Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19

Каменный конец жил не так, как весь город. Улица шире, заборы выше, за заборами хоромы в два жилья. Даже собаки тут брехали сыто, с ленцой. И двор Грека среди этого благолепия находился без подсказки – по невысокой башенке над тыном и по жёлтому дымку, что нёс через улицу знакомую кислую вонь.

У соседних ворот стоял хозяин с бородой веником, и, задрав голову на дымок, набирался злости.

– Отравитель!!! – гаркнул он через забор. – Опять смердишь⁈ У меня жена третий день не ест от смраду твоего! Я на тебя пожалуюсь!.. Я…

Окно башенки распахнулось.

– А не пошёл бы ты на хрен, – сказали из окна. – Отравителя нашёл. Я тут, может, один на весь ваш конец делом занят, а он мне – жена у него не ест! Да она у тебя не ест, потому что ты сам всё жрёшь, боров! Я видел, чего тебе с торга возят! Тебе не жаловаться на меня надо, тебе молиться на меня надо – я ещё прошлым летом говорил: сдохнете вы все тут со своего жиру, и лечить вас буду я, и не потому что люблю, а потому что боле некому!..

Окно захлопнулось. Сосед постоял с открытым ртом и ушёл, забыв хлопнуть воротами.

– Во дед выдаёт, – с уважением сказал Гнус. – На одном духу. Не вдохнул ни разу.

Мы вошли в чистый двор, с яблоней, с грядками трав, и не успели дойти до башенки, как окно распахнулось снова.

– Явились, – сообщила башенка. – Ироды. Все скопом, середь бела дня, – у людей работа, а этим хоть бы что, эти ходят… И пирожник с ними. Ну понятно. Ну здорово. – Седая голова оглядела нас, как потраву на огороде. – Чего встали? Лезьте уж наверх, раз пришли. Все лезьте, чего я орать буду через двор… А ты, – палец нашёл Гнуса, – ты руки в карманах держи. Помню я тебя. Склянку он понюхать хотел.

Наверху было не развернуться, а нас влезло семеро, и стало вовсе не продохнуть: столы вдоль всех четырёх стен, горн с вытяжкой, полки до потолка в склянках и горшках, травы пучками с балок – и посреди всего этого дед на чурбаке, в своём извечном кафтане с прожжённой грудью. Окна стояли настежь на все четыре стороны, и сквозняк таскал через башню вонь и дым.

– Ну и чего припёрлись, – сказал Грек вместо здравствуй. – Нет, я догадываюсь. Я всегда догадываюсь. Как эта рожа наглая в воротах – так всё, кончилась у деда спокойная жизнь. Сейчас будет «Грек, есть дело». Потом я три ночи не сплю, у меня горит борода, селитра эта, будь она проклята, а виноватый кто? Дед виноватый. Всегда дед…

– Грек. Есть дело.

– Ну⁈ Что я говорил! Слово в слово! – Дед воздел руки к пучкам под потолком, призывая их в свидетели. – Ладно. Садись, кто куда влез. Пирожник, пироги на стол клади, не мни… Ну? Чего надо-то?

– Серы дай. Лучин десяток. И черепок – на огонь поставить.

Грек замер.

– Серы ему, – сказал он потолку. – Нет, вы слыхали. Приходит человек в чужой дом и с порога: серы дай. Я эту серу, чтоб ты знал, из-за моря вожу, я за неё… а, чего тебе рассказывать, ты ж не слушаешь, тебе ж дай… – Ворча, он уже лез по полкам, гремел, доставал берестяной короб. – На. И черепок на – и не угробь, он юг помнит… Лучины у растопки. РАДКО! Весы не трожь! Я спиной вижу!

Я накрошил серы в черепок и поставил на угли. Сера поплыла янтарной лужицей. Я макнул лучину, повернул, вынул – жёлтая плёнка схватилась на глазах. Отложил. Макнул вторую, третью.

Грек следил, не переставая бурчать – уже само собой, по накатанному:

– … серу ему переводи, лучины порть… всякого видал, но чтоб с эдаким умным лицом дурью маяться…

Я взял остывшую лучину и ткнул жёлтым концом в уголёк.

Пых.

Голубой огонёк появился с шипением – и через вздох лучина горела ровным, ясным пламенем.

Бурчание оборвалось.

В башне стало тихо, все глядели на огонёк. А громче всех молчал Грек.

– Ткнула хозяйка в уголёк – и огонь в руке, – сказал я, задувая. – Один вздох. Не раздувать до слёз, не бегать к соседке с жаром. Лучина да капля серы. Цена ей медяк, а нужна в каждой избе каждое утро.

Грек взял у меня лучинку. Ткнул в уголёк сам. Пых. Поглядел на пламя. Задул. Ткнул второй раз – пых.

– Мать, – сказал он, – твою. Так. – И завёлся с пол-оборота, тыча в меня обожжёнными пальцами: – Нет, ты понял, а⁈ Всю жизнь! Всю жизнь я эту серу – и в зелье, и в дым твой поганый, я ею дышал, я ею ссал, поди, уже!.. И чтоб лучину макнуть – вот на столько ума не хватило! У меня! А у него хватило! Он же в сере ни хрена не понимает, он же её от воска не отличит, – а у него хватило!.. – Дед перевёл дух и закончил неожиданно мирно: – Ладно. Товар – золото, чего уж. Медяк – цена дурная, за такое и резану не грех… Сколько тебе их надо-то и когда?

А лучинки уже расхватали.

– Дай!.. – Гнус ужом просочился к столу первым, цапнул, ткнул в уголёк – пых! – и заржал от счастья. – Братцы!.. Не, вы видали⁈ Ткнул – и горит! А ну ещё раз… – Пых. – Го-орит! Это ж… это ж у костра в дозоре: дождь, трут отсырел, кресалом стучишь, стучишь, руки поколотишь все, – а тут ткнул в уголёк, и вся недолга!

– Серу не переведите, ироды! – взвился Грек. – Это вам не игрушки, это… а, да что с вами говорить.

Бес взял лучинку не спеша. Повертел, ткнул, поглядел на голубой огонёк – и глаза у него сделались нехорошие, довольные.

– Голова, – сказал он вполголоса. – А ведь это ж и для ночного дела вещь. Кресалом в темноте стучать – искры на весь лес, всякий сторож увидит. А тут: уголёк в горшочке пронёс, ткнул под стеной – и фитиль запален. Тихо. Быстро.

– Туда же гляжу, – сказал я.

Рыжий молча протянул лапу, взял лучинку, ткнул. Пых. Он поглядел на пламя, задул, кивнул – и спрятал лучинку за пазуху. Грек проводил её глазами и открыл было рот, но махнул рукой.

– Медяк, говоришь, цена… – Волк один не потянулся к столу – стоял, привалясь к косяку, и ухмылялся. – А изб на реке – сотни. И в каждой печь. И каждое утро… – Он поглядел на меня. – Знаешь, Кормчий, я вот всё думал. Чего тебе неймётся с этими лавками, торгашество – дело смердье… А теперь гляжу – нет, не смердье. Это ж мыт. Только добровольный. Деньги сами понесут, да ещё и спасибо скажут.

– ЗОЛОТО!!! – грянул наконец Радко, который всё это время надувался молча, как тесто в кадке, и дольше не мог. – Батюшка! Отец родной! Коробами пойдёт! Всякая баба возьмёт, всякий двор, всякая корчма, всякая лодья в дорогу!.. Так. – Он развернулся ко мне уже деловой, с горящим глазом, и заходил по пятачку меж столов, загибая пальцы. – Теперь считаем. Почём пускаем? Медяк – это ты, батюшка, загнул, медяк – это себя не любить. Пускаем по две. Не! По две – в городе, а приезжим – по три, приезжий, он приехал и уехал, ему торговаться некогда… А короб цельный – со скидкою, чтоб корчмари брали!.. А наперёд, покуда ни у кого нет, можно и по пять, народ за диковину…

– Начал, – сказал Грек потолку. – Видали? Товару ещё нет – а он уже приезжих обдирает. Вот так он и меня в своё время…

– Погоди, – сказал я.

Радко застыл с загнутыми пальцами.

– Как – погоди?.. Батюшка, тут же считать надо, тут же…

– Успеешь посчитать. Это ж не весь товар, Радко. Это первый. – Я повернулся к Греку. – Дед. Я хочу с вами двоими лавки запустить с товаром, какого ни у кого нет. Серники – раз, а мыслишек у меня ещё… разные мыслишки. Дай-ка я по хозяйству твоему пройдусь, погляжу, что у тебя есть. Может, чего и высмотрю.

Грек поглядел на меня внимательным взглядом.

– Высмотрит он, – сказал он. – Знаю я, как ты высматриваешь. Ты в прошлый раз высмотрел – я потом селитру варил день и ночь… Иди уж, шарь. Только уговор: сначала спрашивай, а руками не трогай. Тут тебе не торг, тут половина такого, что нюхнёшь не с той стороны – и поминай как звали. А ты, – палец в Гнуса, – ты вообще стой где стоишь. Прирос – и стой.

– Да что ж вы все ко мне…

– Стой, я сказал.

И я пошёл вдоль полок.

Хозяйство у деда было – иному купцу на зависть. Шёл я не спеша, по-хозяйски, и Грек тащился следом, бурча пояснения. Сперва нехотя, через губу, а потом всё охотнее. Всякому мастеру сладко показать своё, даже если он при этом ругается.

– Это купорос, синий. Не лапай… Это квасцы, кожемякам продаю, живут же люди – кожу мнут, горя не знают… Это, – он любовно тронул запечатанную склянку с тяжёлым серебристым переливом, – это тебе знать рано. Это я сам боюсь… Тут травы: зверобой, полынь, маун-корень – сонное варю, бабы берут от сердца…

– А это чего? – Бес, увязавшийся следом, тыкал пальцем в горшок с бурым.

– А это от блох. Хочешь?

– Не.

– А зря. По тебе плачет.

Я шёл дальше – мимо ступок, жаровен, – и уже в дальнем углу, за мешками, нос мой поймал кое-что очень знакомое.

Такое знакомое, что меня на вздох качнуло через семь веков – в дедову баньку, где за вениками, на полке, стоял бидон, а в бидоне… Я остановился. Потянул носом. Сивуха. Родная, вонючая, мутная сивуха – её ни с чем не спутает ни один человек моего века, хоть сто лет пройди.

За мешками стояла глиняная корчага, горло замотано тряпицей.

– Грек. Это что?

– А. Это. – Дед глянул без всякого интереса. – Дрянь одна. Вода палящая. У меня по осени вино прокисло – добрая корчага, жалко было выливать. Ну я и прогнал через куб, думал – уксус крепкий выйдет, уксус мне надобен… А вышло вот это. Горит, зараза, синим пламенем – потому и палящая. Смолы им развожу. Мази тяну – берёт хорошо, что твой уксус… Хочешь – забирай, у меня ещё есть. Только на кой-она тебе?

Я снял тряпицу с корчаги. Понюхал ещё раз – глубоко, с чувством.

Первач. Мутный, сивушный. Пить его – нельзя и не нужно, зелья для питья я в этот мир привносить не собираюсь. А вот всё остальное на нём…

– Дед, – сказал я. – А ведь ты знаешь, что это у тебя в углу стоит.

– Знаю, – проворчал Грек. – Дрянь у меня в углу стоит. Я ж сказал.

– Про воду жизни слыхал?

Грек замер.

Стало так тихо, что слышно стало, как булькает его забытая реторта. Дед медленно повернулся ко мне, и лицо у него было нехорошее.

– Ты где это слово взял, – сказал он.

– Там же, где всё беру. Слыхал, стало быть.

– Слыха-ал… – Дед повернулся во фронт. Его понесло – я уже знал эту его манеру, когда старика несёт, и перебивать бесполезно. – Он у меня спрашивает, слыхал ли я! Да я про неё, милый мой, слыхал, когда тебя на свете не было! Мне про неё один араб пел – учёный человек, не тебе чета: есть, мол, у ихних мудрецов вода жизни, аль-кохль, гонится из вина, горит синим, мёртвого на ноги ставит, живого от всякой хвори!.. Я, дурак молодой, уши развесил. Я её потом полжизни добывал! – Он ткнул пальцем в корчагу. – Вот эту дрянь палящую – её всякий с кубом добудет, невелика хитрость. А я дальше шёл! Я её по второму разу гнал! По третьему гнал! И что⁈ Та же дрянь, только злее – никакой в ней жизни, одна погибель! Тьфу!.. – Дед перевёл дух и закончил устало, со старой, заношенной обидой: – Брешут твои арабы. Сказка это. Для дураков вроде меня молодого.

– Не брешут, – сказал я. – Вода жизни есть. И стоит она вон в том углу, в твоей корчаге… недоделанная. Ты, дед, до неё не дошёл два шага. Потому что гнал неправильно. Технология у тебя кривая.

– Чего у меня кривое⁈

– Порядок работы. – Я подошёл к его кубу. – Гляди. Ошибка первая. Трубка у тебя горячая – пар по ней летит и половину доброго уносит в воздух. Добро твоё в небо уходило, дед. Пар надо ловить холодом. Крышку – новую сделать полую, чашей кверху, в чашу воду студёную и менять, как согреется. Пар снизу бьёт в холодное – и оседает каплей. Видал по весне капли на погребной двери? Вот. По стенке капля сбегает в желобок, желобок по кромке, из желобка носиком в горшок. Медник с гончаром за день сладят.

Грек глядел на свой куб. Губы его шевелились.

– Погребная дверь… – сказал он тихо. – Пар к холоду льнёт… Мать. Твою. Я ж это тыщу раз… я ж на всяком окне по зиме… – Он рванулся было бежать, но осёкся и уставился на меня. – Стой! А второй раз⁈ Я ж её и через холод пробовал, снегом трубку обкладывал, зимой! Крепче выходило – а дрянь дрянью!

– Ошибка вторая. – Я поднял палец. – Ты, когда по второму разу гнал, – ты всё подряд в горшок собирал, так?

– А как ещё⁈

– А вот так. Не всё в этой воде – вода жизни. Первое, что закапает с холодной крышки, – самый яд и есть. Его убирать надо прочь. Он в другое дело пойдёт. Последнее, что капает, – муть водянистая, слабая. Тоже прочь. А брать – середину. Одну середину, дед. Ты яд с мутью обратно сливал – и дивился, что дрянь выходит.

Грек стоял неподвижно.

Потом сел на чурбак. Потом встал. Потом снова сел – и вдруг грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули склянки.

– СЕРЕДИНУ!!! – взревел дед. – Середину брать!!! Голову – прочь, хвост – прочь!!! Да ж ты ж… да я ж.!!! Я ж её В РУКАХ держал, я ж её сам сварил – и сам же ядом обратно испортил, дурень, ду-урень старый!!! – Он вскочил и понёсся по пятачку, размахивая руками, натыкаясь на сундук с Гнусом. – А араб-то, араб не брехал!!! А я его брехуном… Свечку ему поставлю! Нет, не поставлю – он нехристь… Ну так помяну!!! Стой!.. – Дед встал как вкопанный посреди башни и повернулся ко мне с внезапным подозрением. – А ты. Ты-то откуда знаешь про середину? Этого мне и араб не пел. Этого и на юге не всякий…

– Читал.

– Чита-ал… – Грек поглядел на меня из-под бровей неверящим взглядом. – Знаешь, наёмник, чего я в тебе не пойму? Сам ты с севера, а знаешь то, чего арабы не знают… – Он махнул рукой. – А, не моё дело. У всякого своя корчага в углу… Медника! – Дед хлопнул в ладоши и ожил весь разом. – Медника нынче же! И гончара! Крышку чашей, желобок оловом пропаять, носик… а чашу менять – мальца найму с ведром, у соседа вон мальцов трое, дармоеды…

– Дед. Погоди с медником. – Я сел. – Сперва договорим, что она умеет. А то ты сейчас убежишь гнать – и до зимы тебя не увидим.

– Ну? – Грек нехотя присел на край чурбака, весь уже там, у будущего куба. – Чего она умеет? Араб пел – от всякой хвори…

– Врал наполовину. От всякой – нет. Правда в том, что гниль в ней не живёт. Как в меду, только злее втрое. Рану ею промыть, покуда свежая, – гниль не сядет вовсе. Ни антонов огонь, ни горячка раневая.

– Так. – Дед сощурился. – Это, положим, и араб говорил – они-де раны ею пользуют… Я не верил. Проверю. Ты не думай, я всё одно проверю, на слово мне и Христос не указ… – Он уже тянул с полки вощёную дощечку и царапал писалом. – Раны – раз… На ней же, стало быть, и мази пойдут крепче – она ж вытяжку даст такую, какой вода сроду не даст… растирка от ломоты – это ж не мазь даже, это ж проще… Слышь, наёмник. А травы на ней настаивать – это ж… это ж она из травы всю душу вытянет? До капли?

– Вытянет. И держать будет годами – не скиснет.

– Годами… – Дед застыл с писалом на весу. – Зверобой на ней… полынь… маун-корень… да ей же цены…

– Стоп, дед. Погоди с травами.

Грек поднял голову, недовольный, как всякий мастер, которого сдёрнули с мысли.

– Чего годить-то? Само ж в руки идёт!..

– А ты думаешь, я знаниями просто так раскидываюсь? – Я поглядел на него. – Такому знанию, дед, цена – сундук серебра. Твой араб за него полжизни отдал бы и не поморщился. А я тебе его выложил даром, на стол… Потому что под дело выложил. Под наше с вами дело – твоё, моё и Радково. Всё, что ты сейчас пишешь на дощечке, – мы будем делать и продавать. Не тебе одному в башню, не мне одному в поход – на всю реку.

Грек отложил писало.

– И заметь себе ещё одно, – сказал я. – Я это рассказал без уговора. До всякого ряда, до всяких долей – руки не бивши. Потому что знаю, что ты не обманешь. С иным человеком я бы сперва три дня рядился, а после цедил бы по капле. А тебе – всё и сразу.

Дед помолчал. Поглядел на дощечку, на корчагу, на меня – и что-то в его лице смягчилось.

– Ишь ты, – сказал он ворчливо, но ворчание было уже другое. – Не обману… Знамо дело, не обману. Я, милый мой, за всю жизнь одного человека обманул – себя. Всю жизнь себе брехал, что аква вита – сказка… – Он крякнул. – Ладно. Дело так дело. Сказывай, что делать будем. Только по порядку сказывай, не как ты любишь.

– По порядку. Первое – настойки, товар нутряной, каплями… Зубная: дуб да шалфей на чистой основе. Полоскать, а на худой зуб – каплю. У кого на реке зубы не болят?

Рыжий, подумав, открыл рот и молча ткнул пальцем куда-то вглубь. Бес заглянул и присвистнул.

– Во, – сказал я. – И так у каждого второго… Второе – желудочная: полынь со зверобоем. Брюхом маются все, потому что вода сырая, еда лежалая.

– К полыни тысячелистник добавить, – тут же встрял дед. – Полынь одна – горька без толку, а с тысячелистником она… – он пошевелил пальцами, – она поёт. Проверено… Пиши дальше. Третье что?

– Третье – раневая. Сама основа, чистая, для промывки. Всякому, кто с топором и лодьей живёт.

– И сонное – четвёртым, – сказал дед. – Маун-корень на основе. У меня сонное на воде – неделю стоит и киснет, а на ней… Ты не гляди, что товар тихий. Сонное бабы берут так, что не напасёшься.

– Пятым – растирка от ломоты, на злых травах. Гребцам, плотникам, старикам.

– Перец бы в неё. – Дед почесал бороду. – Есть у меня перец, злющий, арабский ещё… Жечь будет – куда там бане.

Мы накидали ещё с полдюжины – дед вошёл во вкус и предлагал уже больше моего. Дощечка его покрылась царапинами сверху донизу. А Радко всё это время сидел тихо, как мышь при коте, и только глаза его делались круглее с каждой строкой.

Я повернулся к нему.

– Дыши, Радко. Теперь твой черёд.

И Радко задышал.

Он вскочил с лавки, будто под ним угли развели, прошёлся по пятачку туда-сюда, потирая руки, – и остановился перед дощечкой с дедовыми царапинами, как воевода перед картой.

– Так, – сказал он совсем другим голосом. – Так-так-так… Батюшка. Дед. Слушайте теперь меня, и не перебивать – ты сам велел по порядку, вот и будет по порядку… Товар у нас – какого нет ни у кого. Стало быть, и продавать его надо не как у всех. Первое это имя. Всякому зелью – своё имя, и чтоб на языке каталось. «Настой дубовый» – тьфу, забыл через шаг. А вот, скажем… – он пощёлкал пальцами, – «Зубная тишина»! А? Купила баба «тишину» – и всей улице расскажет, что купила!

– Балаболка, – сказал Грек, но писало, я заметил, потянул к дощечке.

– Второе – склянка! Зелье никто не видит, батюшка, зелье в брюхе. А склянку – видят! Склянка на полке стоит, к куме приходят – а она сто-ит!.. Значит, для рядов – склянка дорогая, стеклянная, с воском, с печатью. Чтоб её выкинуть жалко было!

– А для бедных улиц – глина простая, – сказал я. – И цена в медяк.

Радко поперхнулся на всём скаку.

– Это… как это – в медяк? – Он поглядел на меня с искренним страданием. – Батюшка. Побойся. Зубная-то – да её ж по гривне брать будут! По гривне, и в очередь встанут! А ты – медяк…

– В рядах – по гривне. Богатым, в стекле, с печатью. А на посаде – то же зелье, в глине, за медяк. – Я поглядел на него. – Себе в убыток. А убыток кроет боярина гривна.

В башне стало тихо. Радко открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Грека – Грек пожал плечами: сам, мол, с ним разбирайся, я его давно бросил понимать.

– Поперёк всякого торга… – начал Радко жалобно.

– Голова. – Бес подал голос со своего сундука, и голос был серьёзный. – А ведь я, кажись, понял… Бедный мужик медяк заплатит – а помнить будет год. И детям расскажет. И как ты кликнешь – он придёт. Так?

– Так, Бес.

– Во! – Гнус аж подпрыгнул. – А я по-своему скажу, по-простому! Вот про кабатчика мне сказывали – первую чарку задаром наливал. Задаром, понял⁈ Все думали – дурак. А к нему полреки ходило, и вторую-то чарку – за куны!.. Хитрю-ющий был мужик, царствие ему…

– Тьфу на тебя с твоим кабатчиком, – сказал Грек. – Тут дело чище… – Дед отложил писало и поглядел на меня поверх дощечки, по-стариковски. – Я, наёмник, на юге видал, как богатые лечатся и как бедные помирают. Через улицу друг от друга… Делай свой медяк. Я варить буду – мне без разницы, в стекло лить или в глину, зелье-то одно… Только уговор такой – на посадской лавке чтоб моего имени не было. А то потянутся ко мне во двор со всякой болячкой – а у меня работа.

– Потянутся к лавке, – сказал я. – На то она и лавка… Волк. Ты чего молчишь? По роже вижу – считаешь.

Волк стоял у косяка, руки на груди.

– Считаю, – согласился он. – Только не серебро… Ты вот что сотворил, Кормчий, понял ли: у братчины – серебро, у Путяты – дружина, у попа – Бог. А у тебя теперь будет то, чего ни у кого из них нет. Тебе всякий двор в этом городе будет должен. – Он покачал головой.

– Именно так, Твердислав, – сказал я. – Теперь доли обсуждаем, и по рукам. Затея моя, знание моё, серебро на обзаведение – тоже моё. Кубы, стекло, обе лавки, всё на мой счёт. Потому – половина моя. Вам по четверти на брата. Тебе, дед, – варить и рецепты в голове держать. Тебе, Радко, – прилавки, имена твои звонкие и счёт… Ну?

– По рукам!!! – Ладонь Радко хлопнула о мою раньше, чем я договорил.

Грек не спешил. Скрёб бороду, глядел на корчагу.

– Половина ему, – проворчал он наконец. – Грабёж… по-учёному обставленный. – И подал руку. – По рукам, наёмник. Только рецепты – в мою голову, писать ничего не стану и подмастерьев к кубу не подпущу. Помру – тогда наследуйте.

– Живи давай. Ты у меня лет на двадцать вперёд расписан.

– Видали? – Дед обернулся к ораве и ткнул в меня пальцем. – Вот так и живу. Помереть – и то по его росписи… Всё, ироды, ступайте. У меня медник, у меня гончар, у меня крышка эта чашей… – Он уже не с нами говорил, он говорил с кубом. – А ты, – палец нашёл Гнуса у самой двери, – ты корчагу-то поставь. Поставь, я сказал. Вот же ж послал бог компанию…

Вышли мы в сумерки. Каменный конец засветился окнами, от реки тянуло прохладой, и позади, в дедовой башне, уже гремело железо – Грек не стал ждать медника до завтра.

– Слышь, Голова, – сказал Бес, когда ворота остались за спиной. – А ведь день-то какой вышел. Утром кузнецам серебро, в обед плотникам, вечером – вон, цельное дело родили… Это ж сколько ты нынче потратил?

– Всё, что потратил, – вернётся впятеро. Торговый день, Бес. Иной торговый день дороже иного боя.

– Во-во, – вздохнул сзади Гнус. – Только после боя хоть добыча, а тут… Слушайте, а ведь никто так и не спробовал, какая она на вкус, основа-то. Может, зря пужают?..

Рыжий молча взял его за шиворот.

– Да иду я, иду!