Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Ярослав. – Гостомысл шагнул ко мне, словно пытался остановитьм еня у края обрыва. – Ты меня слышал ли? Оттуда не выходят.

– Слышал. Потому и не пойду далеко. Вы меня видеть будете. – Я оглядел их всех. Беса, серого Гнуса, старика, притихших гридней. – Полтора десятка мужиков с железом для этого леса война. – Я кивнул на настил под лапником. – А мне поговорить с ними надо. Пришёл я открыто, среди дня, не таясь. Так что сразу не нападут.

– А как разглядят? – тихо спросил Гнус.

– А вот это мы и выясним.

Волк за всё это время не проронил ни слова. Он смотрел на меня своим взглядом и в конце коротко кивнул. Что-то своё он понял.

– В общем, приготовьтесь и ждите. Ну и ничему не удивляйтесь, если что. Придётся на их языке говорить.

И я пошёл.

Мимо сухой сосны с лосиным черепом. Мимо жжёного знака. Краем прогала, обходя настил по чистому, вниз, в ельник.

За спиной стояла мёртвая тишина. Потом Гнус, пристроившийся рядом, сказал шёпотом, слышным на весь лес:

– Я с тобой, Ярик, раньше срока поседею. Но отходить не буду.

Бес, пристроившийся рядом, только кивнул.

Глава 8

Гнус много чего в жизни повидал.

Он тонул два раза, горел один, от медведя бегал один раз, а на спор с Рыжим съел жабу. Жаба, кстати, оказалась ничего, курятиной отдавала. Так что человеком он себя считал бывалым, пуганым, и думал, что удивить его на этом свете уже нечем.

А вот поди ж ты.

Стоял он теперь в чужом мёртвом лесу, за черепами, за жжёными знаками, куда живые люди отродясь не совались, и смотрел, как Кормчий собирается будить лесную нечисть. Причём не как-нибудь тайком, а в голос.

Пошли они втроём. Кормчий впереди, а он с Бесом следом, потому что друга бросать нельзя. Гнус тогда враз пожалел о трёх вещах. Что напросился в поход. Что вообще родился на свет. И что перед выходом навернул полную миску каши, потому что каша в брюхе теперь лежала камнем и просилась наружу. Остальные остались у меток – рукой подать, если бегом да с перепугу. Только Гнус нутром чуял, что если тут кто за кем побежит, то не они за подмогой.

Лес молчал.

Не так молчал, как молчит лес добрый, где ветка хрустнет, дятел стукнет, сойка какая заорёт дурниной. Тут тишина стояла густая, как холодец. Ель чёрная сомкнулась поверху, свет шёл серенький, дохлый, и в этом свете каждая коряга глядела рожей. Гнус старался на коряги не смотреть, но коряги смотрели на него.

– Эй! – гаркнул вдруг Кормчий, и Гнус подскочил на месте. – Хозяева-а! Выходи, разговор есть!

Голос ушёл в ельник и сгинул. Ни эха, ничего. Сожрал лес голос и не поморщился.

– Хватит по кустам сидеть! – Кормчий упёр руки в бока, как на своей палубе. – Я по-хорошему пришёл! Два раза по-хорошему не зову!

Тишина. Только где-то слева, далеко, хрустнуло тихонько. И справа хрустнуло. Гнус хруст этот услышал не ушами даже, а мокрой спиной. Обкладывают. Как волки обкладывают, с боков заходят. Он покосился на Беса. Бес стоял смирно, рожа спокойная, только желвак на скуле ходил да рука будто невзначай лежала на топорище.

А Кормчий постоял, послушал тишину, покивал каким-то своим мыслям, и сделал такое, от чего у Гнуса каша в брюхе смёрзлась окончательно.

Он поднял голову к чёрным еловым вершинам. И заговорил. Спокойно так, по-свойски, как со старым знакомцем через стол.

– Ну что, друг мой Покровитель. Видал, а?

Гнус перестал дышать.

– Полюбуйся, кому ты тут землю отдал. – Кормчий широко и по-хозяйски повёл рукой вокруг. – Тёмным богам, вишь, требы кладут. Ночным. Твоим, стало быть, братьям, а то и тебе самому, кто их разберёт. А сами? По кустам сидят, как мыши. Ловушек понатыкали. Черепов навертели, знаков нажгли и думают, что все враз перепугались. Смельчака какого заезжего исподтишка резануть – это они могут. А чтоб выйти да в глаза поглядеть – кишка тонка.

Голос у него был спокойный, даже скучный какой-то, и от этой скуки делалось хуже всего.

И тут Гнус заметил, что в лесу темнеет.

Вроде и полдень миновал недавно, а серый свет садился на глазах, наливался синим, грозовым. Понизу, по мху, потянул ветерок. Нехороший ветерок, холодный, он шёл понизу, как течёт вода, и катил перед собой, шурша, сухие иголки.

«Свят-свят-свят, – заметалось у Гнуса в голове. – Это ж он его… это ж он с ним взаправду… Ой, мамочки. Ой, зря мы сюда. Ой, зря-а…»

– Я ведь чего пришёл-то. – Кормчий всё беседовал с вершинами. – Показать тебе их пришёл. Погляди, думаю, сам. Кому они там требы кладут, тебе ли, не тебе, – нам с тобой без разницы. У нас уговор честный: я тебе кровь воинов даю, ты мне – силу. А эти… – он усмехнулся, и у Гнуса от той усмешки поджалось всё, что могло поджаться, – эти невинных режут да с того силу поиметь думают. Дешёво силу берут. По-воровски.

Ветер наддал. Ель заскрипела где-то в глубине, длинно, тоскливо, будто дерево во сне застонало.

– Так что решай, друг мой. – Кормчий говорил уже в полный голос, и голос его катился по мёртвому лесу, как гром перед бурей. – Выйдут говорить – будем говорить. По-соседски. А не выйдут… – Он помолчал, и в тишине стало слышно, как шуршат гонимые ветром иголки. – Не выйдут, стало быть, доля их такая. С бабами и ребятнёй я не воюю, не мой промысел. А самих – раздёргаю. Под корень. И место освобожу – глядишь, лучше кто сядет, посговорчивей.

Гнус стоял ни жив ни мёртв.

Он много страшного слыхал на своём веку. Слыхал, как Атаман приговоры говорил. Как Волк обещал кишки на кулак намотать, и ведь не врал. Только такого он не слыхал никогда. Стоит человек посреди чужого проклятого леса, разговаривает с небом, как с ровней, и буднично так, между делом, целое племя к расходу приговаривает. И небо – вот что самое поганое – будто слушает. Темнеет, ветром отвечает, елями скрипит.

«А ну как и правда слушает? – подумал Гнус, и от мысли этой захотелось сесть на мох, где стоял. – Ой, дурак ты, Гнус. Ой, дура-ак. Сидел бы у меток с Брагой…»

И тут в ельнике, шагах в тридцати, хрустнуло уже не таясь.

Кусты можжевеловые качнулись. Бес рядом сделался каменный. А Кормчий опустил глаза от вершин – будто с неохотой отрываясь от беседы, – и сказал в кусты обычным своим голосом:

– Ну, долго выползать будете⁈

Из можжевельника выбрались люди.

Гнус их сперва за нежить принял, вот те крест. Потом разглядел и устыдился. Люди как люди, только сушёные какие-то. Впереди жилистый, кривой, как коряга дед, в шкурах мехом наружу, борода клочьями, а в бороде косточки вплетены, птичьи вроде. За ним второй дед, помоложе и потрухлявей. И трое недорослей с сулицами. Эти были тощие, глазастые, копья держат крепко, а поджилки трясутся, издаля видать. Гнус на них поглядел и малость отпустило его. Он-то думал, тут лешие в сажень ростом, а тут вон чего. Заморыши.

Дед с косточками вышел вперёд и стукнул посохом.

– Ты чаво шумишь, чужак? – Голос у него был скрипучий, как несмазанное колесо. – Чаво припёрся на нашу землю? Иди подобру, покуда цел. Тут тебе не…

– Никуда я не пойду, – сказал Кормчий.

Сказал даже не деду, а мимо куда-то, и голос его звучал скучно. Ярик словно от мухи отмахнулся, и от этого дед сбился и заскрипел по новой, уже громче:

– Уходи, сказано! А то кликну мужиков наших – они из вас, пришлых, живо кровь пустят! Их у нас…

– Не свисти, дед.

Вот тут Гнуса и пробрало по-настоящему.

Потому что голос у Кормчего вдруг налился, как парус ветром. Вот только что тряпка тряпкой висел, и вот уже гудит, тянет, аж мачта стонет. Слова упали и ветер понизу рванул им вслед, погнал иголки, засвистел в ельнике. А глаза у Кормчего… Гнус сбоку стоял, вполвзгляда видал – и того хватило. Полыхнули глаза. Может, свет так лёг грозовой. А может, и не свет.

Дед присел. Прямо на глазах присел, как курица под коршуном.

– Мужики ваши, – Кормчий шёл голосом по деду, – у меня. В полоне. Живые пока. И пока своё не отработают – домой не вернутся. А станете мне тут скрипеть да сулицами трясти – вы следом пойдёте. Всем гнездом.

Небо над елями наливалось чернотой. Гдe-то за лесом, глухо проворчало – раз, другой. Недоросли с сулицами стояли уже серые, один губами шевелил, и Гнус его понимал всей душой. Сам он сейчас молитвы путал одну с другой и вперемешку поминал святых, водяного и покойную матушку.

Лесные пятились. Это хорошо было видно по лицам, по тому, как второй дед мелко-мелко затряс головой, как недоросль крайний глянул на небо и присел за куст.

А старый шаман упёрся.

Кряхтя, выпрямился, выкатил грудь, вскинул посох с косточками и завёл. Забормотал – быстро, взахлёб, на своём, и слова были не слова, а будто камни. С каждым камнем у Гнуса волосья на загривке вставали дыбом. Наговор читает. Порчу шлёт. Ой, мамочки.

Кормчий оскалился.

– Это ты кому читаешь, старый⁈ – Он шагнул на шамана, и шаман поперхнулся своим бормотанием. – Мне⁈ Ты – мне⁈ – Ещё шаг. Дед пятился, тыча перед собой посохом, как слепой. – Ты чем силу-то взял, паскуда, что читать мне вздумал⁈ С кого взял⁈ С невинных, кого на камни клал⁈ С тех, кто ответить не может, – с них⁈

Громыхнуло уже ближе. Гнусу почудилось – вот те крест, потом хоть режьте, – почудилось, что вокруг Кормчего потемнело. Не тень легла, а именно что сгустилось, как воду в проруби мутит. Он моргнул – вроде нет ничего. Моргнул опять – а оно есть.

– Кому требы кладёте⁈ – ревел Кормчий, наступая. – Ну⁈ Имя! Говори имя, нечисть лесная!

Шаман сипло выдавил одно слово – Гнус его не разобрал, да и не хотел разбирать, целее будешь. А Кормчий разобрал.

И встал, а потом зло расхохотался, без единой капли смеха. И вскинул руку к чёрному небу.

– Слыха-ал⁈ – гаркнул он вверх, в самые тучи, на весь лес, на весь белый свет. – Слышал, Покровитель⁈ Тебе кладут! Вот этими вот руками – тебе! Кровь невинную, воровскую – тебе на камни! И ты это принимаешь⁈ ЭТО – берёшь⁈ – Он набрал воздуху, и следующее проорал уже с такой лютой издёвкой, что у Гнуса захолонуло: – А не ошибся ли я в тебе, друг мой⁈

И ка-ак шандарахнуло.

Белым полыхнуло на весь лес, треснуло небо пополам, и тут же, без роздыху, ударило так, что земля поддала Гнусу в пятки, а в ушах заложило наглухо. Сосну где-то рядом развалило сверху донизу.

Когда Гнус проморгался, лесные сидели на земле. И деды, и недоросли. Сулицы их валялись по мху, и крайний недоросль полз куда-то на четвереньках, не разбирая куда. Один шаман не полз – сидел, где стоял, глядел на Кормчего снизу вверх, и рот у него ходил безо всякого звука.

А Кормчий опустил руку и брезгливо проронил сидящим:

– Пошли. В село ваше ведите. Пока я вас терплю. И пока Старший брат терпит.

Шли лесом, и лес их пропускал.

Впереди ковыляли лесные – деды, за ними недоросли, подобравшие свои сулицы, только несли они их теперь, как хворост, лишь бы не бросить. Следом шагал Кормчий, чёрный от злости, и злость его не остывала, а наоборот, накалялась с каждым шагом. Гнус это чуял спиной, боками, всем собой. Рядом с таким Яриком было всё равно что рядом с закрытым котлом, под которым не гасят огня. Рванёт или нет, а отойти хочется.

Остальным Кормчий махнул рукой от меток – за мной, мол. И ватага шла теперь сзади, шагах в тридцати, растянувшись цепочкой по чужой тропе. Гнус слышал, как они обсуждают вполголоса.

– … в дерево, говорю, ударило! Сам видал, шагов сто от него!

– Сто не сто, а сосну развалило. Дымится вон…

– Мужики, а кому он там орал-то? Ну, вверх-то? Это ж он… это он кому?

– Цыц! Кому надо, тому и орал. Ты имён не поминай, целей будешь.

– Свят-свят…

– А я говорил! – Это Брага, гордый, будто сам молнию заказывал. – Я всегда говорил: у Кормчего уговор. А вы ржали, дурни. Вот вам и ржали.

Гостомысл шёл молча. Гнус разок оглянулся – у старого воеводы лицо было каменное, только глаза бегали по лесу, по лесным, по Кормчему, и в глазах этих читалось, что разум никак не мог уложить виденное. Волк шагал рядом с отцом и, наоборот, ухмылялся. Нехорошо так ухмылялся, с удовольствием. Этому всё нравилось.

А лес редел. Потянуло дымком, тявкнула собачонка, и деревья расступились.

Село лесных стояло на сухой гриве меж двух болотин, и Гнус, увидав его, даже засовестился, что боялся. Господи, а он-то думал. Десятка два жилищ, да и жильём это назвать язык не поворачивался. Полуземлянки, крытые дерном, кривые шалаши из жердей да коры, пара срубов в три венца, вросших в землю по самые оконца. Ни тына, ни ворот. Между землянками – грядки нищие, лук да репа, и рыбьи кости кучами, и сети драные на кольях.

А из землянок глядели глаза.

Бабы стояли у входов – сушёные, тёмные, в шкурах и дерюге, прижимали к себе ребятню. Ребятни было много, и была она страшная. Тощая, пузатая с голодухи, глазастая. Вот что Гнуса резануло – ни один малец не заревел, все молчали и смотрели. Как зверята из норы смотрят. Старухи какие-то, дед безногий на чурбаке, девки с коромыслами, застывшие, где стояли. И все молчали.

Целая толпа мужиков с этой земли ушла, вспомнил Гнус. Видно, что худо им без мужиков, но как будто и с мужиками не лучше было. Земля-то бедная.

Ему бы пожалеть их – он бы и пожалел, сердце-то не камень. Да не успел.

Потому что Кормчий увидал идола.

Идол стоял на краю села, на отшибе, под старой елью. Здоровый, в полтора человеческих роста, тёсанный из целого комля, чёрный от времени и сала. Рожа у него была плоская, злая, с прорезанным ртом, и рожа эта была вымазана. Свежим вымазана, бурым, и по дереву вниз шли потёки, старые поверх новых, слой на слое. А у подножия, на плоском камне, лежали косточки. Мелкие косточки, и Гнус вгляделся, и понял, чьи, и больше туда не глядел.

Кормчий встал.

Гнус стоял близко и видел, как у него сошлись лопатки. Медленно так сошлись, как у рыси перед прыжком. Секунду Ярик смотрел на кровавую рожу, на потёки и на камень с косточками. Потом выдохнул сквозь зубы что-то короткое, не по-здешнему.

И пошёл на идола, на ходу выдёргивая топор.

– Ой, – сказал Гнус.

Шаман сзади захрипел, рванулся – недоросли повисли на нём сами, со страху. А Кормчий дошёл до идола, примерился, и с маху, с оттягом, ка-ак врезал, а потом ещё раз и еще и… снёс чёрной роже башку.

Башка отлетела в мох. Гулко стукнула, покатилась и встала – рожей вверх, ртом в небо.

И небо ответило.

Грохнуло так, что Гнус присел и зажмурился, и в грохоте этом ему разом привиделось всё: и что Ярика сейчас испепелит на месте, и что земля разверзнется, и что отчим покойный был прав, когда говорил не ходить ему на реку. Гром катился и катился, перекатывался над селом, ломался о лес, и не было ему конца.

А когда конец пришёл, и Гнус разлепил один глаз…

Ярик стоял над обезглавленным идолом. Целый. Топор в опущенной руке, ноги враспор, и глаза у него горели – вот тут уже безо всяких «почудилось», горели, и всё. И он повернулся к селу, к упавшим на колени дедам, к бабам, вжавшимся в землянки, набрал полную грудь – и заревел:

– ЧТОБ ИМЯ ЕГО!.. – гром докатывался ещё, и Ярик ревел сквозь гром, – … БОЛЬШЕ НЕ ПОЗОРИЛИ! Кровью воровской мазать⁈ Костьми невинными кормить⁈ ЕГО⁈

Он ткнул топором в шамана – тот стоял на коленях, серый, как зола.

– Ты! Старый! Слушай, один раз скажу. Пойдёшь по своим – по всем вашим гнёздам, сколько их есть по лесам. И чтоб завтра, к вечеру, все ваши были у Вепревой засеки. ВСЕ! Старшие, жрецы, кто у вас там за главного – все до единого! Будем решать, как вам дальше жить. – Он повёл топором по селу, по землянкам, по глазам в тёмных проёмах. – Послушаетесь – мужиков ваших верну. Живых. А не послушаетесь… – Голос упал, и стало тише грома и страшнее грома. – Изведу всех вас. Под корень. Мужиков ваших – в землю, а баб с ребятнёй заберу и раскидаю по чужим дворам и по дальним весям. И растворитесь вы, как соль в реке. Ни имени вашего не останется, ни памяти. Некому будет и вспомнить, что жили тут какие-то вильцы.

Тишина стояла – мёртвая. Только дождевые первые капли, крупные, редкие, зашлёпали по лопухам, по дерну землянок, по чёрному обезглавленному комлю.

Кормчий постоял ещё. Обвёл село глазами так, чтоб каждый на себе почуял. Плюнул под ноги идолу.

– Время до завтра, – сказал он. И своим, через плечо сказал: – Назад ведите. Пошли, мужики.

Обратно шли под дождём.

Он начался, едва отвернулись от села, – сперва редкими шлепками по лопухам, а после припустил всерьёз, плотно, стеной. Лес зашумел, залопотал, ожил, и Гнус, подставив лицо под струи, поймал себя на том, что дождю этому рад до слёз. Дождь был обычный. Мокрый, холодный, правильный. После всего, что было, обычное принималось душой, как хлеб после голодухи.

Лесные довели их до кромки. Шли они молча, гуськом, вымокшие до костей, и на Кормчего старались не глядеть. У сосны шаман остановился. Хотел, видать, что-то сказать, пожевал губами, да так и не собрался.

– Время до завтра, – сказал ему Кормчий. – Не придёте – пеняйте на себя.

И пошёл, не оборачиваясь. И все пошли.

Ватага двигалась ходко, кучно, и чем дальше отступал за спиной чёрный ельник, тем живее делались люди. Сперва заговорили вполголоса. Потом в голос. Потом Брага загоготал над чем-то. Лес кругом стоял уже свой, сосновый, дождь сеялся сквозь кроны, и где-то заорала сойка – обыкновенная, глупая, золотая птица сойка. Гнус чуть не прослезился от её вопля.

Сам он шёл рядом с Кормчим и помаленьку собирался с духом.

Дух собирался плохо. Гнус косился на вожака – на мокрое лицо, на топор, которым… – и в голове у него никак не укладывалось одно с другим. Вот идёт Ярик. Свой, речной, с которым кашу из одного котла. А вот только что этот же человек орал в небо, и небо ему отвечало. И как теперь с ним заговорить, с каких слов? «Слышь, Кормчий, а гром – это ты нарочно?» Язык отсохнет.

Гнус вздохнул. И спросил то, что спрашивалось само:

– Слышь, Ярик… А неплохо было б щас пожрать чего. А?

Кормчий повернул голову.

И заулыбался. Обыкновенно заулыбался, по-человечески, во весь рот, и морок последний слетел с него, как вода с гуся.

– Да уж, – сказал он. – Пожрать бы не мешало. Весь день на ногах, кишка кишке весть подаёт… – Он утёр мокрое лицо ладонью и вдруг хмыкнул, довольно, по-мальчишески: – Не, ну а как я их напугал, а? Видали? Они ж поверили. Темнота лесная.

Гнус моргнул.

– Дык… – осторожно начал он. – Дык а чего ж им не поверить-то было… Оно ж… того… Гром-то…

– А что гром? – Кормчий пожал плечами. – Гроза с полудня заходила, я её ещё на холмах учуял. Парило с утра, мошка пропала, тучи из-за водораздела пёрли – тут к гадалке не ходи. Я ж на воде живу, Гнус, мне погоду знать по должности положено: проморгаешь грозу – утонешь. Ну я и рассудил: раз гром всё одно будет – пусть гремит на моё слово, а не сам по себе. Подгадал, поорал в нужный момент. Делов-то.

– А… – Гнус поискал, за что уцепиться. – А молния? В сосну-то? Аккурат когда ты…

– А куда молнии в лесу бить, по-твоему? В деревья и бьёт, в какие повыше. Гроза в лесу – завсегда чего-нибудь расщепит, спроси хоть воеводу. – Кормчий усмехнулся. – Свезло, что близко ударило, не спорю. К слову пришлось. Но уж это, брат, не моя заслуга – это ихние боги промахнулись.

И он зашагал дальше, насвистывая.

А Гнус остался переваривать.

Оно, конечно, складно выходило. И про парило, и про мошку, и про тучи из-за водораздела – всё правда, сам вспомнил: парило, и мошка пропала, ещё дивился к полудню, чего это её нет… Складно. Кормчий завсегда складно объясняет, у него на всякое чудо своя мошка припасена.

Только вот чего Гнус знал твёрдо, и никакая мошка этого знания перешибить не могла. Он там был. Он видал, как темнело, когда Кормчий с НИМ разговаривал. Он чуял тот ветерок понизу, от которого душа в пятки. Он видал, как сгустилось вокруг Ярика, когда тот на шамана попёр, – видал, моргал, а оно не делось никуда. И гром ударил не «к слову». Гром ударил, когда Ярик спросил у неба: «А не ошибся ли я в тебе?» Спросил – и получил ответ. Тут же. Сразу. Такое «к слову» бывает раз в жизни, да и то не у людей.

Он покосился на Беса. Бес шёл рядом, мокрый, смирный, и глядел на спину Кормчего.

– Слыхал? – шёпотом спросил Гнус. – Грозу, говорит, учуял. Подгадал, говорит.

– Ага, – сказал Бес. – Подгадал.

– Думаешь… взаправду подгадал?

Бес помолчал. Дождь сеялся, сойка орала, впереди Брага ржал над чем-то с Волком.

– Я думаю, – сказал Бес медленно, – что нам с тобой, Гнус, дальше про то думать не надо. Он вон – не боится. Ему можно. А мы люди простые… – Он перекрестился, и тут же сплюнул через левое плечо. – Да уж. Жизни не видали, дикари лесные. Куда им.

И они переглянулись.

И оба поняли, что у обоих чуть не полные штаны, и оба никому про то не скажут, и оба до самой смерти будут помнить, как чернело небо над проклятым ельником и как гремел гром на голос их вожака.

А Ярик впереди насвистывал.