открыл рот – а Бес, не оборачиваясь, взял его сзади за ворот и увёл.

Волк сидел слева от отца. Они почти не говорили, но старик нет-нет да и скашивал глаз на младшего. Взглядом наверстывал одиннадцать лет, по глотку.

И тут Осока, разомлевший, громкий, хлопнул ладонью по столу:

– Не, ну а всё ж таки, гости дорогие! – Он навалился на стол, ища меня глазами. – Вот вы говорите – к межени на юг, на юг… А на юг – это куда? Чего там, на юге-то? Басурмане? Торговать, что ль, али как?

Стол притих ближним краем – дальний ещё гудел.

Я отставил чарку.

– Не торговать, Осока. – Говорить я стал негромко, и оттого притих и дальний край. – Слушай, раз спросил. Внизу, где наша Молгва в Вологу падает, на стрелке, стоит торг. Холопьим городком зовётся. Знаешь, чем торгуют?

– Чем?

– Людьми. – Я дал слову лечь. – Нашими. Степняки по вёснам гонят туда полон. С юга подымаются бусурманские купцы с серебром. И идёт торговля. А князь тамошний с каждой проданной головы берёт долю. И Орде с той доли дань платит.

Двор молчал уже весь. Осокинская жена застыла с половником над котлом.

– К межени у них съезд, – продолжал я. – Большой торг: степь пригонит живой товар, юг привезёт серебро на закуп, князь сядет считать долю. Соберутся все разом. – Я обвёл глазами столы. – Вот к межени и мы придём. Торг – выжечь. Полон – распустить по домам. Серебро ихнее… – я усмехнулся, – серебро заберём. Не пропадать же добру.

Тишина сделалась такая, что слышно было, как в поварне трещат угли.

Порубежные глядели на меня, разинув рты. Они поняли, что я не в набег собираюсь, а в поход. Поход это слава, о какой поют, добыча, о какой брешут, и дело, за которое на том свете, поди, наливают без очереди.

У молодых загорелись глаза – у Нечая аж рот приоткрылся. Мужики постарше задумались. Их тоже взяло, я видел, – но у них за спиной были волоки, дворы, вон бабы у поварни… Хотелось – и не бросишь. Двор качался на этих весах молча.

– Госссподи… – выдохнула осокинская жена и перекрестилась половником. – Это ж… это ж сколько душ вызволите…

– Сколько будет на торгу – столько и вызволим.

– А степняков⁈ – Нечай не выдержал, вскочил. – Степняков-то – что⁈

– А степняков, – сказал я, – спросим, почём нынче люди.

Двор выдохнул – злым, коротким, единым звуком, – и загудел, и гудел бы до утра, но тут поднялся старик.

Гостомысл встал во главе стола, дождался тишины – при нём она наступала быстро – и поднял чарку. Поглядел на меня. На сына. Куда-то за тын, где темнела над бродом его межа.

– За гостей, – сказал он. И, помолчав, добавил слово, которого я от него не ждал: – И за юг.

Выпил до дна, сел – и через плечо, только мне и Волку бросил:

– Договорить бы надо, Ярослав. Не за столом.

* * *

От пира ушли, когда двор допелся до протяжных песен, что заводят бабы, а мужики подхватывают вполголоса, глядя в огонь.

Старик повёл нас к вышке. Не сговариваясь повёл именно туда, на свой пост, и я это отметил, ведь серьёзный разговор человек ведёт там, где его сила. Под вышкой горел костерок дозорных. Гостомысл кивнул, и Первуша с напарником снялись без слов, оставив нам огонь.

Сели на брёвна. Внизу шумела на перекате Твердца, из городца долетала песня.

– Ну. – Старик поворошил угли прутом. – Сказывайте, как надумали. Про землю.

– Просто надумали. – Волк вытянул ноги к огню. – Земля моя по праву, как дадено, – тут всё крепко, и спасибо тебе, отец, за слова твои… А сидеть на ней будешь ты.

Прут в стариковой руке остановился.

– Как это?

– А вот так. Правь обеими межами – своей и моей. Одна рука, одна калитка. – Волк усмехнулся. – Ты ж не думал, отец, что я тут репу сажать останусь? Я на земле не гожусь. У меня от тына тоска, я проверял. Мне вольный ветер ближе.

– Ветер ему… – Старик покачал головой, но спорить, похоже, не собирался. Он ответ знал раньше, чем спросил. Старик по всему думал о другом. Долго думал, шевеля прутом угли, и наконец сказал, не поднимая головы: – Ладно. Стало быть, так. Землю приму. Только и ты, Ярослав, прими кое-что.

– Говори.

– Меня возьми. – Старик поднял голову. – На юг. С вами.

Волк поперхнулся мёдом.

– Чего⁈

– Того. – Отец даже не повернулся к нему. – Я, сыне, всю жизнь на этих воротах простоял. Я на них парнем встал, при старом князе. Я на них мать вашу схоронил. Я всю жизнь гляжу в одну сторону – за реку, в лес, откуда придут. – Голос у него пошёл тяжелее. – А они, суки, пришли с другой. От соседа. Всё, что я стерёг, Вепрь продал за куны – и вся моя служба, выходит, стояла на честном слове паскуды. – Он швырнул прут в огонь. – Засиделся я. Прирос, как пень. А пню, Твердислав, видать недалеко – я это нынче понял, когда твой… когда ваш флот из-за поворота вышел, а я про него знал одни сказки.

– Отец. – Волк подался вперёд. – Ты слышал, куда мы идём? Это не межу держать. Это Холопий торг, там степняки, там…

– А ты меня не пужай степняками. – Старик повернулся к сыну, и в глазах его заплясал огонь. – Я степняков сёк, когда ты ещё мамкину титьку искал. Ты мне вот что скажи, вояка: ты сечь больше моего прошёл? Ну-ка, посчитаем. На пальцах.

– Я…

– Вот и помолчи.

Волк открыл рот. Закрыл. Поглядел на меня – ища подмоги, – и я впервые в жизни видел первого клинка реки в таком положении. Его только что отбрили, как мальца, и отбрил единственный человек на свете, которому это можно. Занятно.

А потом я смотрел на старика и считал всерьёз, потому что просьба того стоила. Воевода, который читает засаду по мятой осоке. Который водил сотни. При котором любая зелень станет гридью. Таких на реке – по пальцам одной руки пересчитать, и все при местах… И просился он не от дури и не от обиды. Старик хочет в последний свой поход. Мир посмотреть и себя показать. Чтобы было что у смертного одра вспомнить. Отказать такому – всё равно что живого в домовину уложить: сиди, дед, стереги.

– Не гожусь? – Старик понял моё молчание по-своему. – Стар?

– Годишься, – сказал я. – В том и беда, воевода. Ты один стоишь заставы – потому тебя и нельзя снять с межи, не заперев межу. Калитку голой не оставлю. Это условие тебе: найдёшь на своё место того, кто тебя заменить сможет – идёшь. Не найдёшь – не обессудь.

– Первуша, – сказал старик сразу. Думано было, стало быть, до всякой просьбы. – Молодой, да въедливый. Броды знает, зелень уже сам гоняет, и врать не умеет вовсе – я проверял, у него уши краснеют. – Он усмехнулся. – А на первый год приставлю к нему Сбыслава – хромой, да голова светлая. Вдвоём потянут.

– Поглядим Первушу. Время есть.

– Погляди, погляди… – Старик оживал на глазах – распрямлялся, теплел, будто из него вынимали по одному старые гвозди. – Ах ты ж… Юг. – Он потёр ладони и вдруг разбойно хохотнул. – Слышь, Твердислав. А ведь врут люди, что жизнь короткая. Это они просто на воротах сидят.

– Ты погоди радоваться, – буркнул Волк. – Кормчий ещё Первушу не глядел… И это… – Он помялся и выдал главное, что его грызло: – Отец. Ты со мной-то в одном строю стоять сможешь? Ты ж меня послед-ний раз видел, когда мне через плечо глядел. А я с тех пор, знаешь… я с тех пор по-другому режусь.

Старик поглядел на сына и ухмылка его стала шире.

– Вот на юге и проверим, кто по-каковски режется. Ты да я. – Он подмигнул. – Братьев твоих не зову, не боись. Куды им – у них ларцы.

И тут уже заржали оба, одинаково, вскинув головы. Я сидел между ними и смотрел, как ржут два волка, старый и матёрый, и думал, что за этим, пожалуй, и стоило плыть в такую даль.

– Одно ещё, воевода, – сказал я, когда они отсмеялись. – До юга. Скоро в Устье – сход. Вся река съедется. Приезжай. И Борислава своего привези – пусть хоть раз посидит на настоящем совете.

– Сход… – Старик сощурился. – Нечай брехал чего-то с брода. Это чего затеял-то? Дань делить?

– Наоборот. Уговариваться, как реку без дани держать. Дозоры перекличкой, весть по берегу, шваль бить миром, не поодиночке.

– Ишь ты… – Гостомысл поглядел на меня поверх огня, и взгляд был долгий, оценивающий, стариковский. – А на кой-оно тебе, Ярослав? Вот тебе, тебе самому. Флот у тебя, гром у тебя. Ты и один всех строишь. На кой-тебе нас, лоскутных, за один стол сажать?

Хороший вопрос. Честный. Я поглядел в огонь.

– Хочу, чтоб вот тут, на твоём броду, обоз прошёл ночью. Без охраны. – Я поднял глаза. – И чтоб никто не удивился. Мне тыл нужен, чтобы можно было вдаль смотреть…

Старик молчал долго. Твердца шумела внизу, в городце смеялись.

– Ночью… без охраны… – повторил он наконец, пробуя слова на вкус. – Я такого не видал. Ни разу. Всё, что по этой воде ходило, – озиралось. – Он крякнул и поднялся с бревна. – Буду на сходе. И дурня своего привезу… Пошли к столам, что ли. А то Осока там без нас весь мёд отгадает.

И пошёл вниз, к пиру, – прямой, лёгкий, помолодевший.

Волк глядел ему вслед. Потом на меня.

– Слышь, Кормчий… Это чего было-то? Я ему землю привёз. А он мне – «посчитаем на пальцах, кто сечь больше прошёл»…

– Порода, Волк. – Я поднялся с бревна. – Ты чьим ветром дуешь, думал?