Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

Утро мы встречали в корчме у торга – той самой, где я когда-то поил сбитнем детскую ватагу.

С тех пор хозяин при виде меня всякий раз молодел лицом лет на десять. Торговля его с того дня пошла в гору, потому что пол-Устья ходило теперь сюда поглядеть, за каким столом сидел Кормчий. А сегодня ему повезло вдвойне – Кормчий сидел живьём, со всей своей страшной свитой, и мирно дул на сбитень.

Свита завтракала. Рыжий ел кашу – вторую миску, по-моему, или уже третью. Бес катал в пальцах ложку и лениво переругивался через зал – потому что в дальнем углу, за длинным столом, сидело моё речное пополнение в полном составе: Жучок со всей командой. Перед каждым стояла яичница.

– … а я говорю – вперёдсмотрящему двойная положена! – доказывал Жучок хозяину, который завис над ними с сомнением на лице. – Спроси хоть у дяденьки Беса! Бес, скажи!

– Положена, – важно подтвердил Бес. – По речному уставу. А палубной команде – по полторы.

– А устав кто писал? – сощурился хозяин.

– Я и писал, – сказал Бес.

Хозяин поглядел на меня. Я кивнул: пиши на меня. Хозяин просиял и понёс ораве хлеба – от себя, для ровного счёта.

– Разбалуешь ты флот, Голова, – сказал Волк, отхлёбывая. – Они уже яичницу по уставу требуют. Дальше что? Жалованье?

– Дальше – вырастут, – сказал я. – И вспомнят, кто их кормил… Ладно. Слушайте, братцы, пока едите. Подобьём, что имеем.

А имели мы, если считать честно, вот что.

Самострелы – заказаны. Соточка с гаком встанет к совету, остальное седмицей позже. Кольчуги – пойдут вдогонку. Спарка – вяжется. Вчера на закате приходил Щукарь, и по тому, КАК он ругался, я понял, что дело идёт хорошо. Дед ругался вдохновенно. Он орал, что бимсы, то бишь поперечные балки, ему привезли кривые, что Клещ с Бугаем тянут найтов, как бабы бельевую верёвку, что Хвощ с Кутырём мешают ему работать, размечая свои орудийные места, и что ежели Кутырь ещё раз скажет «а можно ствол на пядь левее» – то он, Щукарь, в этот ствол Кутыря и зарядит. Потом дед выпил ковш кваса, сказал «а вообче – ладная выходит зверюга, страшенная» – и ушёл довольный.

И медицина теперь – будет. Вот это, к слову, никто из моих пока не понял, а понять им это надо.

– Гнус, – сказал я. – Вот скажи. Вчера у деда – мы чем занимались, по-твоему?

– Знамо чем. – Гнус пожал плечами. – Торговлю затевали. Лавки, зелья, серебро лопатой… Доброе дело, я разве спорю? Только, – он покосился на меня хитро, – я так смекаю, Голова, ты ж не корысти ради. Ты ж чего-то опять удумал, я ж тебя знаю.

– Войну я удумал, Гнус. Ту же самую войну… Вот гляди. – Я отодвинул кружку. – Болт – боевой припас? Припас. А вот тебе в деле плечо просекли. Промыли основой, зашили, через седмицу ты в строю. А не промыли – через седмицу ты в горячке орёшь, а через две мы тебя закапываем и ищем, кем тебя заменить. Только заменить некем – люди на реке дороже серебра, я вам говорил… Так что зелья дедовы – это тот же припас. Раненый, который вернулся в строй, – самый дешёвый боец на свете, потому что он уже выучен.

Стол притих. Бес перестал катать ложку.

– А я-то думал… – Гнус поскрёб затылок. – А оно вона как. Стало быть, и настойки эти – в поход пойдут?

– Первым же грузом. На каждую лодью – короб поставим, в котором будут основа для промывки, зубная настойка, желудочная, вываренные тряпицы… И приставлю к коробу человека, чтоб выучил, что за чем. – Я поглядел на Гнуса.

– А серебро? – Волк глядел на меня поверх кружки, прищурясь. – Лавки твои, серники, зелья – это ж всё не к этому походу. Это ж годами расти будет… К чему счёт ведёшь, Кормчий?

– К тому, что Лобановы сундуки – кончаются. – Я сказал это спокойно, и стол перестал жевать. – Первый город взял. Второй в дорогу ушёл. Третий вон – уже тает пока заказы делаем, и к совету от него дно останется… А война жрёт серебро хуже огня. Эта война – ладно, на эту хватит. А следующая? А та, что за ней? Река длинная, я вам говорил… Вот на то и лавки. Казна должна сама себя кормить – тогда воюй хоть двадцать лет. А чужим серебром воевать – это как чужим веслом грести: до первой мели.

– А на Холопьем торгу, – медленно сказал Бес, и глаза у него сделались нехорошие, – к межени серебра соберётся – горой. Скупщики ж с юга с казной придут. Людей покупать… Так, Голова?

– Так, Бес. Чужое серебро, на чужой беде копленное. – Я допил сбитень. – Его и возьмём. И будет оно наше – и беда наша с ним расплатится… Но то к межени. А нынче у нас дело поближе. Помните, я кожевнику…

Договорить мне не дали.

Дверь корчмы грохнула, и в неё влетел расхристанный, сияющий Радко, с шапкой в кулаке.

– Батюшка!!! Тут ты! А я по всему торгу!.. – Он подлетел к столу, плюхнулся на край лавки, сгрёб мою кружку, допил остатки сбитня и затараторил: – Докладаю! Дед – всё! Дед готов! Ты слушай, слушай. Он же ночью медника поднял! Ночью! С постели! Тот думал – пожар, а этот ему: неси олово, паяй чашу!.. К свету крышка стояла, к заутрене дед уже гнал, а как первую чистую взял – заорал на всю башню так, что соседи за ворота повыскакивали! В исподнем! Думали – режут!.. А он стоит в окне, склянку держит и орёт: ГОРИТ! СИНИМ! НАЧИСТО!.. – Радко перевёл дух. – Я к нему сунулся – а он меня выгнал. Иди, говорит, отсюда, торгаш, у меня работа, я всю жизнь ждал… Сидит теперь, гонит и с кубом разговаривает. Ласково так. Как с конём.

Стол лежал. Даже Рыжий отставил кашу.

– А сам куда несёшься? – спросил я.

– Дык к Фомке! – Радко вскочил и нахлобучил шапку. – К Фомке, батюшка, как уговорено, – про дорогу, про мыт, про всё! Он с утра в амбарах, я нарочно пораньше!.. Всё, побёг!

И вылетел, едва не снеся хозяина с подносом.

– Вот же ж человек, – с уважением сказал Гнус. – С утра – как ошпаренный, к вечеру – как ошпаренный… Когда жрёт – непонятно.

– На бегу, – сказал Волк. – Я видал… Ну, Кормчий? Ты про кожевника начал – договаривай. Чего ты ему тогда посулил-то, хитрую сбрую какую-то?

– Хитрую, Волк. Очень хитрую. – Я отодвинул пустую кружку и оглядел стол. – А ну, сдвиньтесь ближе. Сейчас мы с вами будем придумывать вещь, которой ещё не было.

– Только зайду издали… Горшки наши громовые все видали. Здоровые, тяжёлые, к делу их коробом подносят, с рук на руки передают. А я хочу сделать горшочки малые. С кулак величиной. Чтобы в ладонь ложился, как яблоко, и чтобы боец нёс на себе три-четыре штуки – перед абордажем в толпу кинуть, ну или на стену перед тем как лезть туда, или в помещение какое, где ждут уже.

– Стой, – сказал Волк.

Он поставил кружку, и по лицу его было видно, что я наступил на что-то его собственное, давнее.

– Стой, Кормчий. А ведь я про это думал. Ей-богу, думал – ещё под Городцом. Я тогда прикинул, что вот здоровые есть, а малые можно ли сделать? Подумал так – и бросил. Решил, что нельзя, видать. Что гром в малом горшке не живёт. Ты же делаешь большие – стало быть, так и надо.

– Живёт гром в малом, Волк. Ещё как живёт. Малый горшок лодью не потопит, зато на чужой палубе, в свалке, когда борт к борту, – кинул под ноги ихнему строю, и строя нет. Пахому закажу, как в Хлынов пойдём. А что сам додумался – запомни за собой. Я всегда говорил, что у тебя на войну добрая голова.

Волк усмехнулся, однако видно было – доволен.

– А теперь задачка вам всем, – сказал я. – Вот боец. При нём три – четыре малых горшка, серники, зуб огненный, болты к самострелу, нож запасной, перевязка. Идёт на дело на лагерь вражеский, ну или на сцепку. Где он всё это носить будет?

Стол задумался.

– Дык в мешке, – сказал Гнус. – Где же ещё.

– Хорошо, в мешке. А теперь вспоминай купца бусурманского, как брали. Ты через борт сигаешь, под тобой вода, на тебя оттуда рогатиной тычут. Долетел, устоял – и тут тебе горшок понадобился. Что делать станешь? Мешок с горба снимать? Узел зубами развязывать?

– Не… – Гнус поскрёб затылок. – Не поспею я… Ну, тогда за пазуху!

– Три глиняных горшка за пазуху, – сказал Бес. – И сигай через борт. Не долетишь до чужой палубы – об свою же снасть переломаешься. Даже врагу работы не оставишь.

– Тьфу на тебя, каркуша!

– На гайтан, как зуб носим? – предложил Волк и сам же поморщился. – Нет, не то. Зуб – он лёгкий, костяной, и то в сцепке болтается, за всё цепляет. А яблоко это на шее… На бегу по зубам бить будет. За пояс затыкать – вывалится при первом прыжке. Ремешком приматывать – пока отмотаешь, тебя три раза стопчут…

И пошло по кругу. Мешок, пазуха, гайтан, ремень – и на каждом круге они сами себя били по рукам. Тут не поспеешь, там разобьёшь, здесь вывалится. Всё их привычное ношение – нож в ножнах, тул у бедра, кошель на поясе, зуб на шее, прочее в мешке – под новый груз не годилось никак. И они упирались в это лбами, честно и всё злее.

– Да что же такое, – Волк пристукнул ладонью. – Выходит, некуда его деть, горшок твой малый? Выходит, всё едино коробом возить, а в дело – в руке, по одному?

– Выходит так. Если носить по-старому. – Я поднялся из-за стола. – А мы будем по-новому. Глядите и запоминайте, показывать буду на себе.

Стол развернулся ко мне. Даже Жучкова ватага в углу привстала над своей яичницей.

– Первое – пояс. – Я провёл ладонью по ремню. – Шире вашего вдвое, кожа двойная. Второе – лямки: два ремня от пояса вверх, через плечи, на спине крестом. Третье – на том кресте, сзади, своя опора, потому что туда спинной груз вешается… И вот теперь главное, мужики. Груз – не в одном месте. Груз размазан по всему телу, каждой вещи своё гнездо. – Ладонь пошла по местам, и стол следил за ней, не дыша. – Болты – на боку: рука упала, взяла, зарядила. Горшки – в малых сумках, на груди, каждый в своём гнезде с клапаном. Рванул – и он в ладони, и глядеть не надо. Серники, трут, зуб – в сухом вощёном кармане тут же, у сердца. Так огонь всегда при тебе. Склянка с основой да тряпица скаткой – на правом боку. Посекли – сам обмыл, сам замотал, дальше воюешь. Топорику петля на правом. И всё прижато. Всё подогнано. Прыгнул через борт – ничего не грохнуло, не съехало. Плечи несут, пояс держит, спина своё везёт. А руки, – я развёл пустыми ладонями, – руки свободные.

Я договорил и сел.

А Волк стоял.

Он поднялся где-то на середине – я и не заметил когда – и теперь стоял, глядел на меня, а руки его сами, без хозяина, ходили по собственному ремню. Трогали. Вешали невидимое. Срывали. Губы шевелились: он шёл на сцепку – прямо здесь, посреди корчмы, сигал через борт, рвал горшок с груди, кидал, – и по глазам было видно каждый шаг этого боя.

– Я в железе сызмальства хожу. Как топор держать – учили. Как щит носить, как сулицу метать – учили… А этому никто. Понимаешь? Никто и никогда. Мы же на сцепку как ходим: нож тут, тул там, остальное – кучей у мачты, и в свалке к той куче не пробьёшься… Я на бусурманском купце, вот при всех скажу, – я тогда фитиль запалить не мог. Огниво на гайтане, а он под кольчугой съехал, рву его, зубами рву, но куда там!.. – Он рубанул воздух ладонью. – А тут – всё по местам. Как у Микулы в кузне: рука упала – инструмент взяла. Ну и задумка, Кормчий. Вот это ты только что жизнь мне облегчил.

– Лучше и я не скажу, – согласился я.

– Погодьте! – Гнуса распирало давно, и теперь прорвало. – А про главное-то! Пожрать! Вот вы ржать приготовились, а я дело говорю: битва – она когда кончится, никому не ведомо! С утра началось, к вечеру ты голодный, руки трясутся – какая с тебя война на пустое брюхо⁈

Стол набрал воздуху – и не заржал. Потому что я поднял руку.

– А ведь дело говорит.

Гнус, приготовившийся обороняться, поперхнулся.

– Голодный боец – полбойца. Потому сумку сделаем на пояснице. Чтоб руку протянул сухарь зацепил и в рот. И баклага при ней. Вода в деле нужнее еды… Так что запоминай, Гнус: эта сумка – твоя придумка. Так людям и скажем.

– Моя?.. – Гнус обвёл стол взглядом, ожидая подвоха. Подвоха не было. И его начало раздувать. – Моя придумка! Слыхал, Бес⁈ Ты ржал – а сумка Гнусова! Так и звать будут!

– Это ж надо, – сказал Бес с чувством. – Всю жизнь человек мечтал прославиться. И вот. Сумкой.

– Завидуй молча!

– Теперь из чего шьём, и это последнее. – Я прихлопнул балаган ладонью. – Кожа пойдёт на ремни да на окантовку, и всё, потому что кожи на три сотни бойцов не напасёшься, разоримся. Гнёзда и сумки сделаем из толстого полотна, в два слоя, воском пропитать. Воду держит не хуже кожи, цена – грош, порвалось – любая баба за вечер зашьёт… И гнёзда съёмные: вешаешь на сбрую, что делу надо. Стрелку – болтов вдвое и никаких горшков. Абордажному – горшки да топорик. Одна сбруя на всякую войну.

Волк взял кружку, обнаружил, что пустая, и поставил обратно.

– Кормчий. Я гром видал. Паруса косые видал. Видал, как ты князей на бочонки сажаешь… И вот чем ты меня доконал. Ремнями с кармашками.

– Не ремнями, Волк. Тем, что за ними стоит… Ну? К кожевнику?

– К кожевнику. – Волк поднялся. – Только сперва на двор. Я свою снасть на стол выложу, всю, как в дело хожу. Разложим рядком, приладим, что куда. И кроить будете на мне.

– Э! – оскорбился Бес. – А образцовая стать у нас чья?

– А сцепка у нас чья? – отрезал Волк. – На мне кроить. Я в этой сбруе первым на чужой борт пойду – стало быть, мне и мерка.

И вышел первым, на ходу прикидывая пальцами по поясу.

– Слыхал? – шепнул Гнус Бесу. – Первым пойдёт. Это он так сказал – или взаправду?

– Взаправду, – сказал Бес. – Теперь его от чужого борта не оттащишь. Кармашки ему обновлять надо.

* * *

Кожевный ряд стоял через улицу от плотницкого – сырьё возят одними подводами, вот ремёсла и селятся кустами. Так что шли мы знакомой дорогой, и с плотницких дворов нам махали.

– Батюшка воевода! – Векша восседал верхом на новом бревне, будто со вчерашнего дня и не слезал. – Ложа режем! Три десятка хоть нынче принимай! Мальцы на древках сидят – стон стоит!

– К вечеру пришлю принять. Стругайте.

– А торговаться будете? – с надеждой спросил Векша, отыскав глазами Гнуса.

– Не буду я с тобой торговаться, – угрюмо отозвался Гнус. – С тобой торговаться – что с подушкой драться. Сраму больше, чем толку.

Векша мелко засмеялся и застучал теслом дальше, довольный до ушей.

Кожевный ряд узнавался носом раньше, чем глазами. Вдоль улицы сохли на рамах кожи, у ворот стояли подводы, и весь ряд жил своим неспешным делом – тут не гремело, как у кузнецов, тут скребли, мяли и тянули.

А от средних ворот уже спешил Нежила – на ходу стягивая фартук.

– Батюшка!.. – Он поклонился и распахнул ворота одним движением, всем телом сразу. – Дождался! Я, веришь ли, всякое утро с того дня жду. Жена смеётся: ты, говорит, как девка на выданье, всё в окно глядишь… Заходи! И люди твои пусть заходят, места хватит.

Двор у старшого был рабочий: навесы, рамы, чаны с дубовым настоем, длинный верстак под окном. Я кивнул Волку. Волк подошёл к верстаку, развязал принесённый свёрток и стал выкладывать свою снасть. Пояс с ножом. Тул с болтами. Кошель с огнивом. Зуб на гайтане, топорик, баклажку, заплечный мешок. Выложил рядком и отступил.

Нежила поглядел на снасть. Потом на меня.

– Чинить? – спросил он с сомнением. – Дак целое всё…

– Не чинить. Слушай и гляди на доску, рисовать буду.

И я стал рисовать углём. Пояс – широкий, двойной кожи. Лямки от него через плечи, крестом на спине. Опора на кресте. И гнёзда по всей сбруе: болы торчком, горшки на груди по лямкам, каждый в своём гнезде с клапаном, сухой карман под огонь, склянка с тряпицей на боку, петля топорику, сзади сухарная сумка и баклага. Рисовал и рассказывал что где висит, почему именно там, как рвётся одной рукой.

Нежила слушал молча. Сперва с готовностью на лице. Потом готовность с лица сошла, и осталось на нём одно внимание. Въехал, наконец-то.

– Хомут, – сказал он вдруг.

– Чего?

– Хомут, говорю. – Он не отрывал глаз от доски. – Отчего конь гору везёт? Оттого что хомутом вес ему по плечам разложен. На шею весь вес ему повесь – удавишь коня… А ты получается человека хомутуешь. Наоборот только: не человек везёт – на человеке едет. – Он поцокал языком. – И пряжками, стало быть, подгоняешь, как чересседельник…

И замолчал – как отрезало. Взял с верстака Волков пояс, повертел. Отложил. Подошёл к Волку вплотную, бесцеремонно приложил ремень ему через плечо, натянул, поглядел. Волк открыл было рот, но я качнул головой: стой смирно. Волк остался стоять, а Нежила закружил вокруг него, бормоча себе под нос на своём цеховом наречии:

– … шлейку сюда… крест на лопатках свести, подушечку войлочную подложить, чтоб не резало… тул перевесить, он у тебя на бедре болтается, как ботало, – его жесткой петлёй, стоймя… горшочное гнездо – обшить понизу, зевом чтоб стояло… клеванец, не пуговка, пуговка в мокрых пальцах – тьфу… – Он отступил на шаг, сощурился на Волка, как на недошитый хомут, зашёл сзади, потянул невидимый ремень на лопатках. – … а сумку заднюю – во всю ширь, плоско, в потничок её, в потничок…

Волк стоял посреди двора, обвешанный одним настоящим поясом и десятком воображаемых ремней, и на лице его боролись оскорблённое достоинство с любопытством. Любопытство побеждало.

А к воротам тем временем подтягивался ряд. По одному, по двое – кожемяки бросали чаны и подходили поглядеть на невиданное дело. Старшой ихний молча кружит вокруг воеводина десятника и обвешивает его воздухом. Переговаривались вполголоса:

– Чегой-то он его?..

– Тихо ты. Кроит.

– Чего кроит-то? Голого?

– Отойди, сказано. Не видишь – думает человек.

Наконец Нежила остановился. Вынырнул – глаза у него были пьяные, как у человека, которого разбудили посреди лучшего сна.

– Батюшка, – сказал он. – Прости, увлёкся… Сошью. Такое – сошью, и знаешь, что скажу? Это шить ПРОСТО. Тут ни седельной луки, ни хитрого шва – ремни да сумки, всякий мой подмастерье потянет… – Он помялся и договорил с мастеровой честностью: – Мудрёного тут – только придумать. А придумывать, вишь, не нам досталось.

– Каждому своё, – сказал я. – Теперь уговор, старшой, слушай. Первое: образец. Кроишь на нём, – кивок на Волка, – Наденет, побегает, попрыгает – что вскроется, перешьёшь. Второе: вся сбруя на пряжках, пояс пряжкой, лямки пряжками. Подтянул-отпустил, чтобы села хоть на него, хоть вон на Гнуса. Потому шьёте все одинаковые, по образцу, безо всяких мерок. Как образец встанет – закажу три сотни. Всем рядом шейте, баб на сумки нанимай. Часть серебра наперёд дам.

По ряду за воротами прошёл вздох. Про кузнечный задаток тут, ясное дело, слыхали.

– И третье. Покуда мои не одеты – шьёшь мне одному, и про заказ молчок: упряжь-де воеводе ладим, и вся недолга. А как моих одену… – я подождал, чтоб дошло до всех, до задних в том числе, – шей кому хочешь. Хоть боярам, хоть князьям, на всю реку. Одно помни и людям сказывай: у кого первого такая сбруя была.

Нежила поклонился.

– По рукам, батюшка. До срока – ни петельки на сторону, вот те крест при всём ряде… Мужики, слыхали⁈ – Он развернулся к своим, и голос его окреп до старшинского. – Топи чаны, готовь ремённую! Сафрон – за войлоком! Бабам скажите – полотно будет, шить будем!.. – И снова мне, уже на бегу: – А десятника твоего, батюшка, ты мне на весь день отдай. Я на нём живом подгонять буду.

– Забирай, – сказал я.

– Э! – возмутился Волк.

– Служба, – хмыкнул я.

Уходили мы под нарастающий гул – ряд за нашими спинами уже делил работу, и кто-то орал про ремённую кожу, что лучшая у Сафрона, а Сафрон орал, что у него на ремённую свои планы… Знакомая песня. Так теперь пел весь город: кузнецы, плотники, кожемяки, дедова башня на Каменном, стапель в порту. Я слушал этот гул и думал, что вот так, наверное, и звучит война – за месяц до того, как загремит.

– Слыхал, чего сказал? – Волк шагал рядом, мрачный. – На весь день. Живьём. Подгонять он на мне будет…

– Потерпишь. Зато первым на реке сбрую наденешь.

– Первым… – Волк помолчал. И не выдержал: – А горшочные гнёзда – их три или четыре ставить? Я вот иду и думаю: четыре – не тяжко ли на грудь? А три – не мало ли?..

– Вот на тебе и проверим.

– То-то и оно, – сказал Волк довольным голосом.

Глава 21

«Навь» бежала вниз ходко, как застоявшаяся лошадь.

Ветер пришёл с верховьев, и бил в корму, раздувая все три паруса. Я стоял на потеси. Вёсла лежали вдоль бортов, гребцы дремали на банках, вода сама несла нас домой. Чистая струя, знакомые мели по левой руке, у коряги впереди стоит жирный сом и настороженно шевелит усами. Живи, хозяин. Не до тебя нынче.

После Устья с его торгами, кузнецами, чужими рожами с утра до ночи – река казалась прибранной горницей. Потому хотелось молчать.

У мачты зашуршала рогожа. Из-под неё задом выполз Гнус с коробом в обнимку, уселся на тюк и поднял крышку.

– Так, – сказал он строго. – Считаем. Дюжина, другая… – Палец его запрыгал по рядам. – Бес! Тут пряника не хватает! Верхний ряд початый!

– Знамо дело, – отозвался Бес. Он сидел на тюке с полотном и плёл из ремешка хитрую косицу. – Ты его вчера съел.

– Я⁈

– Ты. На закате. Сидел вон там, за парусом, спиной ко всем. А потом пол рожи твоей бесстыжей в меду было.

Гребцы заржали. Гнус провёл по подбородку ладонью.

– Это я его проверял, – заявил он с достоинством. – Один пряник из каждого короба купец обязан пробовать. А ну как они отсырели? Привезём детям кислое – вот стыд-то будет.

– И как?

– Не отсырели, – вздохнул Гнус с сожалением. – Добрые пряники. Хоть снова проверяй.

– Крышку закрой, – сказал я с кормы. – Проверяльщик. Как знал, что пряников с запасом надо брать.

Груз лежал по всему днищу, увязанный, и укрытый рогожами. Тут были и первые дуги для самострелов с кузнечной улицы. Вязанки дубовых лож от Векши. Поверх крупа, соль, воск. Нужда, как всегда, по списку.

А вот дальше начиналось то, чего я в Хлынов не возил ещё ни разу.

Пряники печатные. Ленты, платки. Ткань на одёжку. Клещи хитрого устьинского боя Микуле: такие сам не скуёшь, покуда не увидишь. Тесло Дубине, свёрла. Пахому – заморская полива (эмаль для посуды), пусть глядит и ругается. Наверху, обёрнутая в вощёную кожу, ехала стопа пергамента – Никодиму для Книги. В общем, инструмента разного вёз нашим мастерам.

Сколько хожу в Хлынов, столько вожу туда жизнь по строкам: железо, соль, зелейный припас, иглы раны шить. Каждая строка – чтоб не сдохнуть. А нынче половина груза была такая, без которой выжить-то можно, но именно выжить, а не жить. А ведь пора бы и жить начать.

– Чему лыбишься, Голова? – Бес глядел поверх плетения.

– Домой едем.

– А. – Он кивнул, будто я всё исчерпал, и вернулся к ремешку.

Впереди замаячил перекат – вода там шла рябью, со злым шёпотом. Я повёл потесь, «Навь» накренилась и покатилась к правому берегу. Под ладонью развернулось дно: гряда камней поперёк, в ней ворота шириной в два корпуса, а в воротах, у самого входа, висел здоровенный, свежий топляк. Его тут раньше не было. Я взял ещё правее, пропуская утопленника по борту. Чёрный ствол проплыл в сажени, ворочаясь в струе, как дохлый сом.

– Во даёт, – сказал кто-то из молодых гребцов вполголоса. – Да как он его углядел-то? Воды ж не видать.

– Кормчий не глядит, – зевнул Брага с баковой банки, который со скуки учил молодых жизни. – Кормчий слушает. Ты вот ухом хлопаешь, а он – слушает. Оттого он на потеси, а ты на весле.

Перекат ушёл за корму. Думалось на ходу хорошо, а думал я всю дорогу от Устья про две вещи.

Первую принёс Радко.

Он явился накануне отхода, уже в сумерках, и по его роже я сразу понял, дело серьёзное. Обычный Радко вкатывался во двор колобком, с узелком пирогов и новостями про всех разом. Этот Радко пришёл один, сел на лавку, сложил руки на коленях и тихо заговорил.

– Поговорил я с людьми, Кормчий. По крупице собирал, вот те крест, по крупице – а крупицы-то в горсть собрались, и горсть эта мне не нравится. Мыт в Глотке подняли. На четверть подняли! Ты когда такое слыхал, чтоб посреди года? Мыт от веку по осени меняют, это ж всякий знает, а тут – на тебе, плати.

– Может, воевода ихний на новые городни собирает?

– Может, и на городни, – Радко покивал, соглашаясь, и тут же замотал головой, не соглашаясь. – Только ты дальше слушай, дальше чуднее пойдёт. Досмотр теперь не под самыми стенами идёт, как от веку шло. Очередь отогнали вниз, на плёс, за добрый перестрел: стой у берега, жди, покуда свистнут, а свистят, когда им вздумается. Фомка – ну, Фомка, с солью который, я тебе про него говорил, он три дня как оттуда, – Фомка на том плёсе ночь стоял и ещё полдня. И вот он мне, батюшка, божится, что к правому берегу нынче не сунься вовсе. А там же стоянка вековая, там все пристают – переночевать, каши сварить, дровец на берегу собрать. А нынче вдоль всего берега вешки набиты, и лодка караульная ходит. Фомка по привычке сунулся – так его шуганули. Он до сих пор плюётся.

– А на караулах кто? Старые?

– Вот! – Радко вскинул палец и даже привстал. – В самую серёдку спрашиваешь, батюшка! Нету старых! Старых-то мытарей всякий купец наперечёт знал: этот мёд берёт, тот шуткой берёт, с этим про рыбалку поговори – он тебе лишка простит. Люди были, с людьми жить можно. А нынче стоят чужие – молодые, злые, глядят волком, разговоров не разговаривают и серебро, батюшка, НЕ БЕРУТ. – Он произнёс это с таким ужасом, будто рассказывал про упырей. – Ты понимаешь, куда мир катится? Мытарь мзду не берёт!

– Понимаю, – сказал я. – Крепко их, стало быть, держат. Что ещё?

– Ещё возы. С верхов идут возы, лес везут и камень, и возят не первый день. И последнее скажу, самое мне непонятное. – Радко придвинулся и зашептал совсем тихо. – Фомка на том плёсе ночевал, так вот он божится, что всю ночь по протокам лодчонки шастали. Малые, лёгкие, туда-сюда, туда-сюда – и без огней. Купцу что, купец заснул да забыл. А я вот сижу который вечер и думаю: чего доброму человеку ночью в протоках делать-то, без огня? Я, батюшка, доброго дела такого придумать не смог. А ты?

– И я не смогу, – сказал я. – Потому что доброго там нет.

Он ушёл затемно, а я остался сидеть над его горстью крупиц, и крупицы эти складывались сами, без моей помощи. По отдельности всякая – купеческая докука, тьфу и растереть. А вместе выходила картина, и картина выходила такая, что Глотку готовят к штурму. Там, внизу, сидит кто-то неглупый, и этот кто-то слышал про гром с верховьев. Грома он не видал ни разу, но строил против него так, будто видал.

Умник этот отодвигает чужие глаза подальше от городен, закрывает берега, с которых удобно глядеть и мерить, возит камень на валы и пускает ночные дозоры по протокам – по тем самым протокам, которыми я мог бы пойти. Я поймал себя на том, что уважаю этого человека заранее, и отметил себе, что это дурной признак. Когда начинаешь уважать врага до знакомства, значит, нутро уже посчитало то, чего голова ещё признавать не хочет.

Так что выходит даже хуже, чем я предполагал. Встать за перестрел и разнести её в щепки, как мы разносили Глебовы заставы, нам не дадут, потому что нас там ждут и готовятся именно к этому. Лезть нахрапом – умыться кровью. Оставить Глотку за спиной и идти дальше, на Холопий торг, тоже нельзя – это всё равно что уйти из дому и дверь не запереть. Задачка выходила интересная: взять крепость, которую строят против тебя и людей не положить.

Вот эту задачку я и катал в голове который день. Были у меня мыслишки как такое провернуть, но без разведки соваться смысла нет.

Вторая вещь, о которой я просто вспоминал, лежала ближе, в дне пути за кормой, на высоком берегу. С ней как раз было покончено, оттого и думалось о ней легко. Я имею ввиду Яр и оставленную там гридь под ротой.

Третьяк ждал нас у мостков, и видно было, что дозорный его углядел наши паруса загодя. Стоял он так же прямо, по-строевому, седая борода, рубец через бровь. Только за его спиной всё было уже не то. Тын подлатали свежим лесом, вышку подняли заново – а над воротами, на древке мотался чёрный флаг. Сшитый из чего нашлось, кривоватый, но чёрный. Третьяк проследил мой взгляд, и ни он, ни я ничего не сказали – а оба всё поняли. Так и договорились.

– Роту держали, – сказал он вместо здравствуйте. – Глебовых не было ни одного. Думаю, и не будет уже. Ихние, кто уцелел, нынче по лесам сидят и в сторону реки не глядят. А вот снизу, Кормчий, двое приходили. Купцами сказались, товар показали – соль да горшки. Пропустил. А вслед поглядел и призадумался. Гребут вразнобой, посудину держат криво. Купцы, которые всю жизнь на воде, так не гребут.

– Куда пошли?

– Вверх пошли. А через день скатились обратно, и уже не приставали – мимо прошли, ходко так. Рожи я запомнил. Понадобится – узнаю.

Снизу. Купцами сказались, а грести не умеют. Выходит, что разведка.

Слово своё я исполнил там же, у мостков. Объявил – кто хочет в мою гридь – шаг вперёд. Шагнуло больше половины, и всё молодые. Первым вышел Пятой – тот самый чернявый, злой, что тогда целовал крест последним и долго тёр губы рукавом. Я ему это припомнил вслух: мол, не ты ли у нас крестом брезговал? Он поглядел на меня исподлобья, набычился, но глаз не отвёл.

– Брезговал, – сказал он. – Потому что клялся человеку которого не знал. А ты слово сдержал. Глеба разбил, реку под руку взял. Стало быть, и моему слову при тебе цена будет. Бери, не пожалеешь.

Сходили в тот же день и наверх, на Кунью речку, благо подниматься туда всего ничего. Городок встретил нас воем. С берега увидали чёрные плащи на палубе и решили, что идём жечь. Бабы метались по дворам, тащили детей в погреба, кто-то гнал корову в лес. На пустой пристани остался один дед с багром – стоял, выставив своё оружие перед собой, и тряс бородой, готовый оборонять городок от всего моего войска. Такого деда грех было не уважить, потому я сошёл первым.

Жечь мы никого не стали, разумеется. Вдове Судислава я оставил двор и прокорм – воевать с бабой, у которой мужа уже взяла река, чести нет никакой. Доглядом посадил третьяковских ветеранов, тех, кто захотел на земле остаться. Старшим над ними встал однорукий Сувор. Тихий мужик, въедливый, из тех, что в каждую щель заглянет и всякую недостачу носом выроет. Свои своего примут легче, чем чужака с реки, – а мне там верный глаз нужен.

Перед самым отходом Гнус отпросился поглядеть на южан в подвале – его с того боя разбирало любопытство, что же за люди такие, которых картечь не доучила. Вылез он оттуда задумчивый и долго скрёб в затылке.

– Сидят, – доложил он наконец. – Отъелись на казённой каше, гладкие сделались – что твои коты у богатой вдовы. Я вошёл, так они мне хором кланяться стали, всем подвалом. А старшой ихний, представляешь, по-нашему насобачился! Говорит: передай, мол, начальнику – мы люди честные, воевать умеем, кормят тут сытно, обиды не терпим. Одна, говорит, беда: скучно. Зернь просил. Кости игральные.

– А ты что?

– А я что. Я говорю: начальник придёт – всё решит, он у нас страсть какой решительный. – Гнус покосился на меня и подъехал ближе. – Слышь, Кормчий. А ведь полтора десятка сабель у нас даром кашу едят. Сабли справные. Может, их того… к делу приставить?