Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Гордята вскипел, не дав мне сесть.

– Явился!.. – Голос его скрипел, как несмазанная дверь, и дверь эту нынче рвало с петель. – Нет, вы поглядите на него! Ты что ж творишь-то, воевода, а⁈ Казну – черни! Сундук серебра – на площадь, толпе, не спросясь, не сказавшись, через нашу голову! Да в этом городе всякая гривна через эту горницу ходила! Всегда! А он – сундуками, при народе, как… как скоморох на торгу!

– Гордята, охолонь. – Я прошёл к лавке и сел на своё место, против сонного. – И посчитай, раз уж заговорили. Кому я то серебро отдал? Черни? Нет. Я его отдал в посад и в порт. Посад отстроится – с него тебе подать. Порт встал – через него твой же товар пойдёт. Я твой город тебе же отстроил, на чужое серебро, – а ты кричишь, будто я у тебя его из скрыни взял… Через год эта чернь тебе мой сундук вдвое вернёт торгом. И спасибо ведь не скажешь. Я тебя уже знаю.

– Спаси-ибо!.. – Гордята аж привстал. – Он ещё и спасиба ждёт! Да не в серебре дело, пойми ты, голова дубовая… не про то я!.. Порядок в дело! Всю жизнь всякое даяние городу – через братчину шло! Народ должен знать, от кого кормится!

– Вот и узнал.

Гордята поперхнулся. Румяный поспешил влезть в щель:

– Ты, гость дорогой, старика пойми, не серчай… Оно ж с непривычки. У нас ведь как заведено: всякое дело – чинно, через горницу, миром… А ты – раз, и на площади. Народ-то тебя теперь как… кхм… – он замялся, подбирая, – уж больно любит.

– Тем и хорош. – Я налил себе мёду из братины, не дожидаясь. – Любимому воеводе город помогает весело. Нелюбимому – со слезой и недоимкой. Тебе какой народ милей, боярин, – весёлый или который со слезой?

Румяный крякнул и заулыбался уже честно – против воли.

– Погодите, – тихо сказал сонный, не поворачивая головы, и перепалка кончилась.

Веки его поднялись. Глаза под ними стояли ясные, старые – и глядели на меня с любопытством, как глядят на зверя, которого думали купить щенком, а он за месяц перерос конуру.

– Будет вам серебро считать, – сказал сонный. – Отдал и отдал, его серебро… Мне тоже не по нраву, но и не сделаешь уже ничего. Он ведь не про серебро пришёл. Так, Кормчий? Ну. Говори, с чем пожаловал.

– Скажу. – Я поставил кружку. – Через пол месяца в Устье соберётся сход. Вся река. Города, погосты, торговые концы – все, кто на воде вес имеет. Рядить общий ряд будем: мыты, пути, разбой, меры да весы. Чтоб купец от верховий до низовий шёл по одному уговору, а не гадал у каждого плёса, кто там сидит и почём пустит… Верх я оповестил сам, покуда ходил, – верх нынче замирён весь, к слову, торгуйте вольно. А вниз по Молгве до глотки народ предупредить – ваша работа. Кого звать – сами знаете лучше меня, вы с ними торгуете.

Вот теперь тишина легла другая. Гордята сперва просто хлопал глазами – а потом до него дошло, и его подбросило:

– Он нам… Нет, вы слыхали⁈ Он нам ещё и указывает! В нашей горнице! Гонцов ему снаряжай, грамоты пиши!.. Да ты кто таков, чтоб братчине уроки давать⁈ Мы тебе не писцы твои, не…

– Дурень ты, Гордята, – сказал сонный.

Сказал без злости, устало. Похоже, что не впервые. И Гордята заглох.

– Ты не ори, а прикинь в голове выгоду. – Сонный поднял руку и стал загибать пальцы. – Сход – у нас будет. Стало быть, вся река – к нам пойдет. Всякий уговор на реке будет нашей грамотой писан и нашей печатью давлен. Кто реку созвал – к тому она и съехалась, а созвала её – братчина, коли гонцы наши… – Пальцы сжались в кулак. – Он тебе, дурню, стол головной на всю реку в руки суёт. А ты орёшь, что тебе тяжело нести.

Гордята сидел с открытым ртом. До старика потихоньку доходило.

И тут заговорил молчун.

– А скажи, воевода…

Голос у него был тихий и какой-то пустой. Румяный поперхнулся мёдом, а Гордятина шея хрустнула, так резко он повернул голову. За всё время, что я знал этих людей, человек у свечи сказал одну-единственную фразу. Про Глеба спросил тогда – что с князем будет.

Теперь он говорил второй раз в жизни.

– Сход – дело доброе, кто спорит… Только сочтём и другое, раз пошёл счёт. За короткое время пол реки уже под твоей рукой. Крутец со всей Глебовой землёй. Верх весь, слышим, замирён – до последнего плёса. Устье наше – грамотой да уговором, а всё ж под рукой… – Он повернул голову. Щека ушла в тень, глаз вышел на свет. – И вот ты зовёшь всю реку за один стол. Да только из-за такого стола испокон века выходит один хозяин. Кто зовёт – тот во главе и сидит… Нынче сход, старики. А к жатве – не княжение ли?

В горнице стало слышно, как сопит Путята.

Он не обвинял – в том и штука. Молчун просто рассуждал, очень умело выворачивая, поэтому каждое его слово казалось правдой, к которой не придерёшься. Я это на ус намотал и запомнил.

– Может, и княжение, – сказал я, глядя в тот глаз, что был на свету. – Тебя это пугает? Напрасно… Я вам не новую голову ставлю – я этот стол делаю головным на всей реке. Из-под ножей я вас вытаскивал не затем, чтоб забрать ваш город. А затем, чтоб через него потекло серебро со всех плёсов.

– Ну, и зачем ты решил наше серебро считать? – молчун чуть улыбнулся.– Затем, что вы мне будете строить лодьи, давать припас и помогать всей реке. Я не бессеребренник. Потому мне богатое Устье выгоднее, чем сгоревшее.

Я внимательно осмотрел стариков.

– Кто зовёт – тот во главе сидит, твоя правда. Только сидит он в вашем доме. Сход будет здесь… А коли Устью речная корона не по размеру – скажите сейчас, при всех. Скажете – соберу реку в Крутце. Она и в Крутец съедется, ей без разницы. Только тогда и мыт мимо вас пойдёт.

Молчун глядел на меня. Я – на него. Свеча трещала.

– Быть сходу, – сказал сонный.

Как гирю на весы положил: решено, кончен торг. Румяный шумно выдохнул и расцвёл, Гордята засопел уже по-хозяйски – постои, надо думать, считал, корма да что почём с приезжих. Путята у двери усмехнулся в бороду.

А молчун отвернулся к свече. И молчал до конца.

Только с порога я оглянулся и перехватил его задумчивый взгляд.

* * *

От братчины я отпустил своих домой.

– Идите к Третьяку, – сказал я Бесу с Рыжим на тёмной улице. – Я пройдусь. Подумать надо.

Бес поглядел на меня, на пустую улицу, опять на меня – телохранитель в нём поборолся с понятливым человеком, и понятливый победил. Ушли.

А я пошёл по Устью, куда ноги несли, и думал про пушки.

Задача стояла простая и погано нерешаемая. В Хлынове Микула и мужики делают мне пушки, а ставить их некуда. «Разящий» взял две. Может и больше, но тогда их придётся ставить уже на борта, а это значит что одновременно могут работать только три орудия. Учитывая количество пушек – это непозволительная роскошь.

Второго учана у нас нет и брать его пока неоткуда. Лодьи?.. Я перебирал в голове трофейный флот, борт за бортом. Глебова ходкая – узкая, верткая, отдача её положит на бок с первого выстрела. Вепрева большая – широка, да беспалубна: некуда ставить, а городить помост – задирать вес наверх, перевернёт на развороте… Струги, ушкуи – про них и думать смешно.

Устье жило свою суетливую жизнь. Стучали топоры на посаде, скрипели подводы с лесом, от рядов тянуло свежим хлебом. Народ меня узнавал. Мужики ломали шапки и уступали дорогу шире, чем надо. Бабы кланялись и подбирали детей ближе к подолу. Один дед у весовой избы застыл с поклоном так глубоко, что я успел пройти, а он всё стоял.

Боятся и слишком уважают. Вроде и правильно это, а всё ж таки идёшь по городу, который сам спас, – как по чужой палубе.

– Дяденька воевода… А правда, что ты гром в мешке носишь?

Я оглянулся.

Их было трое и прятались они за бочками у мыльни, откуда удобно смотреть и удобно удирать. Двое сразу присели, а третий остался стоять. Лет восьми мальчишка, белобрысый, уши торчком, на скуле ссадина, взгляд прямой. Из тех, кого вперёд посылают на спор.

– Врут, – сказал я. – Не в мешке. В бочонках.

Белобрысый обмер.

– А… а покажешь?

– Нельзя. Гром – он спит днём. Разбудишь – весь город заикаться будет.

За бочками зашуршало и прыснуло. Белобрысый поглядел на меня с недоверием, потом с восторгом.

– А я говорил! – заорал он своим. – Я ж говорил – он не кусается!.. Дяденька, а правда, что ты сома съел? Который с колокольню?

– Не всего. Половину. Вторую Бес доел – знаешь Беса? Вот. У него и спроси.

И всё. Пропал я.

Их стало пятеро, потом восемь, потом я сбился со счёта. Они выкатывались из проулков, как горох из мешка. Шли за мной, и рядом, и впереди спиной вперёд, и каждый орал своё: а гром – он живой?, а «Навь» – она сама плывёт, без вёсел, мамка сказывала?, а вильцы – они с хвостами?, а покажи саблю!, дурак, это не сабля, это топор, сам ты дурак!.. Взрослые по сторонам столбенели. Баба с коромыслом встала посреди улицы, как вкопанная, и вода у неё лилась через край вёдер. Двое плотников на срубе бросили тесать и глядели сверху, разинув рты, потому что страшный воевода, гроза реки, шёл по городу, облепленный детворой, как медведь пчёлами.

Пусть глядят. Дети – они чуют нутро. Их не обманешь ни грамотой, ни славой. Собаки и дети – лучшая разведка на свете.

– … а вот и не знаешь, где у нас раки с кулак! – Белобрысый – прозвали его, как выяснилось, Жучок, и это многое объясняло – уже распоряжался экскурсией. – А мы знаем! Показать? Тока это на отмели, за старыми мостками, там наша заводь! Айда, дяденька воевода! Там у нас и флот!

– Флот? – сказал я. – Ну, раз флот – веди. Флоты – это по моей части.

И меня повели.

Заводь у них была справная – за гнилыми мостками, ниже города, где берег выполаживался в песок. Тут ими было обжито всё. Кострище организовано, шалаш из старого паруса, вешала с пескариными снизками. А у самой воды стоял флот. Плотик из четырёх брёвен. Долблёнка-однодеревка, латаная чем попало. Ещё долблёнка, поменьше, с обломанным носом. И – я даже шаг придержал и всмотрелся – катамаран.

Две долблёнки стояли борт о борт, в локте друг от друга, и поперёк, через оба борта, были прикручены лозой две жерди. На жердях – щелястый настил. Вязка корявая, детская, лоза кое-где уже пополам, – но это был именно катамаран. Два корпуса под одной палубой.

– Это Санькино! – Жучок проследил мой взгляд и заторопился отдать должное. – Санька вязал, с братом! Во, он сам!.. Санька, иди сюда, не боись! Дяденька воевода флот глядит!

Санька оказался постарше прочих – лет двенадцати, крепенький, руки в ссадинах, глаза из-под чёлки волчонком. Этот вперёд не лез и восторгов не орал. Хозяин.

– Сам вязал? – спросил я.

– Ну. – Он шмыгнул носом. – С Гринькой.

– А почему две связал? Одной мало?

– Дык одна вертучая. – Санька поглядел на меня как на непонятливого. – С одной какая ловля: привстанешь острогу кинуть – она из-под тебя и уйдёт, наплаваешься… А с двух вязаных – хоть пляши. Мы с Гринькой вдвох встаём, с острогами, и хоть бы што. Она не шатается вовсе.

Не шатается. Вовсе. Никак.

– Погоди-ка, – сказал я.

И ступил с песка на настил.

Он скрипнул под сапогом. Я перенёс вес до конца. Потом качнулся вбок, нарочно, всем телом, – так, что однодеревку давно бы уже перевернуло к лешему.

Пара стояла.

Она даже не шелохнулась толком – повела бортами на палец и встала, как мостки. Два корпуса держали друг друга, и ширина меж ними работала лучше всякого балласта. Я стоял на связанных лозой долблёнках – а под подошвами у меня была палуба. Твёрдая орудийная палуба, которой не хватало моим пушкам.

Вот тогда до меня и дошло, что не лодья мне нужна.

Два корпуса. Мост между ними. И ставь на тот мост что хочешь – хоть пушку, хоть две, хоть кузню с наковальней: отдача уйдёт в разнос бортов. Перевернуть такую посудину – всё равно что перевернуть ворота. А развернуть на месте… правый борт гребёт, левый табанит…

– Дяденька воевода? – осторожно спросил Жучок. – Ты чего?

Я стоял на Санькиной паре и, кажется, улыбался во всю пасть.

– Добрая вязка, Санька, – сказал я. – Самая добрая на всей реке. Ты даже сам не знаешь, до чего добрая… – Я сошёл на песок. – Так. Ватага! Раков ваших я поглядел, флот принял. Теперь мой черёд. На «Нави» кто из вас бывал?

Стало очень тихо. Даже вода у отмели, по-моему, притихла.

– Ы… – сказал Жучок.

– Понятно. Значит, так. – Я повернулся к ивняку за мостками и набрал воздуху: – БЕ-Е-ЕС!!!

Над отмелью шарахнулись голуби. Ивняк постоял тихо, потом вздохнул, зашуршал – и выпустил Беса. Шёл он с недоеденным пирогом и со всем достоинством, какое можно сохранить, когда тебя выудили из кустов, как кота из погреба.

– Я тебя, помнится, домой отправлял, – сказал я.

– А я домой и шёл. – Бес откусил от пирога. – Кругами… Ты ж один пошёл думать. А ну как тебя думы одолеют? Кто отбивать будет?

Детвора глядела на него во все глаза. Из кустов, средь бела дня, вышел тот самый Бес, который полсома доел.

– Ладно, отбивальщик. – Спорить с ним было и лень, и не за что: службу нёс. – Гляди какое у нас пополнение. Ватага речная, полтора десятка душ, при своём флоте. Просятся на «Навь». Дуй за Гнусом, Клещу скажи – пусть готовит. Прокатим.

Что тут началось – того я описывать не возьмусь. Скажу одно: так не орали, по-моему, даже когда я сундук на площади открыл.

* * *

К «Нави» ватагу вели строем.

Строй, положим, был так себе – он визжал, толкался и наступал сам себе на пятки, – но Бес шёл впереди с таким лицом, будто ведёт полк на смотр, и требовал держать шаг. У сходней орава встала намертво.

– Это чего… – Жучок задрал голову на мачты и забыл закрыть рот. – Это нам… туда?..

– Туда, туда. – Гнус уже стоял наверху, у борта, и цвёл, как майский куст. Его я мог бы и не искать – он слышал такие дела за версту. – Заходи по одному, не толпись!.. Ноги вытирай! Тьфу, то есть не вытирай, босые ж… Ну заходи как есть!

Взошли. Сбились кучей у мачты, трогать ничего не смели – стояли и крутили головами, как галчата в гнезде: канаты, блоки, свернутые паруса, бочонки под рогожей у носа…

– Так, ватага. – Я вышел перед ними, и визг кончился сам. – Слушай сюда. Кататься возят мешки с репой. Вы – не мешки. Пойдёте командой, каждый при деле. Кто урок исполнит – тот, стало быть, на «Нави» ходил. Кто под ногами будет путаться – тот на «Нави» валялся. Разница ясна?

– Ясна-а!.. – грянуло вразнобой.

– Тогда разбор. Ты, ты и ты, кто покрепче, – к Бесу, на переднюю верёвку. Зовётся кливер-шкот, тянуть и травить по слову, самим не трогать. Вы двое – при Клеще, к швертам: глядеть, что он делает, подсоблять, куда покажет. Остальные – к Гнусу, палубная команда: что скажет, то и делать бегом… Жучок!

– Я!!! – Жучок вытянулся так, что аж привстал.

– На нос. Вперёдсмотрящим. Урок такой: глядеть вперёд и орать всё, что видишь на воде. Топляк, лодка, мель – орать сразу и громко. Сможешь громко?

По роже его было видно, что спрашивать Жучка, может ли он громко, – это как спрашивать реку, мокрая ли она.

– Санька.

Санька вздрогнул.

– Со мной. На корму, к потеси. – Я поглядел, как у него медленно, до ушей, доходит. – Руки у тебя правильные, вязку твою я видал. Поглядим, каков ты у правила.

Вот теперь он дошёл. Побелел, сглотнул – и пошёл за мной на корму такой походкой, будто ступал по церкви.

– Отдать концы! – Клещ на вымоле сбросил петли со столбов, взбежал по сходням, и сходни втянули. – Готово, Кормчий!

– Передний ставить!

Бес со своей троицей навалился, передний треугольник пополз по штагу вверх, забрал ветер – и «Навь» повела носом от вымола сама, без единого весла. По ораве прошёл общий судорожный вздох.

– Быка!.. Косой!

Захлопало, выбралось, встало. Ветер лёг во все три полотнища, палуба чуть накренилась – детвора вцепилась кто во что, – и «Навь» пошла. Против течения, наискось к ветру, набирая ход с каждым вздохом, и вода зажурчала вдоль бортов.

А ветер-то дул с низовий. Нам в скулу, почти в лоб.

Я оглянулся на город. Так и есть: берег останавливался. Плотники на посадских срубах бросили топоры. У вымолов копился народ. Корабль шёл против ветра без вёсел – на глазах у всего Устья, которое такое видало один раз, издали и в дыму.

– Дяденька воевода… – Санька стоял рядом с потесью и смотрел на паруса не отрываясь. – А… как? Ветер же ж навстречь. Так же ж не бывает. Никто так не ходит.

– Никто, – согласился я. – А мы ходим. Гляди сюда. – Я кивнул на грот. – Парус ветру не стенка. Парус ему – крыло. Ветер по нему течёт, как вода по лопасти, и тянет вбок. А шверт, – я кивнул на борт, где Клещ со своими подручными держал снасть, – вбок съезжать не даёт. Вот меж двух этих сил лодья и выжимается вперёд, наискосок. Как семечко из пальцев. Понял?

Санька помолчал, шевеля губами. Видно было, как оно у него укладывается.

– Наискосок… – сказал он. – А прямо супротив, стало быть, никак? Только змейкой?

– Только змейкой. Она галсом зовётся… И сейчас как раз будет поворот. Держись. – Я возвысил голос: – К повороту стоять!!! Шкоты – товьсь! Клещ – правый шверт!

– Товьсь!!! – заорали враз Бес, Гнус, Клещ – и следом, восторженным эхом, вся палубная команда.

– Поворот!!!

Я налёг на потесь. «Навь» покатилась носом через ветер – кливер захлопал, обвис, палуба пошла из крена в крен. Бесова троица с воплем перекинула шкот, полотнище щёлкнуло и забрало с другого борта, Клещ переставил шверты, – и лодья легла на новый галс, и пошла, пошла, родимая, уже другой скулой к ветру. На всё про всё – десяток вздохов.

Орава орала так, что с берега, наверно, думали – тонем.

– ТОПЛЯ-А-АК!!! – грянуло с носа страшным голосом. – СЛЕВА ТОПЛЯК, ДЯДЕНЬКА ВОЕВОДА-А-А!!! ЗДОРОВУ-УЩИЙ!!!

Топляк я слышал давно – он лежал в стороне, не на курсе, смирный, как бревно на печи. Но служба есть служба.

– Вижу! – крикнул я. – Добро, вперёдсмотрящий! Так и служи!

Жучок на носу раздулся от счастья до полной шарообразности.

А я стоял у потеси, вёл «Навь» галсами вверх по плёсу и слушал её – ладонью через правило. Чуял как лодья валится на повороте. Как виснет на швертах, кабы не они – сползла б под ветер боком. Как всё её узкое ладное тело держится на воде хитростью, натягом, вечным усилием – паруса против шверта, шверт против течения, я против потеси…

А Санькина пара у отмели стояла. Два корпуса, Кормчий. Два корпуса и мост.

– Санька. – Я подвинулся. – Становись. Держи, как я держал. Почуешь – она сама скажет, куда ей надо. Ты только не поддавайся.

Белый, торжественный Санька взялся за потесь и «Навь» чуть рыскнула, пробуя его, но он удержал.

Хозяйская косточка. Лет через десять забирать парня надо.

* * *

Ошвартовались как накатались и всё это время город простоял на берегу.

Сходили мои матросы на вымол уже командой. Жучок нёс себя как хоругвь, Санька шёл последним и всё оглядывался на потесь. У сходней их ждала толпа: мамки, тётки, зеваки в три ряда.

– Та-ак… – Я оглядел строй. – Команда урок исполнила. А после урока что положено?

– Подзатыльник, – со знанием дела сказал кто-то из палубных.

– После худого урока. А после доброго – корм. Гнус! Веди в корчму, какая получше. Столуемся.

Корчма стояла у торга. Она была просторная, под новой кровлей, и хозяин её, завидев, КТО валит в дверь, сперва обмер, потом просиял, потом обмер обратно, потому что следом за мной втекало полтора десятка босой мелюзги, а за ней Бес с Гнусом.

– Сдвигай столы, хозяин, – сказал я. – Сбитня на всех, горячего. Пирогов – какие есть, и чтоб с рыбой были, горячего неси, что есть. Мёду не надо, команде не по чину. И себе налей, за счёт казны. У тебя нынче торговый день, каких не бывало.

Расселись и заняли пол-корчмы. Мужики по углам глядели во все глаза.

Гвалт стоял отменный. Обсуждали поворот – «а как оно ка-ак хлопнет!», – топляк, который с каждым пересказом рос и уже показывал из воды зубы. Санькино стояние у потеси, отчего сам Санька молчал и светился. Гнус завладел дальним концом стола и травил про сомов – судя по тому, как мелюзга там перестала жевать, сомы у него уже глотали лодки целиком.

– Дяденька воевода. – Жучок отвалился от кружки и вытер губы во всю ширь рукава. – А вот скажи. Вот у тебя гром. А на кого ты его наставишь теперь? Глеба-то уже… тово.

– Есть на кого, – сказал я. – Ниже по реке всякого добра хватает.

– А гром у тебя на «Разящем» стоит, да? Мы видали – горбы под рогожей! Два горба! – Жучок для верности показал два пальца. – А на «Нави» пошто нет?

– «Навь» его не снесёт. Она лёгкая, вертучая. Гром – он тяжёлый, да ещё и толкается, когда говорит. Её с него на бок повалит.

– А-а… – Жучок покивал с полным пониманием. – Как Гринька с однодеревки. Он с неё острогу кинул, а она его – буль!

Стол заржал. Гринька, конопатый, покраснел:

– Дык она вертучая была!.. Мы после с Санькой пару и связали! С пары кидай – хоть обеими руками! Она ж не шатается!.. – И, осмелев от сбитня, выдал главное: – Дяденька воевода, а ты б себе тоже пару связал! Как наша, тока большую! Из двух лодей! И ставь свой гром скока влезет – она ж не перевернётся, ей неможно!

За столом стало тихо. Мелюзга ждала, что воевода засмеётся.

А воевода сидел со сбитнем в руке и не смеялся.

Санька – вот кто не выдержал первым. Он вскинул глаза, поглядел на меня поверх кружки и сказал негромко:

– А ведь ты об том ещё у нас на заводи думал. Я видал. Ты на пару ступил, покачал её – и стоишь, и щеришься… Я ещё подумал: чего это он щерится на нашу лоханку.

Умный, зараза. Точно заберу.

– Думал, – сказал я. – И додумал. Спасибо вашей заводи… Так что запоминайте этот день, ватага. Нынче вы не просто на «Нави» ходили. Нынче вы… – я поглядел на их рожи, перемазанные сбитнем, – впрочем, после узнаете, чего нынче. Как по реке пойдёт – вспомните.

– Чего пойдёт⁈ – взвыл Жучок. – Дяденька воевода, ну чего пойдё-от⁈

– Гром узнаешь. – Я допил и встал. – Он у меня громкий… Всё, команда. По домам, пока мамки за вами с хворостиной не пришли. Хозяин! Вот за постой. – Я положил серебро, от которого у хозяина остановилось лицо. – И вот ещё что. Ватага эта будет к тебе забегать. Сбитень им – за мой счёт, покуда серебро не выйдет. А выйдет – скажешь Радко в рядах, он добавит.

Что мне орали вслед – того я пересказывать не стану, а то возгоржусь.

Домой, к Третьякову двору, я шёл уже в сумерках, и в голове у меня – впервые за много дней – было просторно. Задача, что с утра стояла поперёк, легла в чертёж. Два корпуса. Мост меж ними. Мачта на мост, пушки на нос и корму, гребцы по внешним бортам… Оставалось воплотить – а для этого предстоял разговор, который простым не будет.

Щукаря я нашёл во дворе – он сидел на чурбаке у поленницы, строгал что-то. Поднял голову. Поглядел на меня.

И лицо у него сделалось несчастным.

– Так, – сказал Щукарь.

– Щукарь. Я знаю, что мы сделаем с пушками и кораблём.

– Не-е… – Он отложил ножик и заозирался, ища свидетелей. – Не-не-не. Мужики!.. Вы гляньте на рожу его! Я ж как чуял, ещё с утра ёкнуло!.. Он же опять удумал! Опять, всё – пропали!.. – Он обречённо вздохнул и вперился в меня из-под бровей: – Ну. Сказывай, ирод. Чего вязать будем?

– Две лодьи, Щукарь. В одну.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Поглядел на поленницу, будто прикидывая, чем сподручнее меня приложить.

И сказал только одно:

– Ох, грехи мои-и…

* * *

Привет, дорогие)

Вот и наступил момент, когда главы пойдут через день, но вы не унывайте. Впереди интересный враг и новые задачи для Ярика.