Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Воевода Зеленой Глотки

Первую грамотку Гриня к этому утру знал наизусть.

Узкий лоскут тонкой кожи, писанный блошиным письмом, лежал у него за пазухой который день. И уже который раз он вынимал её и перечитывал, хотя перечитывать было уже нечего. Писал верховой князь Изяслав, сам, своей рукой, потому что у ихнего брата тайных дел писцам не доверяют.

Писал князь сдержанно, а сквозь сдержанность пёрло. Завёлся-де на реке пришлый, безродный, у Устья побил Глеба со всей силой – а Глебову силу Гриня знал, силу ту голыми руками было не взять. Возит-де тот пришлый гром в бочонках. Бьёт с воды за два перестрела, лодью рвёт в щепу одним ударом, ни стрела его не достаёт, ни весло не догоняет. Верх реки под ним весь, до последнего плёса. И под конец – предложение от него: сговоримся, соседи. Вы снизу – я сверху. Порознь он нас по одному приберёт.

Гриня письму верил и не верил. Верил, потому что Изяслав – пёс старый, гордый. Чтоб такой первым руку тянуть стал, его сперва надо было мордой в грязь, да ещё и подержать. Стало быть, подержали. А не верил… грому не верил. За свою жизнь Гриня навидался всякого – и огненных стрел у ордынцев, и пороков, что кладут камень в ворота с трёхсот шагов, – но чтоб с лодьи, с воды, за два перестрела, одним ударом? Врёт князь. Со страху втрое врёт. Ополовинить, потом ещё раз ополовинить – тогда, может, и правда останется.

Так он думал, пока не прилетела вторая птица.

Прибежал сам голубиный дед, с птицей за пазухой, и по тому, как он бежал через двор, Гриня всё понял раньше слов. Прилетела птица из вестовых, зря их не гоняют.

– Устьинская, батюшка! – Дед вытянул голубя, огладил. – Из тех, что о позапрошлом годе туда свезли. Пришла – крыло сбито, ястреб, видать, рвал… а донесла, умница, донесла!..

Трубочка на лапке была цела, воск не тронут. Гриня срезал печатку ножом, вытянул бересту, развернул на колене.

Писано было мало. Тот человек лишнего не писал никогда.

«Объявился на реке пришлый, родом не ведом. Кормчим кличут. Оружие при нём небывалое: с лодей бьёт огнём и громом, за два перестрела, лодью крушит в щепы с одного удара. Тем Глебов флот и войско кончил под Устьем. Верх реки весь под ним, Изяслав заперт на волоке. Он совет реки собирает, всех под свою руку. После пойдёт вниз. Глотку сулился снести. Град себе ставит, Хлынов кличет, где – таит».

Гриня прочёл. Прочёл ещё раз.

Потом вынул из-за пазухи Изяславов лоскут и положил оба рядом, на столешницу, у окна.

Вот так оно и делается, подумал он. По одной грамотке – врут. Изяслав врёт со страху, устьинский – тот вообще птица тёмная. Долго молчал, к чему заговорил – поди знай. А вот когда двое врут порознь, друг про друга не ведая, и враньё сходится слово в слово – гром, замирённый верх, одна рука над рекой, – тогда, старый, это уже не враньё.

Он посидел, глядя на два клочка.

Сход, значит вся река за одним столом – такого на его памяти не бывало. Реку делили по плёсам, и в том была вся здешняя жизнь. А тут – под одну руку, добром, сходом… Больно быстро.

И город. Хлынов. В протоках, а где – не ведает никто.

Вот это было хуже всего. Гром – оружие, оружие можно посчитать, встретить, отнять наконец. А город – это корень. Пришлый не гулять вышел, не пограбить, как ходят ватаги. Он тут врастал. Своя земля уже крепость, свои люди, а теперь и своя река от верховий до Устья. Быстро он поднялся, как вода на половодье.

И половодье это теперь шло сюда.

– Батюшка… – Голубиный дед всё топтался у двери со своей раненой птицей. – Отписывать чего будем?

– Погоди отписывать. – Гриня свернул оба клочка и убрал за пазуху. Поднялся, расправил спину – спина отозвалась всеми походами разом. – Птицу выходи. Она своё сделала… Ты вот что. Беги на княжий двор. Скажи – Гриня велел: пусть шлют за князьями. За всеми.

Дед моргнул.

– За все… за всеми тремя, батюшка? И за молодым?

– За всеми, – сказал Гриня. – Отгостились по вотчинам. Пора и делом заняться.

* * *

Съехались на второй день, к вечеру.

Первым прибыл Борис – сосед ближний, самый богатый из трёх и самый на расходы скупой. Прибыл, по своему обычаю, с обозом, с ключником и с таким лицом, будто его уже обобрали. Молодой Василько прискакал верхами, с одной охраной, – этому не терпелось. А хозяин, князь Давыд, гостей встречал на своём дворе, и Гриня стоял за его плечом, где стоял всегда.

Грамотки читали при свечах, за закрытой дверью, без писцов и без челяди. Читали по кругу, из рук в руки. Изяславову – с ухмылками. Устьинскую – уже без.

А потом началось то, что Гриня знал наперёд, слово в слово, потому что сиживал на таких советах не один десяток раз.

– Да брехня это всё! – Борис бросил лоскут на стол первым. – Изяславу верить – себя не жалеть. Битый пёс, вот и скулит, и нас в свою драку тянет! Гром у него… Сказки! А мы теперь – что? Казну трясти? Рать поднимать? На сказки⁈

– Одна сказка – сказка, – сказал Давыд. – Две сказки в одно слово – уже не сказка. Ты вторую грамотку читал?

– Читал! А кто её писал – ты ведаешь? Верный человек… Кому верный? Може, его на дыбе писать заставили. Може, нарочно нам подкинули – чтоб мы казну по ветру пустили да рать по болотам гоняли, а тем часом…

– А тем часом – что? – не выдержал Василько. Молодой сидел как на углях, и с каждым словом Бориса его поднимало. – Кто нам подкинул, дядя? Кому надо-то? Ты пойми, что писано: Глеба, со всей силой, – нет! Я Глебову дружину видал о прошлом годе – там одних оружных сотни две и лодей изрядно! Куда всё делось за одну весну⁈ А Изяслав? Изяслав, гордец, какого свет не видывал, – нам письма пишет, руку тянет! Его-то кто на дыбе заставлял⁈

– Вот и пусть тянет! – Борис пристукнул ладонью. – Пусть они там наверху друг дружку едят хоть до морковкина заговенья! Нам-то что⁈ Где верх – и где мы! Пока этот… Кормчий ихний… докатится сюда – год пройдёт, два! Може, его свои же и прирежут, ватажники завсегда своих режут! А мы – казну на ветер?..

– «После совета пойдёт вниз. Глотку сулился снести», – сказал Давыд.

Сказал негромко, не поднимая глаз от стола, – и Борис осёкся.

– Вот так, Борис. Не год и не два – через месяц. И не куда-нибудь – на Глотку… – Давыд поднял глаза. – А Глотка – это что? Это мыт наш. Всё, что с Молгвы на Волгу идёт, и всё, что с Волги вверх, – всё через нас, тем и живы. Снесёт он Глотку – и чем кормиться станешь? Товар свой кому возить будешь, когда у тебя над головой чужой гром встанет?.. За Глоткой-то у нас, князья, – что? Плёсы да городки наши. Голые. Другой стены у нас нет.

Стало тихо. Борис сопел, глядя в стол, и считал. Это Гриня видел по лицу, потому что у Бориса всякая беда сперва проходила через мошну и только там становилась бедой.

– Хану отписать, – сказал он наконец. Уже без крика, другим голосом. – Выход платим исправно. Пусть и заступа будет.

– И заступятся, – кивнул Давыд. – Придут, заступятся… и останутся. Орда даром сабель не вынимает, ты Орду знаешь. Поглядят, как мы втроём свою реку удержать не можем, – и спросят: а на что тут вообще князья? Выход мы платим, чтоб они сюда НЕ глядели. Вот пусть и не глядят.

– Тогда стрелочного звать, – сказал Василько.

Молодой выпалил это и сам подобрался – знал, что говорит поперёк. Борис аж развернулся к нему всем телом:

– Кого-о?

– Стрелочного. Князя с Моложина. – Василько заторопился, пока не перебили: – А что? Сила у него поболе нашей втрое, лодьи есть, рать есть. И торг его тоже под ударом – Кормчий этот, думаешь, Глотку снесёт и остановится? До стрелки докатится, до Холопьего торга! Стало быть, и беда общая! Позвать, уговориться, встретить вместе…

– Обчая у него с нами беда, как же, – Борис даже засмеялся, нехорошо так. – Молодой ты ишшо, княже, вот что. Стрелочного позови – он придёт, встанет в Глотке со своей ратью… и назад не уйдёт. Как Орда, только ближе. Мы этот мыт от отцов держим, втроём, – и отцы наши его от стрелочных же и отбили, забыл?.. Сами не удержали, скажет, – ну так я подержу. И будем мы у него мыт свой из милости выпрашивать. Нет уж. Кто помог – тот и в доле, а кто в доле – тот скоро и хозяин. Не звать никого. Сами.

– Сами… – Василько сжал кулаки на столе. – А чем – сами, дядя? Ты слыхал, что писано? У Глеба, сказывали, под две сотни гриди было, а у нас у троих, вместе собрать, – и того не выйдет!..

– Угу, – сказал Гриня.

Все трое повернулись к нему.

Гриня стоял у стены и молчал весь вечер, потому что до сих пор не было сказано ничего, на что стоило тратить слова. Теперь – было.

– Скажи, Гриня, – велел Давыд.

– Скажу. – Гриня отлепился от стены и подошёл к столу. – Оба вы правы, князья, вот что скажу. Ты, княже, прав, что звать нельзя. Стрелочный нам не заступа, стрелочный нам щука в садке. А ты, князь Василько, прав, что в поле нам делать нечего. В поле да на воде он нас съест и не заметит – что втроём, что с ратью, что без… Только воевать, князья, можно ведь и не в поле.

Он взял со стола Изяславов лоскут.

– Вот тут писано: бьёт за два перестрела. Вполовину соврано, положим, со страху-то, – стало быть, за перестрел. Тоже немало… А теперь глядите, что выходит. На воде его никому не взять – то Глеб уже показал. Стало быть, и не надо на воде. – Гриня разгладил лоскут пальцем. – Наши пороки камень с трёхсот шагов кладут и ворота – вдребезги. Видал я у Орды и огненные стрелы. Она воет, огнём плюётся, кони бесятся… А потом – ничего. Привыкли. Отбиваться наловчились. Непобедимого оружия на свете не бывает, князья. Бывает оружие, к которому не готовы. Глеб готов не был – где Глеб? Изяслав готов не был – письма пишет… А мы будем готовы. В том вся разница и вся моя дума.

Давыд глядел на своего воеводу и ждал, потому что повадку он знал – старик никогда не говорил «что худо», не сказав следом «что делать».

– Перво-наперво – Глотка. – Гриня загнул палец. – Он сам сказал, куда ударит, – спасибо ему. Глотку крепить, и крепить не под лодьи, а под его гром. Как – моя забота, завтра выеду сам и решу. Гром его на воде плавает, а берег – берег наш. Сделаем пороки за валами, цепи, ряжи… Пусть-ка он свой перестрел сперва дотащит. Второе. – он загнул второй палец. – Град его, Хлынов. Пришлый – он пока ещё пришлый, а с градом корни пустит. И град тот где-то у нас над головой промеж Устья и Глотки, в протоках. Протоки те наши рыбаки сызмальства знают. Пошлю людей. Пусть щупают рукав за рукавом. Сыщем корень, покуда не заматерел. И третье. – Гриня загнул третий палец. – Изяслав. Гордец, пёс битый, – всё так. А битый пёс лучше всех знает, как кусает волк. Отписать ему ласково: ни да ни нет, – а вести пусть шлёт. Нам наверху даровые глаза нужны.

Гриня поглядел на собственный кулак и опустил руку.

– А рать? – тихо спросил Василько. – Рать-то когда?

– А рать, княже, – когда я про его гром буду знать всё. Сколько их у него. Как далеко бьют по правде, а не по Изяславову страху. Сколько вздохов меж ударами. Чем кормит и где берёт… Вот тогда скажу, где будем берег укреплять и дружину ставить. И стоять они будут там, где его гром не достанет.

Давыд медленно провёл ладонью по бороде. По лицу его расходилось понимание и некоторое спокойствие.

– Быть по сему. Гриня – над всем воинским тебе воля полная. Казна общая, по третям… – он покосился на Бориса, и Борис страдальчески прикрыл глаза, но смолчал. – И чтоб людям его во всякой вотчине была подмога. Всё, князья. Пошумели – будет. Теперь работать.

Расходились молча.

А Гриня ещё постоял над столом, над двумя грамотками. Потом взял устьинскую бересту и перечёл в который раз. Строки ровные, сухие. Ни лишнего слова, ни кляксы страха.

Долго от этого знакомца не было вестей. Он уж и ждать отвык. А человек, вишь, не спал. Человек сидел, где посажен, глядел, куда велено, – и слово его нынче пришло ровно в тот день, когда стало дороже серебра.

Умеешь служить, подумал Гриня с уважением. Дай тебе бог и дальше так – тихо да долго.

Он поднёс бересту к свече и держал, пока не съело последнюю строку.

* * *

В Глотку Гриня приехал к вечеру – и валов смотреть не пошёл.

Тамошний воевода, Сбыслав, встречал у ворот со всей готовностью. Они уже и факелы вздули, уже и десятники стояли навытяжку вдоль частокола – веди, гляди, принимай работу. Гриня поглядел на этот парад, слез с седла и спросил только одно:

– Беглые с верху у тебя есть? Что после тамошней войны вниз утекли.

Сбыслав моргнул.

– Дык… есть, как не быть. При посаде осели, душ десятка два. Кто грёб у Глеба, кто с застав его… Побираются больше да рыбачат. А что с них? Голь.

– Голь, – согласился Гриня. – Вот голь мне и надобна. Избу истопи, квасу поставь, хлеба. И веди их ко мне по одному. Валы твои никуда не денутся, а эти – народ летучий: нынче здесь, завтра ищи-свищи.

Первым привели мытаря с сожжённой заставы – и толку с него вышло на ломаную медяшку. Мужик пал на колени ещё с порога и дальше выл. Гром небесный, кара Господня, огонь с воды, чёрный корабль о двух горбах, а на нём – сам, не к ночи будь помянут… Гриня слушал, кивал, дал договорить до конца. В вое тоже бывает зерно. Два горба – это он запомнил.

– Два, говоришь, горба? Не три, не пять?

– Два, батюшка, вот те крест, два!..

– Ступай. Хлеба возьми у порога.

Вторым сел купчик – молодой, тёртый, из тех, что в Устье пережидали осаду и глядели бой со стены. Этот не выл. Этот, наоборот, рассказывал с удовольствием, как рассказывают понравившуюся страшную сказку, – и Гриня его не торопил, только поворачивал.

– Далеко ль бьёт – сам видал или люди сказывали?

– Сам, батюшка, своими глазами! Со стены ж всё как на ладони. От корабля до Глебовой лодьи… ну… – купчик прищурился, прикидывая честно, – перестрела полтора было. Може, чуть боле. И – в скулу ей, только доски брызнули!

Полтора перестрела. Гриня отложил на счётах в голове. Изяслав врал ровно вполовину, как порядочный.

– А меж громами что? Долго ли?

– А вот это, батюшка, самое чудно́е и есть! – Купчик даже подался вперёд. – Гром – он ведь не подряд бьёт. Ударит – и молчит. Долго молчит! На корабле возня какая-то, копошатся у горба, – а потом уж сызнова. Я так скажу: покуда молчал, я б со стены до рядов добежал и назад воротился.

– Добежал и воротился… – Гриня прикинул купчикову резвость. – А копошатся – как? Что делают-то?

– А не видать со стены. Суетятся. Человек пять при горбе, и вроде… – купчик пошевелил руками, – вроде как пихают в него чего-то. Как в печь заслонку.

Пихают. В печь. Стало быть, кормят с морды, не с зада, и кормёжка долгая. Гриня отложил и это.

А третьим привели гребца.

Мужик вошёл боком, сел на самый край лавки и в глаза не глядел. Крепкий ещё мужик, жилистый, а глаза – как у деда. Такие глаза Гриня видал у тех, кто из сечи выполз последним. Грёб на Глебовой лодье, на той самой куче, что шла на прорыв. Выплыл один с борта.

Говорил он тихо, глядя в стол, – и вот от этого ровного голоса даже у Грини, полвека резни повидавшего, тянуло холодом по хребту.

– … перву лодью взяло – мы ишшо гребли. Голова велел – навались. Навалились. Вторую взяло – ну, тут уж кто куда… А я чего. Я грёб. Грести велено – я грёб. – Мужик помолчал. – Опосля нашу взяло. В скулу, понизу. Она не потонула даже – она, батюшка, кончилась. Была лодья – и щепа поплыла. И Митяй поплыл… по кускам…

– Вздохи меж громами считал? – спросил Гриня негромко.

Гребец поднял глаза – впервые за разговор. И в глазах его мелькнуло что-то вроде удивления: как узнал?

– Считал, – сказал он. – Как в воде висел, за доску держамшись, – так и считал. Молитву прочту – не бьёт. Ещё прочту – не бьёт. На третьей – бьёт… Богородицу читал. Не скороговоркой, по-людски.

Гриня прикинул. Три «Богородицы» по-людски – это… это сотня вздохов. Долго. Ох, долго. За сотню вздохов гружёный насад полперестрела пройдёт. А конный по берегу – втрое.

– Добро, – сказал он. – Последнее спрошу. Дым. После грома дым – велик ли?

– Велик, – сразу сказал гребец. – Бело-сизый, горой. Корабль ихний после каждого грома сам в дыму сидел, покуда не снесёт… – Он вдруг криво усмехнулся. – Я под тем дымом, батюшка, и выплыл. Кабы не дым – стрелами бы добрали. А в дыму – им же самим ни зги не видать.

Гриня посидел, глядя на него.

– Как звать?

– Окунём кличут.

– Вот что, Окунь. Побираться кончай. Пойдёшь ко мне – корм, кров и куны. Дело найду… по твоей части.

– Это по какой же? – Гребец смотрел устало, без надежды. – Грести, что ль?

– Помнить, – сказал Гриня. – Ты, брат, из всех, кого я нынче слушал, один смотрел, а не пужался. Такие мне надобны.

Отпустив его, Гриня долго сидел один. Свеча оплывала, за стеной ходил и не решался войти Сбыслав со своими валами.

А на столе, на вощёной дощечке, костяным писалом было выдавлено столбиком:

Громов – два. Бьёт с воды, понизу, в борт. Полтора перестрела. Меж громами – сотня вздохов с гаком. Кормят с морды, впятером. После грома сам слепой в дыму.

Гриня перечёл столбик. И под ним, помедлив, выдавил ещё одну мысль, самую главную из всего, что он узнал за вечер:

Бьёт всегда первым. Готовым его не встречал никто.

Вот и вся его сила, подумал Гриня, накрывая дощечку. Ну что ж. Кто-то ж должен быть первым.

И пошёл наконец глядеть валы.

Глава 17

В горницу Щукарь входил, как на собственные похороны.

Стол у Третьяка был длинный, на всю ораву, – и орава уже сидела, ужинала. Волк с Лыком в углу, Хвощ с Кутырём о чём-то своём пушкарском болтали, Клещ с Бугаем над горшком каши, Гнус, Бес… Я расстелил бересту поверх хлебных крошек, придавил углы кружками, и разговоры за столом стихли сами. Ораву мою не проведёшь, орава чует закладку нового дела, как собака грозу.

– Ну, – сказал Щукарь страдальчески. – Кажи уже. Чего удумал.

– Гляди. – Я повёл углём. – Нам же нужна лодья под пушки? А второго Учана у нас нет. Вот что я придумал, точнее мелкота мне подсказала. Берём две лодьи из трофейных. Вот эту широкую и вторую, что с ней в паре стоит. Ставим борт о борт, промеж бортов – сажень воды. И вяжем их поверху брёвнами в одно судно. Сверху, промеж корпусов кладём настил. На настил, – уголь ткнул в нос и в корму, – ставим наши пушки. А посередь настила будет мачта.

Стало тихо. Бугай громко сглотнул кашу.

– Так, – сказал Щукарь. Голос у него был пока делано спокойный. – Две лодьи. Верёвочкой связать. Ага… А скажи-ка мне, Кормчий, светлая твоя голова: ты по весне лёд на реке видал? Как его ломает? Вот идут две льдины рядышком, ладком, а потом волна, и одна кверху, другая книзу, и трутся, и крошатся… Вода, она, милок, ровно не носит! Одну лодью волна подымет, другую опустит – и где твоя вязка⁈ Вырвет с мясом! Скобы твои повыдергает, как бабка репу! Наглухо он свяжет!.. Наглухо на воде одни утопленники лежат!!!

Ватага заулыбалась. Пошло-поехало – это они любили.

– Верно, – сказал я. – Вырвет. Если наглухо. Потому наглухо и не вяжем… – я повёл углём вдоль бревна-поперечины. – Гляди, старый. Брёвна кладём на оба борта и крепим двумя способами. Скобой кованной – раз, и найтовом, канатом тобишь, внатяг – два. Скоба держит, канат – дышит. Волна лодьи поведёт – вязка подастся на палец и назад сядет. Это живое соединение получается, старый. Как твоё колено: кость есть, а гнётся.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Пожевал губами, глядя на бересту, – и я увидел как в глазах его возмущение борется с любопытством, и любопытство поганое побеждает.

– Колено… – проворчал он. – Скажет тоже – колено… А дыры? Скобу в борт бить – борт дырявить! В живой набой!..

– Не в набой. Скоба обхватом, через кокору, – и канат через неё же. Борта целые останутся.

– Через кокору… – Щукарь сунулся в бересту носом. – Хм. Через кокору, стало быть… А мачта⁈ – Он вскинулся с новой надеждой. – Мачта-то куда⁈ На доски твои⁈ Она ж тебе первым ветром настил проломит и в воду уйдёт! Мачте упор нужен, мачте матица нужна, а у тебя там что? Дырка промеж лодей у тебя там!

– А у меня там колода. – Я нарисовал. – Дубовая с гнездом. Ложится поверх двух самых толстых поперечин, на самой середине. Мачта комлем в гнездо, колода вес берёт – и раздаёт на брёвна, а брёвна – на оба борта разом. А растяжки, – я повёл линии от вершины мачты вкось, – тяжи вантовые – за внешние борта. Гляди, какой развал выходит. Шире, чем на любой лодье. Такую мачту вырвать – только с обеими лодьями вместе.

Щукарь глядел на чертёж долго. Сопел. Потом сказал то, с чего у него начиналась всякая работа:

– Дуб надобен сухой, годовалый… У Судимира на складах видал я один кряж…

– Дед поплыл! – восторженно объявил Гнус. – Всё, мужики, дед наш! Кряж уже присмотрел!

– Цыц, балаболка!.. – Щукарь отмахнулся, не отрываясь от бересты. – Ничего я не поплыл… Я, может, тону как раз!.. А гребь⁈ – Он ткнул пальцем. – Гребцов куда посадишь? Промеж лодей? Так там настил твой!

– А вот, да, – подал голос Клещ. Они с Бугаем уже давно оставили кашу и слушали про своё. – Ежели по нутряным бортам грести – вёсла ж об эту… об серёдку биться будут. Об брёвна твои.

– Верно, Клещ. Потому нутряные борта – пустые. Гребь вся по внешним сидит. Левый ряд по левому борту левой лодьи, правый – по правому правой.

Клещ помолчал, шевеля бровями.

– Эт что ж выходит… – сказал он наконец. – Выходит, я гребу – а напарника мне не видать вовсе? Он вона где, через две лодьи? А ну как вразнобой пойдём?

– В барабан бить будем, – сказал я. – Ритм на слух держать, не на глаз.

– А я чего говорил! – Бугай толкнул Клеща лапой. – Я ж говорил: греби да не гляди! Глядеть – сбиваться!.. А вот скажи, Кормчий, – Бугай наморщился, рожая мысль, и стол уважительно ждал. – Ежели левые вперёд гребут… а правые, стало быть, назад, табанят… она чего – на месте крутиться станет? Как жук на нитке?

Стало тихо.

– Бугай, – сказал я с чувством. – Дай я тебе кашки подложу. Она самая, брат. На месте. Как жук… Про то и главная затея. – Я развернулся к Хвощу с Кутырём. – Пушкари. Теперь ваше. Стволы ставим по настилу. Один на нос, другой на корму. Стоят низко, у самой воды. И наводим их можно не только станком, но и корпусом. Правый борт на воду, левый табань – и вся спарка доворачивается со стволами вместе, хоть на волос, хоть кругом.

Хвощ до сих пор молчал – только глаза его ходили по бересте, от носа к корме и назад. Теперь он поднял голову, и по лицу его расплывалось выражение, какое у Хвоща бывало только при заряженном орудии.

– Кормчий… – сказал он почти шёпотом. – Это чего ж… Это я, значит, стою при стволе – а мне цель сама в прицел ВЪЕЗЖАЕТ? Мне и ворочать не надо⁈ Лежи да пали⁈

– А отдача? – деловито влез Кутырь. Этот лишних восторгов себе не позволял. – На «Разящем» вон палуба стонет, а тут – доски на брёвнышках. Ствол-то дёргает, будь здоров.

– Под стволами настил двойной. И распорки вкось, в оба борта. Отдача через них в корпуса уйдёт, а потом в воду. А главное – ширина. – Я развёл руки. – «Разящий» от выстрела кренится, сам знаешь. А эту – попробуй накрени. Плечо-то вон какое, две лодьи да сажень промеж. Хоть залпом бей.

– Хоть залпом… – эхом повторил Хвощ и посмотрел на Кутыря. Кутырь посмотрел на Хвоща. Больше вопросов у пушкарей не было – у них настало счастье.

– Так, погодьте радоваться, – Волк заговорил впервые за вечер. – Красиво чертишь, Кормчий, спору нет. А теперь спроси меня, вояку тёмного, что я в этой красоте вижу… Корыто шириной с двор. Ход у ней – как у стельной коровы. Парус один. От погони ей не уйти, догнать она никого не догонит. Всякая ватага на стругах обойдёт её кругом и сядет на неё с четырёх сторон разом. Ну и на кой-она мне такая в бою?

– А ты на неё не с воды глянь, – сказал я. – Ты на неё с берега глянь, глазами того, кто на ней сидеть будет… Гребцы – за высоким щитом, по внешнему борту, потому стрелой не взять. А кто кругом обходить сунется – по тому она бортом доворачивается сама, ты слыхал. Это, Волк, не лодья, а крепость, которая плавает. У крепости нет задачи идти на штурм. Только пушки довезти и палить.

Волк поглядел на бересту. Потом на меня. И усмехнулся – своей, волчьей улыбкой:

– Крепость, которая плавает… И гром с двух концов. – Он покачал головой. – Знаешь, Кормчий, чему я больше всего рад? Что я тебе не враг.

– Дык!.. – Гнус аж подпрыгнул. – Об том всей рекой молятся!

Заржали все – и под этот гогот Щукарь, который всё это время не отлипал от бересты, вдруг хлопнул по столу ладонью:

– Тихо, оглоеды!.. – Он обвёл стол грозным взглядом и упёрся в меня. – Ладно. Скажу, как есть, чтоб опосля не бегать. Вязать такое – можно. Хитро́, страшно́ – а можно, есть за что ухватиться… Одного не пойму, хоть режь. – Он прищурился. – Лодьи – вот они, в порту. Лес – вот он. Верфь новая – вот она. А строить-то мы эту страсть ГДЕ будем, Кормчий? Тут, у всего Устья на глазах? Дак к вечеру вся река знать будет, чего ты вяжешь. А река нынче, сам сказывал, длинная…

Стол притих. Вопрос был не плотницкий – и все это поняли.

– Тут и будем, – сказал я. – На глазах. А знать река будет вот что… – Я допил квас и поставил кружку на угол бересты. – Баржу мы строим, братцы. Грузовую. Две лодьи связали, чтоб товару больше влезало, – торговый человек воевода, хозяйственный, в Хлынов свой добро возить собрался… Так и будете говорить всякому, кто спросит. А стволы она примет – уже дома.

Щукарь поглядел на меня из-под бровей. Долго глядел. Потом крякнул, послюнил палец и стал сворачивать бересту.

– Баржу-у… – протянул он. – Ох, и жук ты, Ярик. Как есть жук… – И уже от двери, через плечо, ворчливо: – Кряж дубовый с утра гляжу. Гнездо под мачту сам долбить буду, никому не дам. А то навяжут, тяп-ляп, – а мне опосля с вашей крепостью тонуть.

Щукарь ушёл, а народ остался – и расходиться не спешил.

Такое у оравы всегда. Дело новое заложено, квас не допит, и разговор сам собой покатился дальше, вниз по реке. Начал его, понятно, Гнус.

– Не, братцы, а я вот чего понять не могу. – Он подпёр щёку и мечтательно уставился на закопчённую балку. – Ну свяжем мы это чудище. Гром поставим. Плавучую крепость сладим, страсть господня… А воевать-то ей с кем? С Холопьим городком, разве что.

– Дурень ты, Гнус, – беззлобно сказал Клещ. – Река-то не вся наша. Вниз погляди.

– А чего вниз… Вниз – это Глотка, что ль?

Парни стали переглядываться. За всеми нашими приключениями они про глотку-то и забыли.

Разговор вокруг Глотки пошёл сам, без меня. Я слушал, не встревая, ведь полезно знать, что твоё войско думает про твою следующую войну. А войско думало вслух и наперебой:

– Бывал я под Глоткой, – Клещ поскрёб бороду. – С хлебным обозом хаживали, годов семь тому. Место, скажу вам, гиблое. Река в теснину входит, берега – кручи, и на кручах ихние городни стоят. Мыто дерут – не приведи господь. С обоза тогда чуть не треть сняли, ироды.

– Треть! – подтвердил Бугай с чувством. – Скупщики сказывали – и поболе берут, коли товар богатый.

– Да мыто-то ладно, мыто дело житейское… – Лыко подал голос из угла. – Там, ребята, пороки стоят. Камнемёты. На кручах, за валами. Сам не видал – врать не стану, а люди сказывали, что камень с горы кладут – насад щепят с одного разу. У них там, почитай, вся сила в тех пороках и есть. На воде-то у них лодей – кот наплакал.

– Поро-оки… – Гнус поёжился. – Это чего ж выходит. Они сверху каменюками, а мы снизу плыви?.. Не, мужики, я на баржу не сяду. Я лучше тут, при верфи…

– Сядешь, – пообещал Бес. – Первым рядом сядешь, для красоты.

– А чего сразу я⁈

– Пусть каменюками, – Волк повёл плечом, прерывая перепалку. – Кормчий ихние городни с воды разнесёт, как Глебовы лодьи разнёс. Гром дальше порока бьёт… ведь дальше, Кормчий?

И стол повернулся ко мне.

Вот оно. Дальше – не дальше, а думают они все одинаково, что как в прошлый раз будет. Подплыли, громыхнули, враг кончился. Потому что в прошлый раз оно так и было.

– А ты сам прикинь так или нет, – сказал я и хмыкнул, глядя ему в глаза. – Пушка бьёт у нас на сотню саженей с чем-то, так? А порок на высоком берегу стоит и точки у него пристреляны уже. Чуешь? – Гнус сглотнул. – Вполне может статься, что их машины нас перестреливают по дальности. Мало того, нам ещё подойти надо, повернуться и так далее…

Стол моргнул. Такого ответа они не ждали.

– Как это… – Гнус даже щёку с ладони снял. – Как это? Ты ж…

– А вот так. Какие у них пороки, я не видал. Куда те пороки добивают – не мерил. Где стоят, сколько их, что там за цепи-заграды по воде – не ведаю… – Я обвёл стол глазами. – И покуда не изведаю – мы туда не сунемся. Запомните все, что скажу, крепко запомните: под Устьем мы побили Глеба не громом. Мы его побили тем, что он грома не ждал. Глотка – это застава. Застава, братцы, ждёт всякого и всегда – на то она и застава. И про гром мой там уже слыхали, будьте покойны. Дурных вестей река не держит, они по ней вперёд лодьи бегут.

Стало тихо. Волк глядел на меня, сощурясь.

– Разведать, стало быть, – сказал он. – Разведаем, чего ж… А дальше-то всё одно – брать. Ну, положим, не в лоб… – Он усмехнулся. – Только ты, Кормчий, не тяни с этим. Дружина там – под сотню, поди, сидит, при пороках, на валах. Пока соберёмся – они ещё нароют. Костей наших положим – ну да на то и война. Они нам – мы им…

– Мне так не нравится, – сказал я. – Себя будем беречь и их побережём, потому план будем думать как этот орешек расколоть.

Волк поперхнулся квасом, закашлялся, стукнул себя кулаком в грудь и уставился на меня во все глаза. И весь стол уставился. Гнус так и застыл с открытым ртом.

– Чего делать?.. – сипло переспросил Волк.

– Беречь. – Я сказал это и улыбнулся. – Эта сотня служилих мужиков будет моей будущей гридью, которая покуда не знает, что она моя. Класть её под ядра – это своё же добро переводить.

Стол молчал. По рожам было видно, что у них это в голове сказанное не помещается – не влезало туда, хоть тресни. Враг – его режут. Или он тебя. А беречь врага – это как сухая вода, как холодный огонь…

– Не понимаете, – сказал я. – Вижу, что не понимаете. Тогда так спрошу… – Я отодвинул кружку. – Вот возьмём мы Глотку. Дальше кто у нас? Холопий городок на стрелке, торг поганый. Его тоже брать надо. Взяли, положим. А дальше? Волгва. Города тамошние, князья тамошние, Орда за ними… Река – она, братцы, длинная, я вам это уже говорил. А теперь ответь мне кто-нибудь: ХОДИТЬ я по ней с кем буду? Вот со всем этим – воевать, гарнизоны сажать, заставы держать, лодьи водить – с кем?.. Вас у меня сколько?

Мужики начали переглядываться, осознавая сказанное.

– То-то. Пленная гридь вон вся при мне нынче служит. Люди на дороге не валяются. Людей на реке меньше, чем серебра, – уж я-то знаю, я и то и другое считаю каждый день… Так что дружину из наших людей я не класть собираюсь. Я её собираюсь ЗАБРАТЬ. Целиком, по возможности. Как всё остальное на этой реке.

Первым ожил Волк.

– … А ведь и верно, – сказал он, и в голосе его было почти изумление тем, что мысль эта простая, а он её не думал. – Смерды-то не бесконечные… Мы вон по весне за каждого гребца тряслись, из-за десятка рук чуть не резались… – Он поглядел на меня и покачал головой. – Далеко глядишь, Кормчий. Я, грешным делом, до своей вотчины видал. А ты…