Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6

Спать меня уложили с почётом – в лучшей горнице, на перине, под тканое одеяло.

Зря старались. На перине я не сплю, потому что в ней тону. За время жёстких лавок и палубных досок спина забыла, что бывает мягко, и вспоминать отказывалась. Я лежал поверх одеяла, слушал, как догуливает двор и думал.

Думал про Изяслава.

Встречи не миновать – это я знал твёрдо. Лодчонка-дозор ушла вверх от Крутца четыре дня тому. Купец обронил про «сборы». Флот наш пойдёт вниз мимо его волоков, и князь обязательно выйдет поглядеть и поговорить. Намерения узнать. Не может не выйти, ведь на его реке завелась сила, что съела трёх князей, и не посмотреть на неё в глаза может только дурак. А Изяслав не дурак. На волоке дураки не сидят.

И что я ему скажу, когда мы сойдёмся?

Я перебирал – и всё выходило криво. Счёт у меня к нему был, и счёт двойной. Бесов – первый. Степка, уморённый у него на весле и скинутый в воду без креста. Я до сих пор помню мальца, что тогда махал мне под водой.

И был у меня ещё один к нему счет, что с первым перекликался. Это ведь Изяславовы каратели шли жечь Гнездо за соляной караван. С его приказа началась вся эта война – Зуб, Городец, и всё колесо, что докатилось до нынешнего дня. Он, понятно, о том не знает. Он много о чём не знает.

А сделать с ним – что?

Я честно разложил доску. Воевать с ним нельзя. Пятьсот гриди у него. У меня вдвое меньше. Флот у меня есть, а у него нет. Полезу на берег – положу людей в чужих засеках. Не полезу – он и не почешется: отойдёт от воды и переждёт. Щука и медведь получается: скалься через берег хоть до седых волос – никто никого взять не сможет.

К тому же был еще один момент в этом деле. Строго рациональный. Мытаря не перевоспитаешь – он отжимать будет себе землю и реку пока дышит. Порода у него такая. Сегодня он тихий, потому что без флота, но флот он построит. Лес у него свой, серебро с волока капает каждый день, корабелов наймёт – год, два, и на моей реке снова встанут чужие боевые лодьи, и морока вернётся с процентами. Договориться? О чём? Всякий договор с мытарём живёт, пока мытарю выгодно.

Бить нельзя. Терпеть нельзя. Договариваться не о чем.

Я лежал и прикидывал так и эдак, с какого бока к этой задачке подступиться и надкусить Изяслава. В той жизни такие задачи я не решал, но прекрасно знаю, что конкурента не резали – конкурента ДАВИЛИ: тарифом, маршрутом, скоростью. Отбирали грузопоток, и самый зубастый пароходчик без грузопотока за навигацию превращался в музей…

Я перестал дышать.

Грузопоток.

Сила Изяслава – не гридь. Гридь – следствие. Сила его в том, что мимо его волоков не пройдёшь. Всяк купец, идущий с верховьев или в верховья, обязан вылезти на его берег и заплатить за переход. Именно с этой обязаловки кормится пять сотен мечей, ну и флот. Волок – корень. Остальное – ботва.

А если станет можно пройти мимо?

Я сел на лежанке.

Вепревы волока. Тайная дорожка с Твердцы за водораздел, которой прошла орда. Целая орда ведь прошла – стало быть, дорожка живая, сквозная… Стоп. Я осадил себя. Пешие прошли. Орда – это ноги да ноша на горбу. А купцу надо протащить лодью с грузом, и вот тут вопрос, на который у меня ответа нет: почему этой дорожкой не ходят?

Ведь не ходят же. Рядом с Изяславовым волоком лежит обходной путь – и ни один купец его не проторил, хотя мыт кусается, а торговый человек за резану удавится. Значит, что-то там такое помимо Вильцев, что дороже всякого мыта. Путь длиннее вдвое? Водораздел горбами, что лодью на катках не втащишь? Речки с той стороны мелкие, гати гнилые, топь? Вепрь-то со своими проводниками малым числом проскакивал, а обоз – не проскочит… Не знаю. Ничего не знаю, кроме одного того что даром такие дороги не пустуют. У пустой дороги всегда есть цена, и цену эту надо увидеть глазами, прежде чем считать дальше.

Потому что если цена подъёмная – если там можно намостить, расчистить, углубить, поставить на перевале ворот, как я «Навь» из ила таскал, – тогда…

Тогда Изяслав кончится. не сразу, но со временем кончится. Иссякнет его денежный поток.

Только он ведь не станет смотреть, как его сушат.

Я поймал эту мысль за хвост и додумал до конца. Первый же чужой караван, ушедший обходом, и Изяславу донесут – купцы народ говорливый. И он посчитает всё за один вечер, он не дурак. И придёт посуху уничтожить наши волоки. Дорога-то сухая, в гатях да просеках, самое его поле. Пятьсот гриди за ночь вырежут дозоры, сожгут мосты, завалят перевал – и будут правы по-своему. Его душат, он отбивается. Тягаться с ним на суше сегодня мне нечем.

Стало быть, так. Глядеть – сейчас. Торить – тихо и своих пускать помалу, без шума, гати крепить, будто для заставы. А открывать на всю реку – после юга. Когда за спиной будет серебро торга, войско, обмятое походом, и сход, что освятит дорогу общим уговором, – вот тогда пусть приходит жечь. Тогда поглядим, кто кого.

Сырой замысел. Дырявый. Может, завтра на перевале я увижу такое, что весь он рассыплется трухой.

Но проверить его мог только один человек, который полвека прожил через межу от этой дорожки и знает про неё то, чего не знает никто.

Я поворочался еще какое-то время. Даже поспал немного. Разлепил глаза, поглядел в оконце – светало потихоньку, но до петухов рановато.

Ну ничего. Кто рано встаёт, как говорится…

* * *

Хозяина я нашёл быстро – старик спал по-походному, в малой горнице у сеней, и дверь держал приоткрытой.

Постучать я не успел.

– Кто? – Голос из темноты был ясный, без единой сонной трещины. К голосу, я не сомневался, прилагался топор.

– Кормчий. Дело есть, воевода.

Возня, кресало, огонёк лучины. Гостомысл сидел на лавке в исподнем, седой, всклокоченный, и глядел на меня. На лице у него были писаны два вопроса: горим или напали. Третьего он пока не додумал.

– Что стряслось?

– Ничего. Разговор есть. Про Вепревы волока.

Старик поглядел на меня. На оконце, где едва серело. Снова на меня.

– Про волока, – повторил он медленно. – Сейчас?

– Сейчас.

– Ярослав. – Он потряс головой, как конь от овода. – Меня за полвека будили затемно раз сто. И всякий раз – либо пожар, либо вильцы, либо помер кто. А ты – про волока…

В сенях скрипнула половица, и в дверях образовался Щукарь – в кожухе поверх исподнего, со своей лучиной.

– Ага, – сказал дед. – Поднял уже, волчья сыть. Как знал я, как знал.

– Ты-то чего не спишь? – удивился Гостомысл.

– Его чую. Сквозь стену, как непогоду. Он же просто так не спит, упырь этот ночной. Он либо бесовство какое чудит, либо думает. А как думает, так у всех потом забот полон рот. – Щукарь прошёл и сел без приглашения. – Тебя с чем поднял, воевода? С пожаром или с задумкой?

– С… разговором. Про волока.

– С задумкой, стало быть. – Дед покивал и потянулся к корчаге. – Ну, наливай тогда. Помянем наше спокойствие. Точнее твоё.

– Да что ж у вас за порядки такие⁈ – не выдержал Гостомысл. – Середь ночи! Про волока! И все идут, будто так и надо!

– А так и надо, – сказал Щукарь. – Он, воевода, по дурному не будит. Дурное принесёт – пошли его да спи. А он дельное носит, паразит. В том и беда.

Гостомысл крякнул, поглядел на нас обоих – и полез за портами.

– Чуден у вас заведён порядок, гости…

Пока он одевался, на огонёк подтянулись остальные – в моей ватаге на свет среди ночи сходятся, как мотыльки. Волк возник в дверях бесшумно, одетый так, будто и не ложился. Следом всунулся Бес – этот спал. Рожа мятая, шрам подушкой отпечатан. Обвёл горницу глазами и оживился:

– О. Совет. Голова, а режем кого?

– Никого.

– А чего тогда ночью?..

– Сядь и слушай.

Расселись тесно: лучина, корчага мёду, пять рож в полутьме. Гостомысл сложил на столе руки и поглядел на меня исподлобья:

– Ну, Ярослав. Излагай своё дело, что до петухов не терпит.

– Излагаю. Только сперва сам ответь мне на один вопрос, воевода. – Я подался вперёд. – Вепрева дорожка. Она ведь лежит рядом с Изяславовым волоком. Мыт у Изяслава кусается. Орда прошла по ней – стало быть, путь сквозной. Так почему за всё время ни один купец её не проторил?

Гостомысл глядел на меня. Я видел, как за его глазами ворочается главный вопрос – ЗАЧЕМ мне это среди ночи, – но старик всё же решил ответить.

– Потому что дурных нет. – буркнул он с лёгкой досадой. – Дорога есть, да её нету.

– Это как понимать?

– А вот так. Ты сперва пойми, как Изяславов волок устроен, тогда и Вепрев поймёшь. – Он налил себе, выпил, утёр бороду. – Волок – это не «сел да поехал». Лодью первым делом разгружают. Всю, до последнего мешка. Гружёную её посуху никакой силой не сдвинешь. Груз идёт на подводы, порожнее корыто ставят на катки и запрягают волов. И вот тут вся Изяславова сила начинается. Путь у него через водораздел ровный. Низинкой лежит, седёлком эдаким. Ни подъёма, ни спуска в нём нету. Катки мужиками катятся, подводы рядом пылят. На волоке том целое село живёт. Волочане их называют. У них и волы, и подводы, и амбары, и постой. Купец пришёл, заплатил, и всё село на него работает. За седмицу обернулся – и на другой воде. Дорого? Дорого. Зато идётся. Деды так ходили, и отцы ходили, и никто не жаловался.

– Так. А Вепрева?

– А на Вепревой холмы.

Старик сказал это, как ставят точку, и потянулся к корчаге. Я ждал. Он налил, но пить не стал.

– Два холма, один за другим, поперёк всей дорожки. И кончился разговор, Ярослав. Лодью на холм не втащишь, да и катки назад стреляют. Хоть полсотни мужиков впряги – умаешься одно корыто переть, а за первым холмом второй стоит, ухмыляется. Был бы холм один, может, и прокопали бы за столько-то лет седловину. А два – копай не копай, замаешься. Пешему ещё ничего. Перевалил да пошёл, орда вон прошла. А торговой лодье там ходу нет. Дорога есть, да её нету. Понял теперь?

– Понял. Что там ещё?

Гостомысл помолчал. Когда заговорил снова, голос сел на тон ниже.

– А ещё та дорожка идёт краем ихних болот. Вильцевых. Не через болота – их земли туда только краем подходят. Только… – Он поглядел на Волка. Волк молча кивнул. – Худые там места. Наши туда не ходят. Не потому что заказано. Потому что не возвращаются. При мне смельчаки совались раза четыре, за мёдом да за зверем, ведь угодья там нехоженые, богатые. Ни один не вышел. И тел не сыскали. Вильцы, надо думать, их и приголубили. – Старик перекрестился. – Кто у самой кромки бывал, те сказывают, что тихо там не по-лесному. Птица не поёт. Зверь тропы обходит. И глядит на тебя лес. Затылком чуешь, а никого нет. Пробовали туда ходить, чтобы Вильцев отгонять, да бестолку. В тех чащобах с ловушками только голову класть.

Стало тихо. Трещала лучина. Бес перекрестился и сплюнул через левое плечо.

– Ну. – Гостомысл откинулся и сложил руки на груди. – Услыхал, чего хотел. Теперь ты говори. На кой-тебе среди ночи дорога, которой не ходят?

Я обвёл глазами горницу. Четыре лица в неровном свете ждали.

– Затем, что по этой дороге я хочу пустить волоки мимо Изяслава.

Щукарь поперхнулся мёдом. Волк медленно поднял бровь. А Гостомысл поглядел на меня внимательно – так глядят на человека, проверяя, в уме ли он.

– Ярослав. Ты меня слушал ли? Там холмы.

– Слушал. Холмы, вильцы и никакого села с волами. – Я кивнул. – А теперь вы меня послушайте, все, – затем и поднял вас до петухов… С Изяславом нам воевать не с руки. Мириться я с ним тоже не собираюсь. Счёт у меня к нему набежал очень уж большой. Да и у Беса есть. – я поглядел на помрачневшего друга. – Изяслав мытарь, а мытарь всегда отжимает своё назад. Флот он скоро построит, к бабке не ходи, потому что серебро с волока каплет ему каждый день. Год, два – и на нашей реке снова встанут чужие боевые лодьи. И всё начнётся сызнова.

– Верно судишь, – сказал Гостомысл. – Изяслав обиды не забывает. Ждать умеет, а забывать не умеет.

– Вот. Бить нельзя, ждать нельзя, мириться не о чем. Остаётся одно. – Я поднял чарку и поставил её посреди стола. – Вот Изяслав со своей гридью, а гридь его кормит волок. – Я убрал чарку со стола. – А теперь представьте, что мимо пройти стало можно. Что осталось от Изяслава?

Тишина. Щукарь глядел на пустое место, где стояла чарка. Потом уставился на меня.

– Погоди… – Дед даже привстал. – Это ты что ж… Это ты его волок пересушить удумал? Чтоб купец Вепревой дорожкой пошёл, а Изяславова села – как не бывало?

– Ну.

– Так там же холмы!!!

– А у нас в лодьях дырки, – сказал я. – Тоже говорили – нельзя.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Сел.

– Вот же ж… – сказал он с чувством. – Вот же ж зараза какая. Воевода, ты понял, нет? Он опять её удумал. Мысль эту свою. Я по роже вижу – удумал уже, всё, пропали.

Гостомысл переводил взгляд с деда на меня, и в глазах его воинский азарт бился со здравым смыслом.

– Ярослав. Холм – не лодья. В холме дырку не провертишь. Как ты купца через два холма поведёшь?

– Пока не знаю, – сказал я честно. – Может, и никак. Может, приду, погляжу – и вся моя задумка трухой рассыплется. А может, и не рассыплется. Я, воевода, в жизни повидал дороги, где посуху телега вязла, – а после по ним обозы шли. Холм холму рознь. Нужно смотреть какой крутизны, какой длины, что за земля там, где вода подходит. Это глазами глядеть надо и ногами мерить. – Я поглядел в оконце: серело уже всерьёз. – Потому собирайтесь. Светает. Идём глядеть.

– Куда⁈ – Щукарь аж задохнулся. – Сейчас⁈

– Сейчас. До холмов дойдём, посмотрим, порядимся и вернёмся. Воевода – проводником пойдём с нами, а ты, Щукарь, – глаза твои мастеровые мне там нужны. Волк, Бес – со мной. Полтора десятка при нас, харч на день. – Я встал. – И вот ещё что. Про то, что я тут говорил, – молчок. Узнает Изяслав раньше срока – придёт и сожжёт дорогу, покуда она тропинка. Дорога живёт, пока про неё молчат.

Они поднимались – кряхтя, переглядываясь, допивая на ходу. Гостомысл встал последним. Уже в дверях он обернулся:

– Слышь, Ярослав. А ведь и правда чуден ты. Мне бы кто сказал: придёт человек и станет князя дорогой воевать – плюнул бы. – Он покачал седой головой. – Дорогой. Не мечом, не огнём. Дорогой… Это ж кем надо быть, чтоб такое удумать.

– Купцом, – сказал Щукарь мрачно, нахлобучивая шапку. – Купцом и упырём. Идём, воевода, чего встал. Я с ним с ледохода хожу – он не отстанет.

Глава 7

Вышли, едва рассвело.

Гостомысл повёл нас своей тропой, вдоль Твердцы вверх, и первые же вёрсты показали, что ходок старик страшный. Шёл он с виду неспешно, вперевалку, а только тропа под ним таяла сама собой. Он где срезал, где перешагнул, где обошёл сырое, – и ни одного лишнего шага. Старик тёк, словно вода в знакомом русле. Мои растянулись следом цепочкой – Волк, Бес, Лыко с Вороном, Брага, полтора десятка своих при топорах и харче.

Замыкал Щукарь, и Щукарь был недоволен.

– Нет, ты мне объясни, – пыхтел он мне в спину. – Я-то вам на кой в этом походе? Я мастер корабельный. Моё дело – дерево да вода. А вы меня в горы поволокли. Я тебе что, землемер? Козёл горный?

– Глаза твои нужны.

– Глаза… Глаза мои дома, на верфи остались, вместе с разумом. – Он попыхтел ещё. – И сапоги я не расходил. Новые сапоги-то, я их к пиру берёг, а не по буеракам… Долго ещё?

– К полудню будем, – не оборачиваясь, сказал Гостомысл.

– К полудню. – Щукарь вздохнул с большим значением. – Ну-ну.

А Гнус был счастлив.

Угодья пошли нехоженые, богатые, и он нырял с тропы то за ягодой, то к дуплу, и рот его не закрывался ни на вздох. Лес ему отвечал как родному. То белка процокает, то сойка заорёт, – и выходило у них что-то вроде разговора.

– Борть! – доносилось из кустов. – Мужики, борть, вот те крест! Мёду в ней небось!.. А малинник! Медвежий малинник, точно говорю, вон как помято… Дядька Гостомысл, а мишки у вас тут какие? Крупные?

– Крупные, – сказал Гостомысл.

– А злые?

– Как когда.

– Ободряет, – сказал Гнус и перешёл с обочины на середину тропы.

Я шёл, слушал их вполуха и думал про греков.

Была в той моей жизни книжка про древних мореходов. Читал я её на вахтах, от скуки, а вышло впрок. Запала мне оттуда одна дорога.

Стоял у греков город Коринф, а при нём был перешеек – узкая каменная перемычка между двумя заливами. Кто хотел попасть из моря в море, тот обходил её вкругаля, мимо гиблого мыса. Про тот мыс сами греки говорили: пошёл в обход – забудь о доме. Там недели ходу, штормы, скалы. И коринфяне удумали хитрость. Они вырубили прямо в камне дорогу через перешеек. Дорога та была с двумя колеями, как санный след. На колеи поставили возок, широкую телегу-платформу. А на возок ставили корабль и тащили посуху, от воды до воды.

Веками так возили, перекидывали с моря на море целые флоты, и боевые лодьи, и купцов. Шесть вёрст камня против недель гиблого моря. Вся торговля пошла через Коринф, и город разбогател, как мало кто в тех землях.

Вот оно, самое главное. Разбогател не тот, кто сидел на мысу и стриг проходящих. Разбогател тот, кто построил дорогу.

Колею в камне мне не вырубить, да и не надо. Тёсаные лежни с жёлобом сработают не хуже, а дерево мы умеем. Сани под лодью тоже понятны. Рама-ложе по обводу днища, лодья в ней сидит, как в люльке. Одна беда оставалась. У греков перешеек был ровный, возок по нему тянули волы да люди. А у нас холмы, и в лоб на склон ни вол не тянет, ни артель.

Зато у меня есть то, чего у греков не было.

Нам просто нужно будет поставить кабестаны на холмах. Канат вниз, крюк в сани, четверо мужиков на вымбовках. И поползёт вверх то, что двадцать человек с места не сдвинут.

Складно выходило. Подозрительно складно, а этому я верить давно отучен. Всё решит место. Какой уклон, какой грунт, есть ли строевой лес под сваи, близко ли вода.

Поглядим.

– Кормчий. – Гнус вынырнул из кустов с новой заботой на роже. – Слышь, чего спрошу. А правду воевода сказывал – что дальше места худые? Что лес… это… глядит?

– Правду.

– А. – Гнус поглядел на какие-то ягоды в горсти. Есть их он передумал. – И мы, стало быть, прямо туда?

– Краем.

– Краем – это хорошо. – Он повеселел и тут же скис обратно. – А край у него где? Он же не столбами мечен… Или мечен?

– Мечен, – сказал Гостомысл. – Дойдёшь – увидишь. Мимо не пройдёшь.

Гнус открыл рот спросить, чем мечен. Поглядел старику в спину – и закрыл.

К полудню лес расступился. Тропа выкатилась на прогалину, к речке вьюну, о которой отец Волка рассказывал. Была она неширокая, тёмная, в ольховых берегах. Шла с той стороны водораздела и падала к Твердце перекатистым плёсом. Я присел у воды и опустил ладонь.

Речка отозвалась и показала мне карту дна.

Глубина у неё оказалась добрая, дно чистое – песок с камешком, ям нет, топляка нет. Лодья пройдёт. По большой воде и гружёная пройдёт, до самого… я повёл даром по течению… до самого подножья. Вода подводила дорогу к холмам сама.

Уже подарок.

– Ну вот. – Гостомысл встал рядом и кивнул вверх, где за ольхой поднимались в небо два зелёных увала, один за другим. – Вот они, Ярослав. Холмы твои. Гляди.

Я поднялся с корточек и стал глядеть.

Глядел я долго и чем дольше глядел, тем яснее понимал, что старик всю жизнь смотрел на эти холмы глазами пешего человека.

К холмам подошли берегом речки, и с каждой сотней шагов мне становилось веселее.

Первый увал вставал из леса зелёным горбом. Издали, от прогалины, он глядел грозно, как всё, на что смотришь снизу, а вот вблизи начал оседать и распрямляться. Я шёл, смотрел на его склон и прикидывал уклон. И выходило отлично, потому что видел я не стену и не лоб, а долгий ровный подъём.

– Ну? – Гостомысл перехватил мой взгляд. – Вот тебе холм. Что скажешь?

– Скажу, когда ногами промеряю. Веди на самый верх.

Лезли всей ватагой. Гнус считал шаги вслух и сбился на четвёртой сотне. Щукарь пыхтел, поминал новые сапоги, но от меня не отставал ни на шаг, и глаза его уже бегали по склону. Мастер в нём проснулся раньше, чем дед согласился вставать.

А я шагами мерил длину подъёма, глазом брал крутизну, ковырял носком грунт. Земля шла добрая. Супесь с камешком, сухая, плотная. Не глина, что плывёт под дождём, не песок, что съезжает. Такая земля сваю держит намертво. И лес стоял по всему склону – сосна, ровная, строевая, руби на месте да теши. Всё своё, и главное, что всё тут.

На вершине я встал и поглядел вперёд.

Мне открылась неглубокая седловина, версты полторы. За ней второй увал, брат-близнец первого, такой же тягун. А за вторым, внизу, блестела вода. Другая речка, той стороны. От воды до воды, через оба холма, выходило вёрст пять. Может, шесть.

Шесть вёрст. У греков, вроде, было столько же.

– Чего застыл? – Щукарь отдышался и встал рядом. – Ну, горы. Ну, высоко. Красиво, спору нет. Дальше чего?

– Дальше, дед, гляди сюда. – Я присел на корточки и разгрёб ладонью хвою до земли. – Все глядите. Показывать буду.

Они обступили – Щукарь, Гостомысл, Волк, Бес, Гнус сзади вытянул шею. Я взял сучок и повёл по земле борозду.

– Вот склон, по которому мы лезли. От самой воды до верха. Теперь глядите, что на нём встанет. – Я провёл две черты рядом, вдоль борозды. – Кладём по склону настил. Брёвна тёсаные, вполдерева, крепим к лагам, а посередине каждого выбираем жёлоб. Две колеи выходит, как санный след, только деревянный. Снизу доверху, ровной лентой.

– Настил… – Щукарь присел рядом. – Так. А по колеям чего?

– А по колеям едет вот что. – Я нарисовал промеж колей прямоугольник. – Сани. Рама из бруса, широкая, по обводу лодейного днища. Полозья под рамой окованы и смазаны, сидят в желобах. На раму ставим лодью. Целиком, Щукарь. С грузом. Не разгружая.

Стало тихо. Гостомысл смотрел на мои каракули, и брови его сходились всё ближе.

– Погоди, Ярослав. Гружёную лодью… вверх по склону… – Он поднял глаза. – Кто ж её потянет? Тут никаких волов не станет. И полсотни мужиков не станет.

– Никто не потянет. Её покрутят.

– Чего?..

– Ворот, воевода. – Я воткнул сучок в вершину борозды. – Вот здесь, наверху, ставим барабан со спицами, как колодезный, только в десять раз здоровей. Мы такие делали уже. На барабане канат. Канат вниз по склону, крюком в сани. К барабану этому привязываем вола, ну или мужики крутить будут. – Я поглядел на Гостомысла. – Ты колодезным воротом ведро таскал? Одной рукой ведь идёт, какое хочешь ведро. Вот тебе тот же колодец, только лежачий. Ворот не устаёт и не надрывается, ему всё одно, что ведро тянуть, что лодью. Крути себе да крути.

Гостомысл глядел на борозду. Потом на склон – вниз, до самой речки, – и я видел, как он прикладывает моё к своему холму.

А Щукарь уже не глядел никуда. Щукарь сидел над каракулями, и губы его шевелились.

– Барабан как мы делали, но надо будет его заглублять очень сильно и каркас делать, иначе вырвет. Полозья окованные… – бормотал он. – В жёлоб их, стало быть, чтоб не соскочили… А жёлоб салом лить или дёгтем… И канат… Стой! – Он вскинулся. – Канат! Ты какой толщины канат крутить собрался, умник⁈ Лодья гружёная – это ж вес какой! Твой канат лопнет – и сани твои с лодьёй вниз по желобам твоим как полетят! Кто внизу стоял – поминай как звали!

– Верно, дед. Потому канат – двойной, и вяжем через блок. – Я дорисовал. – Блок на санях: канат от ворота вниз, через блок, и назад наверх, к свае. Тяга надвое делится, канату вдвое легче… – я усмехнулся, – … а это, Щукарь, та же наука, что у нас в талях на мачте. Ты её знаешь, потому что ей паруса поднимаешь.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Поглядел на свои руки, которые тыщу раз тянули тали, потом на склон, потом на меня.

– Тали… – сказал он с отвращением. – Тали на горе. Лодья на телеге. Дорога из дерева… – Он набрал воздуху, и я приготовился к обычному концерту, но дед выдохнул и сказал только: – А спуск? Вверх втянул, ладно. А вниз? Она ж сама покатит, дура такая, разгонится – и в щепу.

– А вниз тем же воротом тормозим. Канат не тянет – теперь канат держит. Трави помалу, она и сползает шагом… – Я поднялся, отряхнул ладони. – Плечо за плечом. От воды – на первый холм воротом. По седловине – волами, там ровно. На второй холм – снова воротом. И вниз, к той воде, на канате. Шесть вёрст, четыре ворота, одна воловья упряжка. Лодья прошла от воды до воды – и груз её никто пальцем не тронул.

Молчали все.

Гнус переводил глаза с борозды на склон и обратно. По лицу его было видно, что он уже рассказывает это кому-то в корчме, и выходит у него вдвое красивей и втрое неправдоподобней. Бес щурился и считал что-то своё. Волк стоял, скрестив руки, и усмешка у него была та самая, углом рта.

А Гостомысл всё смотрел на склон. Долго смотрел. Потом повернулся ко мне, и лицо у него сделалось растерянное и злое разом.

– Всю жизнь, – сказал старик. – Всю жизнь я мимо этих холмов хожу. Дозором хожу, на охоту хожу. Холмы и холмы, каких везде… – Он мотнул головой. – А ты пришёл, полдня походил – и на тебе. Дорога. Была земля как земля – стала дорога… Как ты глядишь-то так, Ярослав? Каким глазом?

– Голодным, воевода. Я на этой дороге, считай, свою реку строю… – Я поглядел вниз, на речку, на прогалину, где остались гридни с харчем. – Ладно. Само не построится. Спускаемся – и последнее на сегодня дело. Хочу до вечера на кромку глянуть.

Замолчали как-то разом.

– На кромку, – повторил Гостомысл. Не спросил. Просто повторил, и голос у него сел.

– На кромку, воевода. Дорога краем их земли пойдёт – стало быть, надо мне ту кромку видеть своими глазами. – Я стал спускаться первым. – Веди.

Сзади было тихо. Потом Гнус сказал негромко:

– Во и сходили за земляничкой.

* * *

К кромке шли споро, и с каждой сотней шагов лес менялся.

Сперва он был обычный. Сосна, папоротник и извечный комариный звон. Гнус трещал про борти, Лыко с Брагой вполголоса спорили, чья очередь тащить харч. Потом тропа стала пропадать. Она сузилась до звериной, нырнула в ельник и пропала вовсе. Гостомысл пошёл медленнее, забирая вдоль сырой низины, и смотрел теперь не вперёд, а под ноги и по сторонам.

Разговоры за спиной завяли сами собой. Сперва до полушёпота, потом народ замолчал совсем.

Лес стоял глухой. Ели смыкались над головой, свет сквозь них пробивался серый, цеженый какой-то, и в этом свете стояла тишина. Ни треска, ни шевеления. Словно ваты в уши набили. Я отметил про себя, когда смолкли птицы. Шагов триста назад ещё цокала белка, а теперь ничего.

– Стой, – тихо сказал Гостомысл.

Он стоял у сухой сосны, невесть как затесавшейся среди елей. На стволе, на высоте лица, темнел выжженный, глубокий знак, размером в две ладони. Он сплетался из линий в узел, каких я не видал ни на одном берегу. Выше знака, на обломанном суку, висел лосиный череп. Старый, зелёный уже от времени, рогами вниз.

– Ихняя метка. – Старик говорил вполголоса. – Стало быть, дошли. Отсюда земля Вильцев начинается. А может, уже началась. У них не по-нашему, Ярослав. Столбов нет, межи нет. Метка тут, метка там, а где промеж них черта, про то одни вильцы знают. Может, мы уже с полверсты по их земле топчемся.

Сзади кто-то охнул. По вздоху я узнал Гнуса.

Я огляделся, прикидывая в голове, где местные байки, а где правда.

Шагах в двадцати правее, в молодом ельничке, земля лежала неправильно. Глаз сразу не цеплялся, но если присмотреться, увидишь настил из лапника, присыпанный хвоей. Вокруг него хвоя валялась как попало. Настил был шириной в сажень, а под ним, наверняка, яма. Я повёл глазами дальше, вдоль прогала. На краю прогала стояла наклонная лесина. Подрубленная. Комель держался на честном слове, вершина легла в развилку соседней ели, а вниз от развилки уходила в траву тёмная волосяная вожжа.

Яма на тропе. Лесина на сторожке. И прогал этот был не прогал, а воронка. Зверю и человеку ход подсказан, и ход считан.

– Воевода. Вон та лесина наклонная. И настил под ней, левее. Видишь?

Гостомысл поглядел, потом выдохнул сквозь зубы.

– Вижу… Тьфу ты. Прямо у метки поставили. Досюда, выходит, ходи смело, а от метки первый шаг – и ты в яме. – Он повернулся ко мне, и лицо у него отяжелело. – Всё, Ярослав. Дальше я не поведу, и не проси. Я эти места знаю. Оттого и знаю, что дальше только голову класть. Тут каждый прогал считан, каждая тропка стережёна. Деды наши ходили вильцев отгонять, силой ходили, при копьях. Назад пришли не все, а кто пришёл, тот в этот лес боле ни ногой.

Я стоял и смотрел в глубину.

Ельник уходил вниз и темнел там до черноты. Стало слышно, как за спиной дышат пятнадцать мужиков. Бес подошёл и встал у плеча. Я скосил глаз. Пальцы его перебирали гайтан с оберегами, и сам он этого не замечал.

– Голова, – сказал он вполголоса. – Поглядели, и будет. Пошли отсюда. Не наше тут.

Страх за моей спиной поднялся стеной. Я его чуял, как чую перегруз на корме, и понимал, что вот она, моя настоящая беда. Не яма под лапником. Купца по тракту, где у возчиков шевелится хребет, не заманишь никаким барышом. Дорогу мало построить. С этим лесом надо решать.

Тут подал голос Гнус.

Он протолкался поближе, держась на всякий случай поближе к отряду, и спросил у Гостомысла шёпотом. Любопытство в том шёпоте насмерть боролось со страхом.

– Дядька воевода… А они чьи? Вильцы-то. Каким богам требы кладут?

– Тёмным. – Гостомысл ответил нехотя, через силу. – Толком никто не знает. Старики сказывали, что молятся они ночным богам, которых у нас и поминать боятся. Светлых у них вовсе нет. И требы ихние… – Он помолчал. – Кровью они требы кладут, Гнус. Людской. Потому вильцы и полона берут. Кого в лесу взяли, тот у них на камни лёг. Так старики говорили.

Гнус сглотнул и перекрестился. Кто-то из гридней сплюнул через плечо.

А у меня в голове щёлкнуло. Знакомо так щёлкнуло.

Так ложится в паз деталь, которую долго вертел в руках и не знал куда деть. Я стоял, смотрел в чёрный ельник и считал расклад.

Все мужики этого племена, а, скорее всего, не только этого, ушли в поход. Ушли и никакой вести от них нет. Сейчас там за болотами сидит племя из баб, стариков и недоростков и ждёт хоть какого слова. Ждёт и не дожидается. Род без мужиков – мёртвый род, и это им известно куда лучше моего.

И вот какая интересная штука – все их мужики у меня в плену и только я решу вернуть их или нет. Хорошая позиция.

Гостя с таким знанием не кладут в яму на подходе. Его сперва слушают. А уж поговорю я с ними как надо. Не знаю, помогает ли мне покровитель или нет, но пусть посмотрит на тех, кто беззащитных режет, поближе.

Я в эту чушь не верю, но если предположить, то кровь крови рознь. Одно дело в бою жизнь забрать другое дело как трус беззащитных резать.

И идти надо сейчас, пока дозор глядит и весть пошла к их старшим. И идти одному. Толпа с железом для этого леса – война. нападут как пить дать, им терять нечего.

– Так, – сказал я.

Видно, голос у меня был не тот, потому что обернулись все разом.

– Есть идейка. Ждите здесь. Я пошёл.

Мгновение висела полная тишина.

– Куда⁈ – Бес очнулся первым. – Э! Голова! Куда пошёл⁈ Туда⁈ Один⁈

– И я! – сипло сказал Гнус. Он был белый, как берёста, и по роже было видно, что сказанному он сам не верит и уже жалеет. Отступать было поздно. – Чего уж… И я, стало быть.